Я неторопливо шла по улице рядом с тропинкой. Мне нравилось, когда босые ноги утопают в мягкой траве, как будто идешь по персидскому ковру. Свисающие тонкие веточки берез легонько похлопывали меня по лицу. Я шла и невольно улыбалась утреннему солнцу. Или оно мне улыбалось. Просто оттого, что сегодня кому-то выпало на долю немного радости. Рядом с чужим счастьем и самой хорошо и немного грустно, что у тебя его нет.

– Чи-ирик! – послышалось откуда-то сверху.

Это мне? Я подняла голову и увидела говорливого господинчика в пестром сюртуке. Это был воробей. Он смешно подпрыгивал на ветке, задорно чирикая. При этом он поворачивал голову то в одну, то в другую сторону, словно ища зрителей, а потом театрально раскланивался, выставив вверх свой хвостик лопаточкой.

Я остановилась, чтобы узнать, для кого старается этот артист? А вот и разгадка. На соседнем дереве сидела упитанная воробьиха. Воробей вспорхнул и, перелетев с одного дерева на другое, пристроился на ветке рядом с ней. Та, перебирая своими цепкими лапками, недовольно отодвинулась, всем своим видом показывая, что не очень-то интересуется кавалером. А сама искоса поглядывала на ухажёра.

Я так и не узнала, чем закончилось это свидание. Знакомый голос заставил меня вздрогнуть:

– Интересно, ты около каждого дерева с птичкой останавливаешься? Тогда понятно, почему у тебя дорога с работы домой занимает два часа.

Я растерялась. Сразу вспомнилось из детства: «Высоко сижу, далеко гляжу».

– Я забегала к подруге, чтобы…

– Об этом дома, – прервал он и, взяв меня за локоть, вернул на тропинку.

Подгоняемая шутливыми угрозами отдавить пятки, я терялась в догадках: зачем так срочно ему понадобилась, что он вышел навстречу? Удастся ли соснуть после ночной смены хотя бы часика два или три? Скорее всего, нет.

Когда мы пришли домой и оказались за закрытыми воротами, Михаил напомнил:

– По поводу подруги…

И уселся на пенек для рубки дров напротив меня.

– Я заходила к ней, чтобы поздравить со свадьбой, – ответила на одном дыхании, понимая, что ему это покажется глупым.

Он недоуменно сдвинул брови.

– Не понял: ты издеваешься или кому-то так здорово приспичило?

– Что плохого в том, что люди поженились?

– Ну конечно, – с деланым воодушевлением согласился Михаил, – сейчас самое время. И место, главное, подходящее. Между нами, девочками, они в немецкой комендатуре расписывались?

Похоже, на эту тему он мог бы сказать ещё много.

– Он инвалид. – Я произнесла это очень тихо, но Михаил сразу изменился в лице, сошла показная веселость. – У него руки нет. Правой.

– Зачем он ей… такой? Сначала, не подумав, замуж выскочит из жалости. А потом будет попрекать всю жизнь. Или выбросит, как сломанную мебель. Не хотел бы я оказаться на его месте.

Он отвернулся, давая понять, что потерял к разговору интерес. У меня перехватило дыхание от его слов. Я подскочила к нему и возмущенно затеребила за рукав.

– Как ты можешь так говорить?! Если любишь, не всё ли равно, сколько у него рук?

Он, не поворачиваясь, продолжал:

– Конечно, руки в семейной жизни не главное, но одной он много не заработает. А женщине нужны шубки, сапожки, сережки… Я это уже проходил. – Он помолчал. – А любовь – это редкий дар. Любить ещё уметь надо.

Меня его слова оскорбили. Я искренне считала, что ни одно даже самое красивое платье не принесет счастья. Счастье заключается в нас самих, а любовь за наряды не купишь. Я не сомневалась, что надо обязательно кого-то любить, иначе дни проходят зря, и с жаром произнесла:

– Я умею.

И тут же стушевалась. Михаил посмотрел на меня с любопытством:

– Ой ли? Кто научил-то? Краснопогонник, что ли?

– И совсем не смешно, – оборвала его и упрямо продолжила: – Когда любишь, всё равно, сколько у человека рук. Любовь – это когда за другого душа болит. А за инвалида-то и вдвойне страдает. Любят не тело, а душу. Душу! – пыталась ему втолковать. – Человек не может сохранить у тела молодость и красоту, а у души может!

Я с победным видом смотрела на Михаила, удивляясь, как можно не знать таких простых вещей.

– Вот ты, оказывается, как… – произнес он задумчиво. – Не ожидал… Только жаль, если ты будешь думать по-другому, когда повзрослеешь, – и резко сменил тон: – Тебе на сон два часа. Поедешь со мной.

Я всё же хотела закончить начатый разговор, но Михаил предупреждающе уточнил:

– Уже час и пятьдесят девять минут.

После этих слов я поспешила к своей расшитой васильками подушке, свидетельнице снов и девичьих слез. Уснула как убитая.

Ровно через час и пятьдесят девять минут мы «тащились» по шоссейной дороге по направлению к лесу. По мнению Михаила, ехать – это жать на всю катушку, а со скоростью восемьдесят километров в час можно только подкрадываться.

При выезде из города я с грустью подумала, как сильно за последнее время разрослось кладбище. Казалось, оно окружало городок со всех сторон своими тайными захоронениями. Хотелось скорее вырваться оттуда, как из капкана, на волю, на простор.

Вдоль дороги вытянулись в ниточку деревья защитной полосы снегозадержания, как очередь за хлебом. А в небе – облака, как белые пышные плюшки расположились на голубом противне. С каким бы удовольствием я сейчас схрумкала хрустящую пшеничную булочку! У меня даже под ложечкой засосало и что-то призывно заурчало в животе.

Я с надеждой покосилась на узелок в люльке, заботливо приготовленный Сашкой. По-моему, пора посмотреть, что там.

Я дотянулась рукой до узелка, прижала его к груди и стала развязывать зубами. Запахло хлебом и чем-то кисловатым. Это же моченые яблоки! Прекрасный завтрак. Наверное, Михаил специально ехал потише, чтобы дать мне возможность перекусить на ходу.

Я неторопливо жевала и смотрела по сторонам. Кустарник вдоль дороги застыл богатырскими валунами, а одинокие деревья совсем как жирафы, что бродят по саванне, не обращая на нас никакого внимания. Грустно было смотреть на заброшенные поля, завоеванные прилегающим лесом. Будто местные жители толпой вышли кого-то встречать, а любопытные маленькие пушистые сосенки выбежали вперед и остановились, оглядываясь на взрослых.

– Аппетитно хрустишь. Дай попробовать, – попросил Михаил и предупредил: – Только если я повернусь, мы разобьемся.

Я попыталась просунуть яблоко под его рукой, но, не видя лица, тыкала яблоком куда попало. Наконец-то откусив солидный кусок, Михаил с удовольствием протянул:

– М-м-м… Вкуснотища! Сама что ли мочила?

– Нет, тётка. Я не умею.

– Дай ещё.

Я придвинулась поближе. Одной рукой обхватила его за шею, а другой поднесла яблоко, треть которого исчезла сразу. Дожевывая остатки (в руке у меня осталась только веточка), Михаил вдруг предложил:

– Хочешь порулить?

– А у меня получится?

– Конечно, руки у тебя сильные. Как обнимешь, аж сердце заходится.

Я сразу убрала руки и, насупившись, раздумывала, что бы значили его слова. Но тут мотоцикл подскочил на кочке, и я вцепилась в ремень Михаила.

Мы свернули с дороги в лес. Через несколько минут, оставив мотоцикл в кустах орешника, пошли пешком. Мне всегда нравился лес. Он напоминал многоэтажный дом. Макушки деревьев – это крыша, ветки – верхние этажи – занимают птицы и белки, средние – кустарники. А на нижнем, цокольном этаже, вовсю кишит жизнь. Если прислушаться, то в траве что-то шкворчит, шуршит и стрекочет.

Михаил остановился.

– Ровно через пять минут пойдёшь за мной, дойдёшь до развилки и свернёшь налево.

Я послушно кивнула головой, но спохватилась:

– У меня же часов нет.

– Теперь будут. – Он достал из кармана и протянул мне маленькие часики с браслетом. – Дарю.

– Это мне? – Радуясь, как ребенок, я осторожно взяла с его ладони часы. – Ой! Они же золотые!

Он удовлетворенно кивнул.

Часики были небольшие, кругленькие, а в браслет вставлены два розовых камушка, которые обрамляли тонкие металлические завитки. На обратной стороне прочла выгравированную надпись: «Любимой от Сергея». Коротко, но всё понятно.

– А вдруг это чья-то память? – Я не решалась принять дорогой подарок. – Откуда они у тебя?

– Купил.

– У кого?

Михаил снисходительно пояснил:

– Глупышка ты ещё. Сейчас время такое, когда понимаешь, что на самом деле имеет истинную цену. Может, сегодня я спас целую семью от голодной смерти, купив эти часы. Само по себе золото ничего не значит. А любовь и верность нельзя ни купить, ни отобрать – с ними расстаются добровольно. А вообще-то я хотел сделать тебе небольшой подарок. Надеюсь, угодил?

– Да. Спасибо. – Чтобы скрыть смущение, я решила их примерить.

– Можно я помогу? – Не дожидаясь ответа, он взял часики и надел их мне на руку.

Михаил ушёл, а я всё смотрела на них и думала, кто такой Сергей и для кого он сделал эту надпись. Наверное, решила я, кому-то пришлось очень туго, раз решились продать такой подарок. Я бы постаралась сохранить его во что бы то ни стало.

Время пролетело быстро. Через пять минут я шла по тропинке и разговаривала с деревьями. Если запрокинуть голову, то кажется, что они закрывают всё небо своими резными кронами. Раскачивая своими ветками, они грозно спрашивали меня: «Зачем ты пришла в наш лес?» А я отвечала им: «Здравствуйте, сосны. Я не сделаю вам ничего плохого. Просто мне очень нравится этот воздух, эта тишина…» – «Что же ты хочешь?» – зашумели они своими листьями. «Я бы хотела здесь жить в маленькой избушке, чтобы спрятаться от всех». – «Так нельзя, – шептали старые сосны, похожие на мачты. – От общей беды не прячутся. Если из забора тесинки по одной потаскать, то любой будет хозяином в палисаднике».

Я шла по лесу, высоко задрав голову, и ощущала себя маленьким человечком в обществе великанов. Как муравей: ползает он по своим важным делам, суетится, а его никто (!) не замечает. Может, и в жизни так. А думает ли обо мне хоть одна живая душа в эту минуту?

В таком задумчивом состоянии я чуть не проскочила мимо Михаила. Он стоял у самого края леса за кустом орешника, чуть поодаль от тропинки. Мельком глянув в мою сторону, снова принялся смотреть сквозь ветви.

Я хотела спросить, что будем делать дальше, но вдруг яркая бабочка села ему на волосы, пошевелила пестрыми крылышками, затем перелетела ко мне на плечо, пощекотала своими усиками и выпорхнула из леса.

– Надо же, с обоими познакомилась, – пошутил он, – а я не успел её толком разглядеть.

У него был такой растерянный вид, что я приняла всё за чистую монету:

– Сейчас я её поймаю.

И поспешила за бабочкой, вдогонку услышав сдавленный голос:

– Куда ты? Я же пошутил!

Но я его уже не слушала. После лесной тени солнце ослепило глаза. Окинув взглядом покрытую цветами лужайку, я почти сразу нашла ту самую бабочку. Она сидела на большеглазой ромашке и неторопливо шевелила крылышками: то вверх, то вниз. Боясь её спугнуть и стараясь не делать резких движений, я присела на корточки рядом и тихонько позвала:

– Михаил, она здесь!

Ответная тишина испугала меня. Я позвала громче:

– Миша! Иди скорей, а то улетит. Где ты?

Через какое-то время я почувствовала, что кто-то стоит у меня за спиной, и с опаской обернулась – это был Михаил.

– Ты редко зовёшь меня по имени, – тихо сказал он.

– Но оно ведь не твоё. – Мне очень хотелось узнать, как его настоящее имя, но спросить в открытую не решалась.

– Ты и так много знаешь. А я на любое отзовусь.

Он обошёл меня и, присев на корточки напротив, спросил:

– Ну и что ты наделала?

– Что?

– Я ждал, когда они уйдут, а ты нас обоих засветила.

– Мы не одни?

Он утвердительно прикрыл глаза. Я поверх его головы внимательно осмотрела противоположный берег реки, густо поросший кустарником. Никого нет. Только едва заметно качнулась верхушка молодой сосенки, неизвестно как оказавшейся в таком соседстве, будто в окружение попала.

– И… что теперь делать? – еле слышно спросила я.

– Отдыхать. Они скоро уйдут. Из чувства мужской солидарности, – лукаво подмигнул он. – Только веди себя естественно. Свидание всё-таки. Но учти: за мной поцелуй. Иначе не поверят.

Михаил поднялся, обводя взглядом окрестности, как бы любуясь, не спеша расстегнул горящие на солнце пуговицы кителя и небрежно бросил его под молодой берёзкой. Вернее, это было не одно, а два деревца, проросшие из семян, упавших рядом, и переплетённые между собой, как парочка влюблённых.

– Садись, – взяв за плечи, осторожно посадил меня на свой китель, а сам устроился рядом на траве.

Мне было неприятно, что за нами кто-то подсматривает, поэтому я была, как натянутая пружина. Михаил, напротив, казался беспечным и весёлым. Вдруг он наклонился ко мне и слегка коснулся губами моих губ. Потом дунул мне на волосы и потеребил за нос:

– Не сиди как каменная, а то подумают, что я тебя украл, и подстрелят, как зайца. Спроси что-нибудь. Я даже не совру.

– А почему ты на русского не похож? – бухнула первое, что пришло в голову, и заставила себя улыбнуться.

В нём и правда было что-то южное, пылкое, жгучее.

– А это дед масть подпортил, – пояснил он. – Привез из военного похода невесту, то ли турчанку, то ли итальянку… Он и сам не знал толком. По-русски она совсем никак. Родами умерла, бедняжка. Вот и получилась дружба народов.

Я сразу забыла, что за нами кто-то наблюдает:

– Как же они понимали друг друга?

– А что тут понимать? – искренне удивился Михаил. – Язык любви понятен без перевода. Вот смотри. – Глаза его вспыхнули незнакомым огнем так, что сердечко моё заколотилось. – Ты – мой сон, мой прекрасный сон! Закрою глаза и вижу тебя. Руки твои, как гибкие ветви ивы, лежат у меня на плечах. В глазах твоих – звёзды ночного неба. Губы твои хранят тайны сердца. И сама ты, как нераскрытая тайна Вселенной.

Я слушала, пытаясь представить эту южную красавицу, для которой были обращены эти слова, и огорченно вздохнула:

– Мне такого никто никогда не говорил. И, наверное, уже не скажет.

– Глупости, – возразил Михаил. – Просто тебя ещё никто не любил. Или я не прав?

Я всё ещё находилась под впечатлением удивительных слов и не хотела отвечать на этот вопрос:

– Это похоже на стихи. Ты просто поэт!

– Я просто мужчина. А у тебя красивая шея. Я давно заметил.

Я непонимающе посмотрела на него: к чему это? Вдруг Михаил провел тыльной стороной ладони по моей шее и, захватив пальцами подбородок, повернул к себе. Я резко отдернула голову.

– Не трогай!

– Это почему? – прищурив один глаз, переспросил он.

Я и сама не знала «почему». Просто мне было очень неловко, когда он ко мне прикасался.

– Не твоё и не трогай.

– Сударыня, позвольте уточнить, – у него явно было игривое настроение, – не моё или чужое?

– Какая разница?

– У нас в роду чужого не берут. Но, если кто понравится, мнения не спрашивают. Дед завещал: не вяжи себя с нелюбимой, а кто по нраву – достань, хоть из полымя. Я не зря про бабку рассказывал.

Михаил поднялся, потянулся, расправил плечи и предложил:

– Довольно романтики. Может, искупаемся? Они уже ушли.

Я всегда удивлялась его резким переменам и иногда отвечала совсем невпопад:

– Вода холодная, да и мне не в чем.

– Можно «в ничем». Ты – там, я – там. Водной границы не нарушу.

– Нет! – выпалила я так, будто мне предложили съесть живого скорпиона.

– Как хочешь, – разочарованно протянул он. – Бояка. А мне придется. Меня письмецо ждёт во-он там, – он показал на середину реки, где возвышался такой же заросший островок. – Только не подглядывай!

– Больно мне надо… – буркнула я и повернулась к реке спиной.

Михаил отошёл от меня метров на десять и скрылся в прибрежных кустах, доходивших ему почти до плеч.

Оставшись в одиночестве, я несколько минут как зачарованная разглядывала то, что меня окружало: лес, полянку, отделявшую его от реки, небо… Лес мне всегда казался удивительным и даже сказочным. Я могла смотреть на него часами и создавать в своем воображении разные истории. Даже иногда жалела, что у меня нет писательского дара, как у Пришвина, например. Вон за тем старым кряжистым суковатым дубом наверняка находится покосившаяся от времени избушка старого лесовика, а по этой извилистой тропе вдоль раскидистых деревьев зимой выходит Снегурочка – тонкая молодая сосенка. А эти березки – заколдованные молодые девушки в белых нижних рубашках – сбегают по склону к реке. Сейчас раздастся звонкий девичий смех, полетят брызги во все стороны, и чуткое лесное эхо разнесет девичьи «ахи» и «охи» от бодрящей прохлады воды по всему лесу.

Я подумала, что Михаил от души бы посмеялся над моими фантазиями. Наверное, редкий мужчина умеет замечать что-то красивое в самых обычных вещах. Он бы увидел в весеннем лесу из дупла торчащий пулемёт, замаскированный под овражек окоп или, в лучшем случае, эскадрон бравых гусар, несущихся на вражий чертополох. Но в комплиментах ему не было равных.

Пользуясь тем, что меня никто не видит, я разулась и, не сдерживая себя, побежала по лугу, раскинув руки в сторону, будто я не взрослая девушка, а совсем юная пятнадцатилетняя девчонка. Как здорово упасть в траву с закрытыми глазами и по запаху попытаться угадать название трав и цветов вокруг. Это, похоже, одуванчик, это – медуница… А это что? Я уже не помню. Отвыкла от таких приятных мелочей, как цветы. Я вдохнула поглубже в себя этот пряный луговой аромат и открыла глаза. Высокое и чистое небо, пышнотелые облака… Хорошо! Наверное, когда умирают, в глазах застывает именно небо.

Отогнав от себя грустные мысли, я вернулась на прежнее место, по пути срывая цветы. Удобно устроившись на траве, принялась по старой девичьей привычке плести венок.

Так тихо вокруг. Только негромко кто-то посвистывает, щелкает, шуршит в траве. А вот и кукушка. «Кукушка, кукушка, сколько…» Нет, боюсь спросить: вдруг замолчит.

Боковым зрением я увидела, что Михаил уже вышел из-за кустов, но не торопился подходить, а, присев на корточки и ероша мокрые волосы, наблюдал за мной.

Я сделала вид, что его не вижу. Пусть смотрит. Надела готовый венок на голову и подошла к воде, где у самого берега лежало несколько округлых, обкатанных волной камней. Балансируя, как на канате, я переступила с одного камушка на другой, опустила венок на воду и стала руками гнать волну, чтобы он плыл. Солнечные блики скользили по поверхности реки, как маленькие кораблики. Я будто пыталась поймать их, пропуская воду сквозь пальцы.

– Я всё, – послышался довольный голос Михаила.

Я обернулась. Мокрые волосы его слегка вились, на их кончиках собирались капли воды и одна за другой скатывались вниз. Я залюбовалась его мускулистым торсом. Наверное, он всё-таки спортсмен.

– Хороша водичка! Зря ты не пошла. Надеюсь, не подглядывала? – шутливо нахмурив брови, поинтересовался он.

Я в ответ хмыкнула:

– Вот ещё!

– Какая честность! – притворно восхитился он. – Я бы не утерпел.

В моменты, когда на него находила веселость, я опасалась какого-нибудь подвоха или колкости и старалась быть настороже. Лучший способ защиты – нападение.

– Что это ты такой стеснительный? – поддела его, заметив по влажной одежде, что «в ничем» он всё же плавать не стал.

– А у меня на спине татуировка неприличная, – голосом заговорщика ответил Михаил, сложив руки рупором.

И правда, он старался не поворачиваться ко мне спиной. Неожиданно для него я резко вскочила и попыталась его обойти. Но Михаил ловко увернулся.

– Покажи, что там у тебя, – пристала я к нему. – Всё равно узнаю.

Я пыталась обойти его сзади, но Михаил ловко скрывал свои «тылы», всегда оказываясь повернутым ко мне лицом. В конце концов он опрокинулся на спину и увещевательным голосом пристыдил:

– Наташа, как тебе не стыдно? Ты ведь порядочная девушка, а там – оч-чень неприличная картинка. – Он погрустнел. – До сих пор простить себе не могу, что допустил это… Отец бы сказал, что настоящий мужик никогда не позволит, чтобы его так разрисовали.

Не очень верилось, что там на самом деле какая-то пошлая штука, но я всё же пообещала больше не смотреть, потребовав взамен, чтобы он рассказал о себе. Михаил неожиданно согласился. Я опустилась рядом с ним на колени и приготовилась слушать. Для меня эта фигура была даже загадочней какого-нибудь Людовика XIV.

Трава мягко щекотала ноги. Да это даже не трава: это божья коровка путешествовала по моей ноге. Я стряхнула её Михаилу на грудь (не люблю, когда по мне кто-то лапками перебирает). А он даже не шевельнулся. Побродив немного по буграм мышц, божья коровка расправила крылышки и отправилась «к своим деткам».

– Начну по порядку. Как родился – не помню, маленький ещё был. В школе учился хорошо, но не слишком, чтобы одноклассники не завидовали. Носил девочкам портфель по очереди, из-за чего перезнакомился со всей окрестной шпаной. Дрался с переменным успехом. Отец считал, что нормальный мальчишка получает один синяк в неделю, а ставит два. Я ставил три. Мама хотела сделать из меня воспитанного мальчика, но у неё ничего не получилось. Лет в шестнадцать я первый и последний раз напился. Да так, что больше ничего не помню. Всё, – заключил он.

– Да-а, – протянула я задумчиво, понимая, что больше он о себе не скажет. – Очень богатая биография. Расскажи тогда, как твои родители познакомились. Наверное, это была тоже какая-нибудь романтическая история?

– Скорее, наоборот. Почему тебя это интересует? – Он не стал дожидаться ответа. – Они познакомились в страшное время, когда смело рушили всё старое, надеясь построить что-то более лучшее… Восемнадцатый год… Тогда реально правил один закон: у кого ружье – тот и прав. У отца в то время был командирский револьвер. А мама была юной барышней из благородной семьи, которую собирались выкинуть на улицу из собственной квартиры. Командир посланного отряда только взглянул в испуганные девичьи глаза, как его сердце дрогнуло. Он назвал солдатам другой адрес, а сам остался… Юной барышне пришлось согласиться на фиктивный брак, чтобы спасти семью от голода (на работу с благородным происхождением устроиться было почти невозможно, а жена красного командира – совсем другое дело). Но с условием, чтобы через год развестись. Через месяц отец куда-то уехал по своим военным делам и вернулся только через три года. Когда он увидел, в какую красавицу превратилась его жена, он отказался давать развод. А когда узнал, что у него есть сын… Мама к тому времени уже играла в театре, а отца выгоняла и не пускала на порог, как назойливого поклонника. А он всё равно не отступал. Купил мне дорогущую игрушку, посадил в машину и увез. Бастионы пали, мама сдалась, и семья возродилась.

– Она его не любила?

– Да ты что? – искренне возмутился Михаил. – Разве моего отца можно не любить? Он потом её всю жизнь на руках носил.

– Он у тебя военный? Майор?

– Почти. Только звезда покрупнее раза в два.

– Погиб? – осторожно спросила я.

– Нет. Н-не знаю, – неуверенно произнес он. – Я с ним в ссоре. По слёзной просьбе мамы он пытался оставить меня инструктором в разведшколе. Я сбежал. С тех пор мы не общаемся.

– А матери-то хоть пишешь?

– Она же сразу сообщит отцу, где я! Он не стал бы прятать сына по тылам, но мама водит его, как бычка на веревочке.

– Значит, они даже не знают, жив ты или нет?! – вскричала я с негодованием. – Ты… Ты просто… – никак не могла подобрать нужного слова. – Индюк надутый! Вот! Эгоист!

– Эгоист парился бы по штабам, как маменькин сынок, – пытался возразить он.

Но я не отступала:

– Наслаждаешься собственным героизмом? Ты хоть знаешь, что такое «ждать»? Да если бы у меня были живы родители…

– Если бы мама знала, – спокойно перебил меня Михаил, – чем я занимаюсь, ей было бы ещё хуже. Она в курсе, что я жив. Остальное – потом.

Я поднялась и отошла от него, повернувшись в сторону леса, чтобы он оделся и не рассекретил свои «картинки».

– Наташа, тебе никто не говорил, что ты похожа на полевой цветок? – Он умел охладить мой пыл и перевести разговор на другую тему, как будто бы и не было никакого спора.

– Почему не садовый? – отозвалась я.

– В них больше нежности. Их, может, сразу не заметишь, а разглядишь – не забудешь. И бриллиант – с виду камушек неприметный, а как попадет на него луч света, вот тогда он и засверкает во всей своей красе.

Я резко повернулась и глянула ему в глаза:

– А ты меня не забудешь?

– Будь моя воля, – со вздохом произнес он, – не отдал бы тебя ни врагу, ни другу. Но нам уже пора уезжать.

Я с сожалением покидала этот берег и этот лес, где прошло моё первое, хотя и не совсем настоящее свидание.