Утро задалось с самого начала хорошее. Солнце брызнуло в окно пучком света и разогнало полчища снов, готовых вот-вот мне присниться. В этом сне я собираю землянику: сижу на полянке, а она сама ко мне в туесок забирается. А в этом – я лезу на высокую гору без страховки и альпинистского снаряжения и не падаю. В этом – плыву в океане вместе с китами, как бы я их предводитель. Жаль, что они мне так и не приснились, ведь я проснулась. Меня разбудило солнце.

Я заметила, что в доме половички лежат криво, будто кто-то тут ночью бродил и топтался неуклюже. Теперь Сашка. Он иногда походил на медвежонка, когда задумывался. А о чем он думает? Может, стихи сочиняет? Да нет… Сашка? Стихи? Быть того не может. Скорее, спит на ходу с открытыми глазами. Это ближе к истине. Пока я так рассуждала сама с собой, стукнула входная калитка, и в горницу из сеней ворвался Михаил. Я не успела ничего сообразить, как он юркнул в мою кровать и, натянув одеяло под подбородок, с наслаждением протянул:

– Как же у тебя хорошо!

Я успела только рот открыть и подумать, что вовремя проснулась и встала. Спасибо за это солнышку. А то был бы конфуз.

Он поспешил ответить на мой ещё не заданный, но заранее возмущенный вопрос:

– А как ещё? Там к тебе, между прочим, какая-то тётка идет, а я в холодных сенях на сундуке в неудобной позе сплю. Что она подумает? – Он всё это говорил с закрытыми глазами, словно досматривал мои сны и боялся их спугнуть. – Так, всё! Рот закрыла и лицу придала приятное выражение. Все разговоры потом – я спать хочу, – не очень вежливо распорядился он.

Я удивилась: как он мог видеть моё выражение, ведь он на меня не смотрел? Да, лицо было именно таким, как он сказал. Не восторгаться же мне этой выходкой!

– Михаил, что это значит? Объясни, – потребовала я.

– Объясняю, – ответил мне сонный недовольный голос. – В данном случае я не Михаил, а твой командир. Выпроводи эту тётку побыстрее и сюда не пускай – мы с Саньком только под утро вернулись. А мне скоро на службу. Это приказ!

Если приказ, то ладно. Только теперь я обратила внимание на настойчивый, но негромкий стук в дверь. Я вышла в сени и открыла. Настойчивой гостьей оказалась Иринкина мать тётя Зоя. Она была чем-то сильно напугана. Волосы выбились из-под платка и торчали в разные стороны, один конец фартука заткнут за пояс, а на ногах – разные калоши. Не здороваясь, она с порога у меня спросила:

– Твой дома? – не дожидаясь ответа, отодвинула меня и ринулась в горницу.

Михаил уже спокойно спал, умаялся, наверное. Это я всю ночь отдыхала, а они где-то бродили по неведомым дорожкам, рискуя своей жизнью. Судьба у них такая. А я ещё накинулась на него, что в мою кровать залез. Значит, так надо было. Ни один полицай в сенях спать не будет, тем более унтер-офицер.

Вдруг тетя Зоя кинулась с причитаниями на колени перед кроватью и, схватив свесившуюся руку спящего, принялась её целовать:

– Миленький, голубчик, спаси мою дочу! Выручи её и спаси!

Михаил нехотя проснулся, но не сразу понял, чего от него хотят. Он пытался вырвать свою руку из крепких материнских объятий, но у него это плохо получалось. Тётя Зоя крепко вцепилась в него.

– Что вы смотрите? Сдайте эту женщину в полицию! – наконец раздраженно вскричал он. – Неужели вы не видите, что она ненормальная!

– Она тебе руку целует, почтение оказывает, – не удержалась я от колкости.

– Сейчас целует, а потом укусит, делай после этого уколы в живот от бешенства.

– Миленький господин, бей меня, бей, только спаси мою дочку, – завывала тётя Зоя, выставив на обозрение двухлитровую бутыль с полупрозрачной жидкостью.

Михаил окончательно проснулся. Он изобразил страдальческое лицо, будто к нему каждое утро верюгой устремлялись ходатаи со всех концов земли. Хотя на моей памяти это был первый случай, чтобы его кто-то о чем-то просил.

– Я похож на алкоголика, чтобы самогонку жрать? Для информации: предпочитаю бургундское тысяча восемьсот двенадцатого года.

– Да где ж его взять, это бурунское? – по-простому удивилась просительница и несколько оживилась хоть какой-то реакции. – Оно, поди, прокисло давно, сколь стояло-то, а этот самогон свеженький, вчерашний, собственного выгона.

– Ладно. Что хочешь, тётка-соседка? Говори и проваливай! А не то пристрелю тебя на задворках, чтобы спать не мешала.

Тётя Зоя вытерла свободным концом фартука слезы и наконец встала с колен. Она сложила руки в просительном положении и запричитала:

– Девку мою, Иринку, забрали. В Германию проклятущую хотят угнать, ироды. Загибнет она там. Освободи её. А я хоть каждый день тебе самогонку буду носить. Подмогни, а?

У неё было лицо, полное отчаяния и надежды, но даже при таких обстоятельствах Михаил съязвил:

– Я такой же ирод, как они. Чего ты ко мне пришла? А самогонку я не пью. Ты бы мне ещё махорку предложила.

– Если надо, я и махорку найду и принесу, – засуетилась тётя Зоя. – Ты-то чего молчишь? Подруга ведь твоя, – толкнула меня в бок.

– Уберите её от меня! – взмолился Михаил, скорчив недовольную гримасу.

Его оскорбляло, что кому-то в голову пришла мысль, что он, такой весь из себя франт, может крутить козью ножку и дымить самосадом.

Я поспешила вмешаться, хоть и подругой стала только сегодня утром:

– Михаил, вызволи Иринку. А то мне совсем не с кем общаться будет.

Заспанный Сашка высунул голову из кухни:

– Иринку в Германию? Чего тут думать? Надо спасать!

– Если мне не дадите поспать один час, я тут всё разнесу, – медленно, чеканя каждое слово, произнес Михаил, а потом угрожающе вскричал: – Где мой пистолет?

Я поспешила выпроводить соседку из дома, от греха подальше, пообещав, что доведу дело Иринкиного избавления до конца. Мне хотелось хоть кого-то спасти, если не самой, то при моем содействии. Да и кроме Иринки я ни с кем особенно не общалась. А иногда хотелось по-девчачьи поболтать, ни на кого не оглядываясь. Но, к сожалению, даже с ней я не могла быть откровенной.

Подождав ровно час, я разбудила спящего.

– Как же здесь сладко спится… – потянулся он, не желая подниматься. – Давай поменяемся: я останусь здесь, – на мой удивленный взгляд последовало предложение, – а ты будешь спать на сундуке в холодных сенях с пауками на стенах и пугающими стуками в ночной тишине.

Он произнес это немного зловеще, как из страшного фильма, сел, свесив ноги с кровати, сладко позевывая и прикрывая рот рукой.

– А почему ты в брюках? – возмутилась я, пожалев свою только что поменянную постель, ведь неизвестно, на каком грязном пеньке он сидит, когда с Сашкой по лесам шатается.

В ответ он вогнал меня в краску:

– У нас не те отношения, чтобы я к тебе в кровать в исподнем лез. Так понятней? По-хорошему, ты должна быть либо рядом со мной, либо в сенях на сундуке. Или в холодной бане. Иначе какой я фашист? Джентльменов среди них ещё не встречал. Может, не повезло, конечно. Эх, прокололся, – огорчился он.

– ?!!

– Сапоги в сенях остались.

– Ну и что?

– Я же по избе не босиком хожу. Надеюсь, не заметила. А тётку жалко.

– Ты спасешь Иринку?

– Куда ж я денусь. Не пропадать же девчонке. Но лучше бы это от тебя прозвучало. А то получается, я Робин Гуд – заступник всем сирым и убогим. В мое амплуа это не входит. Легко погореть можно. Скажешь, что еле меня уговорила. Лады? – Я в ответ кивнула. – И приготовь закуски к этому дивному вонючему напитку. Пойду менять Иринку на бутылку.

– Можно я туда плюну? – хмуро буркнул Сашка.

– Хорошая мысль. Свежая. Кстати, к тебе вопрос, – повернул к нему голову Михаил: – Откуда такой интерес к соседской девочке? – Сашка сделал попытку выскочить из дома, но его остановил окрик: – Стоять! Я допрос не закончил.

Он покорно остановился, держась за ручку двери.

– Шуры-муры в рабочее время? Кто разрешил?

– Это не в рабочее, а в выходной.

– Я тебе такой выходной устрою… После него сразу в больничку отправишься с дальнейшим курортно-санаторным лечением.

– Не надо санаторий. Мне суровый сибирский климат больше для здоровья подходит. Пойду дров наколю или тебе оставить?

– Я те оставлю! Дерзишь? Будешь марш-бросок с вязанкой бежать! – заугрожал Михаил, ища глазами, чем бы в него запустить, жалея о забытых в сенях сапогах.

Но Сашки уже и след простыл. Он всегда умел покидать место, угрожающее его спокойствию, быстро и незаметно. Профессионал!

Через десять минут Михаил с бутылкой самогона и закуской, завернутой в старую газету, отправился в полицейский участок – «подкупать иродов». А ещё через час снова заявилась тётя Зоя, со счастливой улыбкой на лице. Она принесла махорки и солидный кусок сала. Откуда только? Ведь свиней у них на памяти не водилось. Хотя самогонка та ещё валюта, на неё много чего купить можно. Если раньше она недовольна была нашим общением с дочкой, то сейчас смотрела на это совсем по-другому, даже в подружки записала. Как быстро меняется у людей мнение!

Она ушла, и в доме стало тихо. Вдруг мне так захотелось почитать! Давно не было такой возможности. Я порылась в тёткином шкафу и извлекла на свет книгу Гоголя. Открыла – «Вечера на хуторе близ Диканьки». Интересное название. Увлеклась сразу мистическими историями. Хорошо, что это только писательские выдумки. Тихо в доме. Только слышно, как странички шелестят. Вдруг слышу какой-то шорох, что-то упало или уронил кто. А я знаю, что я дома одна, даже кота нет.

Стало страшно. Вместе с Гоголем я отправилась на кухню – никого. Снова звук. Из сеней, определила я. После прочитанного стало не по себе. Но я решила разузнать, что же это так меня напугало. Собравшись с духом, я тихонько приоткрыла дверь, самую малость, и тут заметила, как что-то чёрное бьётся и мечется по всем углам. Мистика! Вот они, книжные сюжеты, вырвавшиеся наружу. А я думала, что сказки читаю, а оказалось жизненные истории.

Присмотрелась – и отлегло от сердца: это какая-то чёрная птица, то ли скворец, то ли галчонок, то ли стриж. Наверное, всё же галчонок.

Как он только смог проникнуть в узкую щель приоткрытой двери? Залететь-то он залетел, а вот вылететь… Страшно ему, наверное, оказаться в запертом помещёнии, а выход найти не может, только отчаянно бьётся о стекло.

Я с сожалением смотрела на его метания, но зайти и выпустить его – мне страшно. Вдруг он в дом залетит, что я тогда буду делать? Или на меня кинется?

Вспомнила недавно рассказанный случай, как на Лизу бросалась ворона, прямо в волосы запускала свои птичьи лапки. Пришла наша местная модница в госпиталь вся всклокоченная и злая, чем немало меня, да и остальных, повеселила. А теперь вот моя очередь. Правильно говорят, что если будешь другого осуждать, то его беды к тебе и перейдут.

Но птичку, а это наверняка был подросток, было жалко. Тогда я решила вооружиться. Я надела ватник с выдранными местами клоками, которым укрывали картошку в погребе, чтобы не померзла, тёткины очки, чтобы защитить глаза, сверху на голову тоже набросила старую кофту – это если птица на меня кинется, – взяла в руки веник. Готова! Смотрю, галчонок где-то уже спрятался и затих.

Присмотрелась – надо перед боем разведку провести на местности. Оказывается, он облюбовал полку под потолком, где за занавесочкой корзинки стоят, коробки всякие – вот туда он и залез. Наверное, уже как бы свыкся со своей ролью пленника.

Я с опаской вышла в сени, быстренько приоткрыла входную дверь пошире и шмыгнула назад. Но галчонок не оценил мой благородный поступок. Он и не собирался улетать! Облюбовав плетеную корзинку, он устроился на послеобеденный отдых. Видимо, тут понравилось. Он издал какие-то звуки: то ли звал кого-то, то ли сообщал, что это моё место, здесь я буду жить всю зиму. Ни первый, ни второй вариант мне не понравились.

У меня из-за этого разрушились планы на классику. Меня же Гоголь ждет. Но не могу же я покинуть свой наблюдательный пункт. Еще бы, тут такие события разворачиваются!

Смотрю, ещё какая-то птица покружила у окна, потом залетела и вылетела быстро. А галчонок продолжал хозяйничать у меня на полках, как будто не замечал спасительной открытый двери. То в корзинку залезет, то пошурует по коробам. Но второй раз я не решилась зайти – буду ждать своих мужчин. Кто-нибудь из них придёт и освободит меня от тревог, а галчонка от нечаянных уз.

Ну и кто из нас заложник? «Нахальный птиц», который не собирается улетать из моего жилья, или я, которая боится выйти на свою территорию и прогнать его?

То он ходит по корзинке, то залетит на веревочку, где висит занавеска, то какие-то вещи выкидывает и по-хозяйски поглядывает с полки.

Мне кажется, ему там понравилось. Сидит этот галчонок, как на наблюдательном пункте или на башне сторожевой, и не хочет покидать моё жилище.

Я начинаю терять терпение. Мне хочется закричать ему: «Это мой дом! Если я захочу завезти живность, то лучше заведу кота, чем какую-то наглую птицу».

Нахлынули воспоминания о домашнем питомце с необычной кличкой Сардинка. Он прожил у нас 15 лет. Всю свою долгую кошачью жизнь он защищал дом от незваных гостей, а иногда устраивал поединки именно с такими вот пернатыми неприятелями, которые проникали к нам. И тогда в комнатах начиналась настоящая борьба.

Победителем всегда выходил кот – настоящий охотник. Иногда нам удавалось спасти пернатого гостя из лап нашего пушистика. Не всегда это оканчивалось для птицы благополучно, временами кот всё-таки удовлетворял свой охотничий инстинкт.

Когда он гонялся за залетной птицей, то был страшен. Он издавал такие жуткие звуки, как будто это тигр вышел на охоту. Я не решалась вмешиваться в эту битву. Женщина – слабое существо, оправдывала я себя, она боится собак, птиц, мышей. Для этого нужны мужчины, чтобы защищать нас от всяких опасностей. Я с трепетом ждала чьего-то вмешательства в исход поединка, притаившись в укромном уголке.

Нашего кота звали Сардинка, а взрослые ругали его, когда напакостит, «собака злая». Наверное, для кота обиднее оскорбления придумать сложно.

Был он у нас с характером злым, свободолюбивым и неласковым. Иногда позволял себя гладить: разляжется перед вошедшим в дом, подставив своё пузико для телячьих нежностей. Когда надоедало, вставал и уходил. Даже на коленях сидел только по своему желанию и то недолго. Характерный был кот. Любил белое. Стоит листочку упасть на пол – кот тут же садится на него. Да и сам он был серо-белым. Когда обижался, усаживался спиной к нам, желательно на беленькое, демонстрируя всем своим видом неудовольствие. Тот кот давно умер. А тёткин вечно шлялся где-то по своим кошачьим делам. Нас он принимал за квартирантов, которые ему платят кормежкой, поэтому и ласки от него было на грош.

Прошло два часа, а мой гость даже и не думал уходить. Может, он решил, что это я – гость, маячу за стеклом, и ждал, когда уйду?

Опять подал голос и, на мою досаду, на выступающий козырек крыльца прилетела ещё одна такая птица, но побольше и, видимо, постарше. Посидев и осмотревшись, она спокойно залетела в сени, потопталась по верёвочке, села с ним рядом и исчезла в корзинке.

Прекрасно! Теперь у меня уже два оккупанта! Но это ещё не конец истории. Вскоре на том же козырьке появилась третья птичка. «Нет, ну вы издеваетесь?!» – хотелось мне крикнуть, но птицы глупые, русского языка не понимают. Она тоже залетела ко мне и – уф! – тут же вылетела, а то бы к концу дня у меня была бы целая стая. Неужели у нас так хорошо?

Я поняла, что с моим гостем. Он решил устроить здесь зимовку, звал сородичей, но места не покидал: такое уютное гнёздышко могли занять другие, тогда кукуй на берёзе всю зиму или отправляйся в теплые края. Вот он это тепленькое место и держал.

Наконец стукнула калитка, и вскоре распахнулась входная дверь. На пороге застыл Михаил. Он какое-то время молчал, всматриваясь в меня, и недоверчиво спросил:

– Это точно ты?

Я торопливо сдернула с головы кофту и согласно закивала в ответ.

– Что случилось? – настороженно поинтересовался он.

– Вот, – показала я на галчонка. – Улетать не хочет.

– Сейчас прогоню. Я-то подумал, ты голубятню решила устроить. Только с птичками промахнулась.

Михаил распахнул дверь пошире, вставив палку враспор, и, схватив первую попавшуюся ветошь, принялся выгонять непрошеного квартиранта. Тот шумно протестовал против выселения, хлопал крыльями и возмущенно покрикивал, но всё же под напором мужской силы с огорчением вылетел из «насиженного гнезда». Михаил тут же захлопнул дверь, а я облегченно вздохнула.

– Может, тебе парик прикупить, раз причесываться не любишь? – участливо спросил он.

Я ужаснулась: кофту-то с головы сорвать успела, а вот прическа… Я поспешно метнулась к зеркалу. О, ужас! Вид был такой, будто та, Лизина ворона, старательно потопталась на моей голове.

– Ты зря волнуешься, тебе идет. В лохматых женщинах есть что-то дикое, необузданное, первозданное, – перечислял он с явным удовольствием. – Именно таких красоток пропускали в пещёру вперед. Саблезубый тигр сначала каменел, потом пугался и выметывался из нагретого местечка. Всё! Хата свободна! Даже за квартиру платить не надо.

Как бы ни было мне обидно, но лучше не спорить, не перечить и не возмущаться, иначе пещёрная тема затянулась бы на полчаса минимум. Главное, чтобы до возвращения Сашки он вволю натешился надо мной. Мне и от одного несладко, а от двоих-то вообще убежишь.

– Хорошо, что ты раньше пришёл, птенца освободил, – как можно более ровно сказала я.

– Да, хорошо. Ты прости, что не сразу тебя узнал. – Он пытался сдерживаться, но губы его дергались в беззвучном танце. – Я в современной моде не очень разбираюсь. Не думал, что сейчас такое… носят.

И тут он не выдержал. Он смеялся так, что даже крышечка на заварном чайничке стала вздрагивать. Кроме «прости меня, дурака» он ничего не мог выговорить. Глядя на него, и мне самой стала смешно. Я поставила себя на его место. Приходишь домой, ничего не подозреваешь, а тут тебя такая чучела встречает. Именно «чучела», потому что женского рода-племени. Оказывается, с пещёрных времен такая мода на лохматых прижилась.

Просмеявшись, он пытался пояснить, почему пришёл раньше:

– А я чего-то вдруг внезапно заскучал по дому, по тебе. Дай, думаю, заскочу. И ведь не зря! Сердце подсказало, что помощь моя нужна. Ты даже не представляешь, как я люблю сюда приходить. Ты встречаешь всегда такая разная, неожиданная, иногда неопознаваемая. С овсянкой тоже хорошо получилось, – и опять закатился, насмешник, вспоминая мой очередной конфуз.

Я нахмурилась и, вероятно, надула губы бантиком. Всё чаще взгляды мои обращались к венику как орудию усмирения. Он заметил и прекратил.

– Всё. Прости. Больше не буду. Наташка, ты даже не представляешь, какая ты милая. В любом образе.