Работа в госпитале выматывала меня до предела. Я уставала не столько физически (мы работали по сменам, с выходными), сколько морально. А дело вот в чем.

Чтобы ненароком не проколоться, по совету Михаила я старалась смотреть на раненых немцев не как на врагов, а как на обычных, но психически больных людей. Сначала мне было очень трудно с этим справиться. Как я могла сказать фрицу: «Потерпи, миленький»? Какой он мне «миленький»? Убийца, насильник и вор! Все те, за кем приходилось ухаживать, поначалу казались мне тупоголовыми машинами, лишенными всяких чувств. Но со временем я с удивлением отметила, что фашисты тоже, как и нормальные люди, мучаются от боли, хотят жить, любят своих жен и детей, что не мешает им убивать чужих.

Помимо своей воли я стала испытывать сочувствие к раненым, видя их страдания, и даже радовалась, когда кто-нибудь из «тяжелых» шёл на поправку.

Сколько раз я корила себя за это чувство жалости к людям, которые были врагами, но ничего поделать с собой не могла.

Когда новая партия выздоравливающих готовилась к выписке, я понимала, что идут они снова убивать, грабить и жечь, и сжимала кулачки в кармане халата от подступающей ненависти.

Эти два чувства: ненависти ко всем фашистам в целом и жалости к кому-то из них – мучили меня. Я приходила оттуда выжитая как лимон. Мне хотелось с кем-то поделиться своими терзаниями, но я не смела. Сашка, наверное, сказал бы: «Ты ещё пороха не нюхала». А Михаил назвал бы меня «слабовольной дурехой» или «кисельной барышней». Он специально перевирал это слово, намекая на мой, как ему казалось, мягкий характер. Ему-то намного труднее, чем мне. «Лучше буду молчать», – решала я всякий раз, возвращаясь домой.

Еще накануне вечером Михаил сообщил мне, что предстоит «выход в свет», и я должна быть «красивой и глупой куклой», чтобы сопровождать его на очень важную вечеринку. Надо было выспаться, чтобы хорошо выглядеть. Не мог же он, по его мнению, появиться на людях с какой-нибудь дурнушкой.

Со сном у меня на этот раз не получилось. Заглянув в зеркало, я увидела усталое, бледное лицо. Ни кровинки. Что же делать? Как на грех, память оказала мне медвежью услугу, раздобыв из своих закоулков старинный рецепт красоты.

Я растолкла в ступке столовую ложку овсяных хлопьев, добавила соды, водички и тщательно размазала эту вязкую кашицу по лицу.

Всё это я делала в терраске, чтобы не попасться Сашке на глаза. Но, к своему ужасу, услышала до боли знакомые шаги того, кого всегда ждала и меньше всего хотела бы сейчас встретить.

Пока я, отвернувшись в угол, судорожными движениями пыталась смыть с себя эту кашу, которая превратилась в липкую тягучую и несдирающуюся маску, вошёл Михаил.

– Что это ты отворачиваешься от меня? Ты плачешь? Что случилось?

Подойдя поближе, он просто остолбенел и поначалу не мог вымолвить ни слова. Вид у меня был, наверное, как у египетской мумии после раскопок.

– А-а… у тебя что… – он сделал неопределенное движение рукой перед своим лицом, – какое-то редкое заболевание кожи, что ли? Это скоро пройдет?

– Через пять минут. – Я почувствовала, что даже под липкой овсяной массой мои щеки пылают, как при лихорадке, и закрылась руками.

– Моя помощь не нужна? – деликатно осведомился Михаил, изо всех сил стараясь сохранить серьёзный вид. – И зачем всё это?

Мне хотелось сказать «для тебя», но я ответила:

– Чтобы понравиться твоим фрицам.

Он удивленно поиграл бровями:

– У тебя странные представления об их вкусах. Лучше бы ты эту кашу съела. Пользы было бы больше.

Когда дверь за ним закрылась, я вздохнула спокойно.

За ужином я сидела, как на углях, и ждала продолжения разговора. Я не обманулась. Облокотившись о стол и подперев рукой подбородок, Михаил задумчиво произнес:

– Интересно, а что будет, если гречневую кашу на себя намазать?

Сашка одной рукой отправил себе ложку в рот, а другой потрогал ему лоб, затем пощупал пульс:

– Вроде бы здоров, а несешь всякую чушь.

Я ела молча, не поднимая глаз от стола.

– Санька, хочешь быть красивым?

– Как ты что ль?

– Ну, уж и как я… – скромно улыбнулся Михаил и, придвинувшись ближе к нему, продолжал: – Есть верное средство – рецепт Клеопатры.

– А для мужиков подойдет? – засомневался Сашка.

Мне стало нехорошо, как от предвкушения надвигающейся катастрофы. А Михаил с видом заговорщика принялся выдавать египетские тайны:

– За столом не надо всё съедать – это недопустимая роскошь. Всё, что не доел, – раз! – и на лицо.

Я сидела, недоумевая, зачем он это делает? А ценитель красоты не унимался:

– Наташенька, я замечаю, что в последнее время ты хорошеешь с каждым днем. К примеру, у тебя дивный цвет лица. Как тебе это удается?

Это было последней каплей. Я выскочила из-за стола и устремилась в терраску. Но выбежать из дома не удалось. Михаил настиг меня у входной двери и перегородил дорогу, в глазах горели голубые искры. Но я была настроена решительно:

– Пусти!

– Не могу.

– Тогда я вылезу в окно.

– Я всё равно тебя догоню и верну.

– Ты нехороший, злой, противный… – Я барабанила своими маленькими кулачками по его широкой груди, всхлипывая от стыда и обиды.

– Знаю, ругай меня, бей. Только не уходи.

Он одной рукой бережно прижал меня к себе, а другой осторожно гладил по голове, как маленькую.

Я всё никак не могла успокоиться:

– Зачем… зачем ты меня мучаешь?

– Это ты… – голос его дрогнул, – меня мучаешь.

– Я?!

– Неужели ты не видишь, что я просто…

Он говорил очень тихо, и я затаила дыхание, боясь пропустить что-то очень важное. И тут, как всегда, в самый неподходящий момент через приоткрывшуюся дверь выглянула любопытная Сашкина голова, и прозвучал вопрос, напрочь лишенный деликатности:

– Чем это вы здесь занимаетесь? Я не помешал?

Михаил бросил на него уничтожающий взгляд.

– Понял, уже ушёл, – со вздохом сказала незваная голова и скрылась за дверью.

Я нетерпеливо затеребила Михаила за рукав и напомнила:

– Я не вижу, что ты просто… Дальше-то что?

Он тряхнул головой, будто сбрасывая с себя что-то, и таинственным голосом начал:

– Чем меньше знает женщина… – а потом весело завершил: – А дальше ты в курсе.