Радуясь тому, что выдался свободный денек, я занялась стиркой. Одну партию уже прополоскала, вторую замочила. Вынесла таз с бельем во двор и приготовилась вешать. Хорошо, что тепло и к тому же ветерок – быстро должно высохнуть. Как раз ко второй партии места освободятся. Может, это покажется смешным, но вешать белье – одно из моих любимых занятий. Мне нравится располагать их на веревках, чтобы и прищепок хватило, и места. Оно потом развивается, как знамя на ветру, или если это пододеяльник, то он надувается парусом. Когда снимаешь уже сухое, оно пахнет ветром и свежестью свободы. А ветер приносит самые разные запахи, он ведь путешествует по странам и континентам.

Мое романтическое настроение нарушил Сашка. Он заскочил во двор в разгоряченном состоянии и, схватив меня за руку, чуть ли не силой потащил в дом. Я безуспешно пыталась вырваться:

– Что случилось-то? Чего ты?

– Собирайся. Командир будет ждать нас в условленном месте. Возьми с собой рюмки. Две. Нет, три. И хлеба ещё.

– Объясни, куда мы идем, зачем? Я ещё со стиркой не закончила. У меня белье замочено. И зачем три рюмки?

– Ты задаешь много вопросов. Я сам ничего не знаю. Вот встретимся вместе, тогда и обсудишь, если такая смелая, сама знаешь с кем, – пока он мне это объяснял, успел достать и хлеб, и рюмки, запихал всё это в вещмешок и закинул за спину. – Я готов.

– Как одеваться?

– Вот это уже деловой вопрос. На ноги удобную обувь, на плечи – кофтенку неприметную. Быстрей.

– Можно я хотя бы белье повешу? Закиснет ведь.

Поразмыслив немного, он согласился:

– Сам повешу. Ты одевайся быстрее.

Вскоре мы уже спешили вдвоем в сторону леса. По пути попадались патрули, но у нас были документы и пропуска, кто-то меня узнавал как медсестру из госпиталя, кто-то – как подругу Михаила. Во втором случае пропускали быстрее и без всякой проверки.

Мы свернули с дороги на проселок, потом обогнули березовую рощицу и спустились в неглубокую лощину. На одном из её склонов рос шикарный куст орешника. Когда мы подошли ближе, Сашка отодвинул ветки. За ними виднелась дверь. Это был вход в землянку, скрытую от людских глаз.

Мы вошли. Сашка зажег импровизированную лампу из снарядной гильзы. Темнота отступила. Я огляделась: помещение было маленьким. Его занимали грубо сколоченный стол с лавками с двух сторон и двухъярусная лежанка. В углу на тумбочке, сбитой из двух ящиков, стоял чайник, две алюминиевых миски с ложками и такие же кружки. Вот и вся обстановка.

Сашка вытащил из рюкзака и поставил на стол рюмки, выложил нарезанный ломтиками хлеб. Мы сели за стол и стали ждать. Михаил появился неожиданно, он возник перед нами, как призрак. Мы оба вздрогнули.

– Чего дергаетесь? Своих не признаете? – мрачно произнес командир.

Он молча разлил что-то в рюмки, на одну из них положил ломтик хлеба. Глядя на этот поминальный набор, Сашка спросил:

– Кто?

– Она… Это место наших встреч. Явка. В память о ней. Помянем?

Они молча выпили и закусили хлебом. После некоторого молчания Михаил начал говорить, вид его был мрачен:

– Она была третьим членом нашей группы. Я пока не могу назвать её имени.

Он опять замолчал. А мы не смели задавать вопросы, понимая, что ему сейчас очень тяжело говорить. Чувствовалось, что для него это большая утрата. Собравшись с духом, он продолжил:

– Её тащили по двору двое каких-то ублюдков. Сама она уже не могла идти. А эта туфелька с ноги слетела, как у Золушки… Только плохой из меня принц. – Он помолчал немного, было видно, как нервно ходят желваки на его лице. – Когда её поставили к стенке, она еле держалась на ногах. Взглянула на меня, потом перевела взгляд в сторону, чтобы не вызвать подозрений, и улыбнулась. Дала знать, что ничего от неё не добились и мы вне подозрений. Можем дальше работать.

Он опустил голову, по всему видно было, что чувствовал себя виноватым.

– Вы не представляете, каково это… смотреть и ни-че-го не делать! Я никогда таких женщин не видел. Это была цельная натура и сильная. – Он сжал кулаки добела так, что аж кости хрустнули. – Бить били. Но лицо не тронули – любовались, гады.

– На чем же она прокололась? – прервав долгое молчание, спросил Сашка.

– Она не прокололась. Её сдали.

– Кто? Найти эту сволочь и по законам военного времени привести приговор в исполнение, – горячился Сашка. – Я могу сам это сделать.

Михаил взглянул на него исподлобья и негромко осадил:

– Остынь. Не будем мы никого казнить. Парнишка один сломался на допросе. Когда маленькую сестренку привели и рассказали, что будут с ней делать. Он из-за этого сдался. Я и сам не знаю, как поступил бы на его месте в его возрасте. Он не военный… Но он назвал только её, хотя знал больше. Почему её? – уловил наши мысли. – Она уже была под наблюдением. Я говорил, что пора уходить, но ей нужно было выяснить одну важную информацию. Очень важную. Слишком близко подобрались к ней, но терять шанс было жалко. Потом же всё заново начинать. Вот нам и придется, поставленную задачу надо выполнять.

– Почему не настоял, чтобы ушла, если знал, что всё так плохо? – Сашка так кипятился, я думала, что они сейчас подерутся.

– А что я мог? Не я же ей командир, а она мне, – слабо оправдывался Михаил.

Вот это новость! Мысль о том, что над нашим командиром есть ещё кто-то более важный, потрясла. Да ещё… она. Странно. Хотела бы я посмотреть, как ему отдаёт приказы женщина в погонах, а он только и может в ответ сказать: «Есть! Так точно! Будет исполнено!» Потом я себя осекла: тут смерть рядом прошла, а мне глупости всякие в голову лезут.

– Вот что от неё осталось… – С этими словами Михаил бережно вынул из-за пазухи женскую туфлю и поставил её на стол.

Это была модельная белая туфелька с тонким каблучком. Носы были побиты, будто их швыряли о стену. Сверху остался грубый чёрный след от сапога, который её топтал, и запёкшаяся струйка крови… Мы все смотрели на неё и думали каждый о своём.

Я вспомнила эту женщину – узнала её по туфельке. Я встречала её на одной из вечеринок, которые ненавидела всем своим сердцем. Михаил тогда выиграл в карты у какого-то немецкого барона, возвращавшегося из отпуска, и «гулял» всех гостей. Его щедрая душа старалась до такой степени напоить каждого, чтобы тот готов был рассказать обо всём, что интересовало советское командование. В этом он был мастер. Даже меня смог напоить, но это было только один раз. В любых компаниях и при любых застольях в моей рюмке был исключительно компот. Он придумал для этого замечательную причину: «Ей нельзя: вдруг она беременна, не хочу растить больного ребенка – будущего солдата рейха». Это всегда звучало так по-мужски категорично, с нотками заботы и тревоги одновременно, что никто не пытался продолжить «угощение».

На этом вечере была она. Её нельзя было не заметить. Яркая, свободная, уверенная в себе и в меру дерзкая. Она умела нравиться всем мужчинам, с которыми соприкасалась, но они вели себя так, как она позволяла им. Вот это женская власть! Это искусство, непонятное и недоступное мне.

Чтобы искренне улыбаться, я использовала тайные приемчики, подсказанные командиром. Например, думала, что эта пирушка – последняя в жизни каждого фрица. Вот они сейчас напьются, наедятся вдоволь, а под окном уже поджидает крытая машина, везущая на гильотину. И я улыбалась совершенно искренне и с удовольствием. Иногда представляла, что офицеры, разодетые в костюмы Петрушки, только что друг перед другом резво трясли разноцветными колпачками, а потом сели на свои стульчики, высунув от усталости языки. И я начинала смеяться, да так, что даже Михаил на меня смотрел удивленно.

А она больше походила на артистку. Белокурые локоны с завитками на концах, лицо с правильными чертами и выразительные живые глаза. Было время, что я её немножко ненавидела. Куда там глупой Лизе! Она и в подметки этой не годилась. Эта была умная, а ум не спрячешь.

Помню, она явилась на вечеринку в светлом летящем платье и сразу завладела всеобщим вниманием. Кокетничая направо и налево, она лихо отплясывала чечётку. Смелый вырез приковывал мужские взгляды, а её белоснежные туфельки так и мелькали перед глазами. Соперничать в танцах с ней мог только Михаил. Остальные кавалеры на его фоне выглядели увальнями. С королевской осанкой, быстротой рыси и грациозностью кошки он мог станцевать что угодно, от лезгинки до цыганочки. Если спалится как немецкий унтер, может спокойно податься в бродячие артисты – никто не заподозрит.

Помню, после танцев она опустилась на колени Михаила, но он её не согнал, как Лизу, а придержал за талию. Он восхищённо заглядывал ей в глаза и что-то быстро говорил, а она смеялась, запрокидывая голову, и тоже шептала ему на ухо, нежно обнимая за шею и поводя глазами по сторонам.

Я её невзлюбила сразу, посчитав за… ту, за которую меня считали другие. А она оказалась героем. То, что я приняла за флирт, на самом деле было способом передачи важных сведений. Мне стало так стыдно и жалко потерянных минут, ведь я бы могла с ней поближе познакомиться, поговорить, перенять «боевой» опыт. Представляю, что она обо мне думала. А может, она просто меня не замечала.

– Я её помню, – призналась я. – На вечеринке у Хоффмана.

Михаил согласно кивнул и стал мне пояснять то, чего не мог открыть раньше:

– У нас группа одна, но задания были разные. Она в штабе немецком работала как вольнонаемная. Понимаешь, какие документы видела? Они были очень злые, когда узнали, что у них под носом творится. Только они зря пытались выбить из неё имя главного. Они даже не подозревают, что это она резидент.

– Она тебе нравилась? – осторожно спросила я, а у самой невольно так сердце и замерло, ведь погибшие женщины могут сердце привязать ещё сильнее.

Он как-то странно на меня посмотрел:

– Она – жена моего командира. Учила тонкостям разведки в тылу, немецким обычаям. – Он вздохнул. – Диверсантом быть проще.

– Можно? – Я показала глазами на туфельку.

Мне показалось странным, что у такой модной туфельки каблук прибит гвоздем. Правда, очень аккуратно, почти незаметно, но всё равно это не рука мастера. Сапожник бы спрятал шляпку гвоздя под стелькой, а здесь он вбит снаружи. Подозрительно как-то. Я покрутила туфлю в руках, пошатала каблук, не обращая внимания на настороженные взгляды, и неожиданно для себя самой отломила его. Оказалось, не зря. Внутри, в полой емкости каблука, белело что-то. Ногтем я подцепила и вытащила свернутую тонкую ткань, похоже, что вырванную из сорочки. Она была исписана мелкими буквами.

Михаил тут же забрал у меня находку. Развернув, он поднес её ближе к лампе-коптилке и стал изучать.

– Это её донесение, – воскликнул он. – Последнее. Она написала это уже в тюрьме. Это она специально оставила туфлю, чтобы передать сведения. До конца была на службе и задание всё-таки выполнила. Настоящий герой.

Теперь оставшейся группе не придется лишний раз рисковать, а можно сосредоточиться на главном своём задании, о котором я так ничего и не знаю.

– Больно ты добрый стал – предателей прощаешь. Не замечал раньше за тобой такого. – Сашка недовольно хмыкнул, это был максимум, что он мог себе позволить.

– Я милостивый. – В ответ на это Сашка ухмыльнулся ещё с большим недоверием. – Но в донесении об этом указывать не будем.

Здесь уже мой «братец» удивленно воскликнул:

– К чему так рисковать? А если вылезет наружу? Нас посадят как пособников!

– Не узнают. Всех свидетелей уберём, чтобы не проболтались, – продолжал Михаил голосом, полным безразличия.

– А её, – кивнул в мою сторону Сашка, – тоже… уберём?

– Её? Замуж отдадим. За тебя. Против мужа свидетельствовать не будет, – наблюдая за нашими ошалевшими лицами, словно чеканя каждое слово, ответствовал наш обычно такой весь правильный командир. Обычно, но не сегодня. – Шутка. Её тоже уберем. Если приказы не научится исполнять.

Я на всякий случай присела, чтобы в более устойчивом состоянии подумать над его словами. Значит, меня могут в любой момент… убрать, как паршивого полицая? Вот так, ни за что?! Я была в состоянии шока и открытия второй сущности человека, на которого смотрела с восхищением, как глупая школьница. Сашка отреагировал более спокойно:

– Хм… Тоже шутка?

– Нет.

Холодок пробежал по спине – не шутит… Сейчас пристукнут здесь и закопают втихаря под какой-нибудь ёлкой. Почему Сашка молчит? Неужели согласен?! Или прикидывает теперь в голове, где лопату раздобыть?

Мой мозг заработал с бешеной энергией, прокручивая варианты спасения такой никчемной для них и такой необходимой для меня моей же собственной жизни.

Наконец Михаил прервал молчание:

– Это не шутка, – повторил он. – Это проверка. Вот сейчас обидно было. Всякому бреду готовы поверить. Это значит, что в меня не верите! Плохие из вас товарищи. Ненадёжные. Любой, подчеркиваю, любой может на меня наклеветать, а вы уши развесите и будете его слушать. Вот что называют предательством! Предательство – это не когда «не смог», а когда «не захотел»!

«Нормально так! Мы ещё и виноваты!» – я не поняла, то ли Сашка это вслух сказал, то ли мы так с ним вместе подумали. А наш обвинитель продолжал:

– Судить-то мы все мастаки. У каждого за спиной совсем не ангельские крылья, а вороньи. – Как же он был прав, ведь я тоже испугалась в день нашей первой встречи, наверное, Сашка тоже где-то прокололся. – Парень тот яду попросил, чтобы других не сдать. Понял, что не сможет видеть, как сестренку терзают. Он не военный, присягу не давал. Он пацан ещё. Не мне его судить.

Когда оторопь немного прошла, Сашка сориентировался мгновенно и картинно разыграл удивление:

– Да ты что? Мы тоже пошутили. Кто ж тебе поверит, что мы… Наташку… Да ни в жисть!

Не знаю, конечно, как он, а я поверила. Предала, значит?

Михаил отдал короткое распоряжение Сашке:

– Иди, похорони в хорошем месте.

– Кого? Наташку?!

– Я тебе дам «Наташку»! Туфлю похорони! Больше нам хоронить нечего.

Сашка посмотрел на командира как на ненормального, но спорить не стал. Он молча встал, взял туфлю и вышел из землянки, ворча под нос: «Похоже, тоже яду хватанул на пробу…»

А мы остались одни. Он взял мою руку в свою и настороженно спросил:

– Неужели ты подумала, что я могу тебя убить? Если только чтобы не отдать им… не хочу видеть это второй раз… – Я осторожно забрала свою руку. – Да я за тебя умереть готов в любую минуту.

Зря он Сашку отправил на похороны, специально, чтобы это сказать. Я ему не поверила. Чем я лучше её? Для него важнее выполнить задание, чтобы отдать долг Родине, выполнить присягу… Он же военный. Понимаю. Но меня всё не отпускала судьба того парня с его отчаянной просьбой.

– Ты ему яд принес? – спросила осторожно.

Он утвердительно кивнул.

– Выходит, он сам себя отравил?

– Нет. Это не совсем правильно. Не по-христиански.

– Тогда ты его убил? – Мне было жалко парня, несмотря на то что он сделал, и не хотелось, чтобы его кто-то из наших убрал.

– Нет… Я не стал палачом. Разыграл спектакль на дурачков. Простенькую пьеску.

– Это как? Заинтриговал… Рассказывай давай!

– Вот упрямая какая, – буркнул он. – Тебе не понравится.

– Не усну ведь теперь, пока все варианты не передумаю, – объяснила своё любопытство и приготовилась слушать.

– Только пообещай, что не будешь обижаться.

– Не буду, – дернула я плечами. – С чего бы мне?

– Короче, принес я порошок в тюрьму похвалиться, что раздобыл чудесное средство, от которого грудь растет. Хотелось бы проверить на ком-то, чтобы испытать. Они сами его и выбрали – молодой, стройный, как девица. Так что я ни при делах. Они потом его все щупать ходили. Так и заметили, что мёртвый. Вместе вывели мудрость народную: что женщине хорошо, для мужика – яд. А я возмущался, что «лекарь подонок, найду – убью…» и всё в том же духе. Поверили. Никто спорить не стал. А потом они сто-о-олько выпили (я же человек хлебосольный), что даже не вспомнили, кто чудодейное средство испытать приносил. Решили, что баба какая-то заходила из немчуры в мундире, хотела, чтобы у неё… ну, все хорошо было… с фигурой. Поэтому можно считать, что приговор приведён в исполнение. А его сестре судьбу ломать не дам. Её потом заклюют, учиться нормально не сможет, если от брата не откажется. А как она откажется, если он её спас. Так, всё: тему закрыли.

– А кому это ты грудь собрался увеличивать? Тебе вроде как ни к чему, – вставил своё словцо Сашка, как всегда незримо возникший ниоткуда.

– Согласись, от меня это звучит естественно. – Михаил скосил глаза в мою сторону. – Хуже, если бы я о судьбе крыс так же беспокоился.

– У меня нет слов, – возмутилась я их мужским скабрезностям.

– Не переживай, Наташка, у тебя всё нормально. Но маленько можно и прибавить, – прокомментировал Сашка и, тут же получив от меня кулаком по спине, жалобно вскричал: – За что? Делает он, а получаю я. Удобно устроился.

Домой добирались порознь: меня Михаил подсадил в какую-то машину, взяв слово с водителя, чтобы подкинул до самого дома, и пообещал вернуться к ужину. Это чтобы обозначить меня как занятую собственность, дабы не вздумали со мной флиртовать. А сами с Сашкой отправились в неизвестном направлении – доложить о выполненном задании и рассказать о подвиге белокурого командира, имя которой для меня так и осталось неизвестным.