Любопытная голова курицы высунулась в щель давно не крашенного забора и с интересом осмотрела улицу. Не заметив ничего подозрительного, голова продвинулась ещё дальше. За ней показалась длинная шея, пожалуй, слишком длинная для курицы. Опершись ногами о жердь по ту сторону забора, любопытная курица постепенно протиснулась вся, смешно плюхнувшись в уличную пыль. Но она сразу же встрепенулась, вскочила на ноги и благоразумно огляделась по сторонам. Всё спокойно. Решив своими куриными мозгами, что у дороги червячки сочнее, отправилась на их поиски.

Быть курицей в военное время – задача непростая. Очень многие хотят заполучить такой лакомый трофей. На её беду, одинокую путешественницу заметил немецкий солдат. Лицо его радостно оживилось. Он, смешно растопырив руки в стороны, на полусогнутых начал преследовать добычу. Почуяв неладное, курица заметалась по сторонам, будто пыталась запутать следы. Она перескакивала с одной колдобины на другую, лавируя растопыренными крыльями, спотыкаясь, но не падая, как юная эквилибристка. Однако немца это только забавляло. Он уже представлял несколько вариантов вкусных и питательных блюд из нежданного трофея. Но курица не собиралась воплощать его мечты. Она неслась сломя голову по обочине, умело лавируя между репьями.

Мне стало жалко бедняжку, а ещё больше – её хозяйку. Но как же помочь?

Улучив подходящую минуту, когда преследователь зацепился ногой за камень и чуть не свалился с ног, я приоткрыла калитку. Курица, заметив лазейку, шустро шмыгнула ко мне во двор и затаилась за поленницей. Дождавшись, когда ругань разочарованного немца стала удаляться, завернула беглянку в старый платок и понесла огородами хозяйке. Как та была рада! Детей надо чем-то кормить. А яичко ценилось почти как золотое. Строго погрозив курице, поспешила отправить её под замок.

А я, довольная тем, что сорвала диверсию против мирного населения, вернулась домой, собираясь рассказать обо всём Сашке, но только чтобы Михаил об этом не узнал, а то прозовет каким-нибудь куриным полководцем или предложит создать общество по спасению куриного поголовья.

На порогах я заметила несколько ошметков земли, отвалившихся от сапог. Хотела уже схватиться за веник, но решила сначала вразумить «братца», чтобы грязь в дом не тащил. Пусть сам теперь убирает.

С гневным видом в воспитательных целях с порога набросилась на Сашку:

– Ты не в курсе, что за поросенок у нас на порогах топтался? Столько грязищи приволок.

На мои слова Сашка отреагировал странно:

– Я не могу, – вяло бросил мне в ответ и остался сидеть на месте. – И вообще это не я.

И голос у него был странный, и лицо… Какое-то совершенно без эмоций. Будто он хотел что-то сказать, но не знал как.

– Как это не ты? – возмутилась в ответ. – Выходит, к нам чужой дяденька пришёл, натоптал и ушёл? Красота!

Я даже руками всплеснула. Не люблю, когда врут. Особенно близкие люди. Ведь как они могут быть близкими, если между ними встает ложь? А Сашка для меня был как раз таким, почти единственным человеком, кому я могла верить. И вдруг он врет. Зачем?

Я не успела погрузиться в разочарование, как раздалось откуда-то сбоку:

– А дяденька никуда не ушёл, – послышался ехидный голос. – Он здесь подождёт твоего хахаля. И всех сразу накажет.

Я повернула голову и только сейчас заметила взъерошенного парня с пистолетом в руке. Мне он показался знакомым. Среднего роста, худоватое лицо, на котором выделялся нос с горбинкой, как у римских воинов, белесые волосы топорщились в разные стороны. Одет он был в потертое пальтишко с аккуратной латкой возле кармана. Точно, это тот самый парень из подполья, что недавно мне повстречался на улице. Он вел себя очень уверенно и даже надменно, показывая своё превосходство над нами.

Свободной рукой он толкнул меня в сторону тахты, на которой смирно сидел Сашка. Я присела рядом и заметила ещё одного гостя. Он закрыл собой выход. Второй был повыше ростом и поплотнее. Он был спокоен, готов выполнить поручения своего товарища. Его рыжеватые волосы были аккуратно приглажены.

– Вот ты и попалась, – горбоносый грязно выругался в мой адрес, – гуляла-гуляла и, наконец, догулялась. – Он расхаживал по комнате, размахивая пистолетом. – Расплата пришла тебе, мамзель, последний денек доживаешь. Придет твой хахаль, и всех в расход пустим.

– За что это в расход? – Я пыталась потянуть время, удивляясь, что Сашка ничего не предпринимает, будто ему дела нет до того, что нас сейчас расстреляют, причем свои же. Он же как-никак разведчик, должен уметь из всяких ситуаций выходить.

– За что?! – Горбоносый крутанулся на каблуках. – А ты сама подумай. С немцами романы крутишь? Крутишь! В госпитале фашистов лечишь? Лечишь! Ведешь аморальный образ жизни! А вдруг ты ещё и наших начнешь закладывать? А?! – возвысил он голос.

Наверное, он выглядел очень угрожающе. Во всяком случае, пытался это сделать. Но меня смешил его торчащий из белобрысой шевелюры вихор. При его выкриках он дергался и колыхался, будто дрыгал ножками.

– Тебе не страшно? – наклонился он к моему лицу. – Конечно, мы не пытаем, как твои дружки, и ногти не рвем. Но завтра солнышко ты уже не увидишь.

– Разве ты получил задание меня убрать от подполья? Приказ получил? – допытывалась я. – За самоуправство тебя не похвалят.

– А я инициативу проявил. Чем больше крыс убьем, тем чище будет воздух. – Он помолчал немного, разглядывая моё лицо. – А такая милая девушка поначалу была. Скурвилась, стерва. Ну, ничего, за всё заплатишь.

Как ни странно, но я его совершенно не боялась. Если Сашка спокоен, значит, всё под контролем. Михаил придёт – разберется.

Долго ждать не пришлось. Скрипнула калитка, кто-то легко взбежал по ступеням. Гости моментально скрылись: горбоносый отступил за занавеску, где стояла моя кровать, а рыжий спрятался на кухне за печкой. Я всем своим существом чувствовала направленный на меня ствол. Очень неприятно быть на мушке. Мелькнула мысль, а вдруг нас и правда всех сейчас постреляют? Вот уж обидно будет.

Наконец вошёл Михаил с недовольным лицом и сразу начал нас с Сашкой распекать. Он сейчас походил на сварливую свекровь, поучающую незадачливую невестку:

– Что за грязь вы там развели на порогах? Я чуть не споткнулся. Я не требую красную дорожку передо мной расстилать, но вон то безобразие могли бы и убрать.

– Будет тебе красная дорожка, не сомневайся, – как из погреба, донеслось злорадное пояснение, и незваный гость вышел из-за занавески, держа перед собой пистолет. – Руки вверх, падла!

– Не понял, – произнес Михаил, обращаясь ко мне, – гости в доме, а стол не накрыт. Наташенька, я разочарован. Ты же у меня обычно такая хозяйственная.

– Руки, сказал! – начал нервничать горбоносый, но немного успокоился, когда увидел, что рыжий вышел из кухни и приставил к моему горлу наш кухонный нож.

– Настоящий, что ли? – спокойно поинтересовался Михаил, с любопытством рассматривая оружие противника. – А патроны-то есть или мамка отобрала?

– Вот мозги тебе вышибу, тогда узнаешь, – пытался шутить горбоносый, он никак не мог понять, почему его здесь никто не боится.

– Без мозгов поздно будет. Хотелось бы заранее оценить серьёзность нашей беседы.

Если изначально гости рассчитывали на наш испуг, то сейчас были в некотором замешательстве, которое пытались скрыть. Карательная операция больше походила на плохой спектакль. Теперь уже они сами сомневались, кто в нем настоящие актеры, а кто зрители.

Вдруг Михаил коротко вскрикнул и со страдательной гримасой на лице, причитая, стал медленно опускаться на корточки:

– Ой-ёй-ёй… Чего-то ногу свело… Больно так! Присяду ненадолго, может, пройдет. Санек, дай мне табуреточку.

Гости переглянулись, не понимая, что же им-то делать. Их расчет на внезапность не сработал. Но выполнять задуманный план они почему-то не решались.

Воспользовавшись моментом, Михаил резко рванул на себя самотканый половик, на котором стоял горбоносый. Тот выронил пистолет и неуклюже повалился на пол. Через секунду командир в один прыжок подскочил к падающему, подхватил оружие и стал вязать ему руки первой попавшейся тряпицей. В это же время Сашка, схватив табурет, обрушил её на голову второго. Тот ойкнул и сполз по стене.

Минут через пять оба незваных гостя сидели с подавленным видом и связанными руками на полу, привалившись спинами к старому диванчику, и ждали своей участи. Я даже представить не могла, что теперь будет делать Михаил. Отпустить их он не мог – это показалось бы подозрительным. Но не убивать же своих, они же шли мстить за моё мнимое предательство.

Действия командира мне редко удавалось предсказать. Никто не мог знать, что происходило у него в голове. Мне кажется, Сашка тоже не пытался этого сделать. Он просто улавливал заметные только ему сигналы и слепо повиновался, подчиняясь правилу: «Никакого личного творчества, думаю здесь я». Сразу понятно, кто он, этот «я». Вот и сейчас он вместо разборок потребовал:

– Наташенька, где мой законный ужин? Я со службы пришёл, уставший, голодный. А ты не поцеловала, не обняла, как чужая, в конце концов.

Я засуетилась. Пока накрывала на стол, не заметила, что рыжий подставил мне ногу, и я споткнулась, чуть не выронив чугунок с картошкой. Михаил заметил, молча встал и с силой двинул ему так, что мой обидчик скорчился от боли; потом спокойно вернулся на своё место.

За ужином он рассказывал какие-то байки про сослуживцев, сболтнул, что завтра пообедать не удастся – будет массовая облава на рынке. Потом стал расспрашивать Сашку, починил ли он баню, а то она в последнее время дымила по-чёрному. Потом долго и утомительно перечислял, что закупил по очень сниженной цене на барахолке какой-то хмырь, которого мы и знать не знали, да и познакомиться не жаждали. И словно не было этих двух связанных гостей из леса, которым так и не удалось совершить свой акт возмездия.

Поблагодарив за ужин, Михаил вышел из-за стола и навис над пленными:

– Ну что ж, Наташенька, теперь рассказывай, что за мужики у тебя дома толпятся. Мне уже начинать ревновать, или это по работе зашли?

– Веселый ты… – хмуро буркнул рыжий.

– Это есть, – довольно ухмыльнулся Михаил и, картинно усевшись на табурет напротив, начал рассказывать: – А скоро ещё веселей будет. Скоро всех партизан накроют медным тазом, потому что есть один добрый человечек, который специально был внедрен в отряд. Так вот он и покажет дорожку веселым дядям, у которых в петлице две молнии.

– Эсэсовцы, что ли? – уточнил Сашка.

– Они самые. Застоялись жеребцы без дела. Понагнали их со всего свету. Весь шнапс выжрали заразы. Пусть теперь у партизан самогонкой разживутся.

Сашка заразительно засмеялся. Он явно представил картинку, как вальяжные гогочущие жеребцы в эсэсовской форме лакают из корыта вонючую жидкость, а потом спросил:

– А с этими что делать-то будем? Скоро спать. Они ночью могут спереть чего-нибудь. Вон нож наш чуть не умыкнули.

Я не знала свою роль в этом спектакле и боялась сказать лишнее, поэтому помалкивала. Могла только наблюдать со стороны и старалась быть незаметной. За последнее время любое моё вольное выступление в присутствии посторонних оборачивалось конфузом, поэтому я вовремя вспомнила золотое правило образцовой жены про драгоценное молчание. Это спасло мне несколько нервных клеток.

Михаил подошёл к рыжему и, грубо схватив его за грудки, приподнял. Затем принюхался и спросил:

– Партизаны, что ли? Дымком потягивает. Семья в городе осталась? Братишки, сестренки? Что молчишь-то? Наташ, есть у него кто?

– Да вроде есть два братика. А зачем тебе?

– Чтобы беседа была задушевней. Зачем нам ждать того доброго человека? Дорогу к партизанам и я могу показать. А этот яркий юноша мне поможет.

Тот, побелев, но стараясь сохранить самообладание, отрицательно замотал головой.

– Санек, у нас топор есть? – в создавшемся положении как-то прозаично прозвучало.

Тот удивленно воскликнул:

– Ты чё? – и запротестовал: – В избе нельзя! Сам же только что на нас орал за грязь на крыльце. Давай уж лучше во двор.

– Во двор так во двор… И правда, там воздух свежее, а то надышали тут лесные вояки, не продохнуть.

Они поволокли ошалевшего парня по порогам, оставив второго в ожидании. Я поспешила следом, теряясь в догадках: неужели сейчас случится страшное? Оглянувшись, заметила, как горбоносый нервно теребил самодельные узы, пытаясь освободиться. Я не знала, надо ли на это как-то среагировать или это сделано специально, и решила спасать другого, находившегося в более опасной ситуации.

От увиденной картины у меня сжалось сердце: парень стоял на коленях перед колодой, на которой с утра Сашка рубил дрова. Вокруг ещё остались разбросанные щепки. Мои постояльцы горячо спорили друг с другом, не обращая внимания, что из-за забора высовываются любопытные лица соседей и тут же исчезают от греха подальше.

– Зачем сразу топором? Давай я нож принесу, мы ж не звери какие, – вдохновенно убеждал Сашка с таким видом, что советует не новый способ пытки, а предлагает совершить акт милосердия.

Михаил тянул топор на себя и монотонным голосом настаивал:

– Нечего церемониться. Так мы до утра провозимся, а мне завтра вставать рано на службу, я не высплюсь. Давай сразу топором, – и грозно рявкнул на рыжего: – Клади руку сюда!

Вот теперь я по-настоящему испугалась. Видя их по-садистски невозмутимые лица, как будто они решали судьбу кочана капусты на огороде, а не несчастного парня, я подумала, что они оба по какой-то причине обезумели. Рыжий что-то бормотал себе под нос, но упрямо молчал, когда ему силой положили правую руку на пенек.

– Последний раз спрашиваю: покажешь дорогу в отряд?

– Ни за что… – процедил сквозь зубы.

– С двумя руками ты не помнишь. А с одной быстро вспомнишь. Так память освежает. Санек, руби, – как-то буднично бросил командир, и топор взмыл над несчастным молодым партизаном.

Я резко вскрикнула и бросилась к ним:

– Ребята, да вы что творите-то? Давайте отпустим его? Ну, пожалуйста!

Я в отчаянии кидалась от одного к другому, требуя прекратить весь этот ужас, но всё было тщетно. Я их не узнавала: холодные безразличные лица с отсутствием не только сострадания, но и малейшего сочувствия. Наконец Михаил нехотя сдался:

– Ладно-ладно… Уговорила. Должна будешь. Приберись тут. – И тихо добавил: – И проследи, чтобы соседи нас не побеспокоили.

Они снова потащили парня обратно в дом, как мешок с картошкой. Тот уже не сопротивлялся, его рыжая голова безвольно свисала на грудь, видно, все силы были отданы на то, чтобы не сломаться.

Я постаралась побыстрее навести порядок во дворе, беспокоясь за пленных. Что задумали мои жильцы? Соседи вряд ли сунуться к нам после устроенного переполоха. Кое-кто уже заглядывал в щели забора, это я успела заметить. Да и в добрые-то дни к нам кроме фрицев никто и не заходил – побаивались. По возвращении я ожидала увидеть всякое, но открывшаяся передо мной картина превзошла все мои ожидания: все трое спокойно сидели за столом, мирно беседуя. У парня была разбита губа, слегка заплыл глаз, но руки были развязаны. Он судорожно глотал из кружки горячий чай, пытаясь прийти в себя и успокоиться, а Михаил безмятежно давал ему наставления:

– Если задумали стрелять – надо стрелять! Иначе не успеешь. Твой приятель даже с предохранителя пистолет не снял! Вопрос: чем он собирался меня напугать?

– Он забыл, наверное… Мы же ещё ни в кого не стреляли…

– Забыл… – Михаил вздохнул и покачал головой. – А ты зачем ногу Наташке подставил, балбес? Я ж за неё тебе бо-бо сделать мог. Вот за это в глаз и получил. Зачем зря злишь, дурачина? И так на волоске от смерти висел. А кому твоя смерть поможет?

– Я ж не знал, что она… не подстилка… Прости, – буркнул опять рыжий.

Сашка, увидев меня, воскликнул:

– Ну, ты и молодец! Так здорово нам подыграла! Прям, настоящая артистка! Горжусь!

– Я не подыгрывала, я думала, вы всерьёз…

Теперь уже оба повернули ко мне головы. Теперь их лица были очень даже выразительными, не как во дворе минут десять назад.

– Наташенька, как после этого ты с нами в одном доме живёшь? Тебе не страшно, особенно по ночам? – ехидно поинтересовался Михаил.

– Но это было всё так по-настоящему… – промямлила я в своё оправдание, пытаясь найти повод, чтобы скрыться от этих синих глаз.

– Потому и живые до сих пор, что по-настоящему.

– А второй где? – решила перевести разговор на другую тему.

– Второй сбежал. Я ему сильно руки не стал затягивать, – пояснил Михаил.

– Как сбежал? – удивилась я.

– Не предупредил, главное, – с притворным огорчением посетовал мне в ответ, – ушёл, не попрощавшись, и телефончик свой не оставил.

Я так поняла, что всё прошло по мгновенно возникшему плану, и спокойно принялась наводить порядок. Натоптали не только на порогах, но и дома. Да ещё все половички, которые тётка сама вязала из старых цветных платьев, свезли в кучу. Я все их сгребла и пошла вытряхивать на улицу – веник бы с этим не справился. Городская, я даже не представляла, как это вяжут половики, да ещё из старых тряпок. Носки видела, как вяжут, шарфы, кофты, но половички? Это было выше моего понимания. В деревнях и маленьких городках ни одна тряпочка не выбрасывалась – всё шло в дело. А получалось-то красиво: то идёт широкая светлая полоса, потом тоненькая тёмная, и вдруг врывается в рисунок лохматый озорной оранжевый цвет.

Когда я вернулась, то заметила, что рыжий немного пообвыкся и даже стал задавать вопросы:

– А почему меня выбрали в полицаи идти, а не Леху? Он же деловей меня будет.

– Мне нужны стойкие, а не деловые. А Леха тебя бросил и сбежал. Мог бы попытаться тебя освободить или Наташку в заложницы взять, мы бы вас тогда отпустили. А трусы мне в помощники не нужны. А ты кремень! Молодец! – подбадривал Михаил. – Я бы сам на твоем месте испугался, если бы топором мне перед носом махали.

На эти слова Сашка недоверчиво хмыкнул, но промолчал.

Михаил продолжал:

– Чего шептал-то перед казнью? Бурю, что ли, вызывал заклинаньями?

– Мамочка, прости, – промямлил себе под нос рыжий.

– Дурак ты, – беззлобно обругал его Михаил. – В таких случаях мамочка не поможет. Молиться надо, обалдуй.

– Комсомольцам нельзя молиться.

– Дурак и есть. Кто ж тебя из твоих сотоварищей услышит? А у Бога слух чуткий. Запомни – пригодится. А то, что второй сбежал, это даже хорошо.

– Почему это? – не сговариваясь, хором спросили мы.

Наверное, мы очень смешно выглядели. Вытянув шеи, как гусята, напряженно уставились на главного вершителя судеб нашей маленькой компании и ждали ответа. Всем нам этот выбор казался странным: почему этот, а не другой? Как он вычислил, что именно тот сбежит, а этот хоть и будет напуган до смерти, но не сдаст?! Видимо, сказывался неприятный опыт присутствия на допросах, где о людях быстро меняется мнение.

– Во-первых, я при нем «случайно» проболтался об облаве и о том, что в отряде есть стукач. Во-вторых, он думает, что мы тебя сломали и теперь ты стал полицаем из-за страха за семью. А значит, можешь выдать. Должны уйти в другое место. А я голову ломал: как сообщить? Через кого? А тут вы мне на радость! – И уточнил: – Точно скажет?

– Должен, – грустно выдохнул рыжий, никак не желавший смириться с новой участью предателя. – А её тоже так проверяли? – мотнул он головой в мою сторону.

Михаил ухмыльнулся:

– Еще жестче. Но, как видишь, ходит и улыбается.

– Куда жестче-то? Вы её пилой что ли пилили?

– Ты её, часом, с Буратиной не перепутал? – рассмеялся Сашка. – Пилили… Надо ж так придумать.

– Да я чуть не обделался, – с трудом признался парень.

– Это ничего. Я бы давно уже обделался, а ты молодец! Кремень! – Парень недоверчиво посмотрел на Михаила, не веря своим ушам, а тот как ни в чем ни бывало спросил: – Тебя как звать-то, герой?

– Ник-кита.

– Чего заикаешься? Проверка закончена. – И хлопнул его по плечу так, что тот слегка пригнулся. – Расслабься. Будешь Кит. Я – Дед, Сашка – Шурин. Наталья будет… Соседка.

– А зачем это?

– Для конспирации. И всё в рамках местного колхоза.

– Какого колхоза? – не понял он.

– Да расслабься ты. Это чтобы не выходить из контекста местности и в то же время, чтобы не было отсылки к конкретным личностям.

Парня бы вынесли в глубоком обмороке, но вмешался Сашка:

– Короче, так надо. Усек?

Парень наконец-то «усек», но никак не мог успокоиться.

– Как же я в полицаи пойду? Я же комсомолец…

– Это не помешает, поверь.

– Но меня же потом расстреляют свои же!

– Ты сначала доживи, – видя, что энтузиазм Кита совсем иссяк, немного подбодрил его воображение: – Я отправлю донесение своим, кто ты и за кого ты. Я тоже не хочу, чтобы вас с Наташкой, то бишь с соседкой твоей, к стенке поставили. Я в этом лично заинтересован.

Сашка хмыкнул в ответ:

– Заинтересован в Ките или в соседке?

– В обоих. Все, за кого я отвечаю, должны выжить. И это не обсуждается. Умирайте под чьим-нибудь другим командованием. Я ясно выразился?

– Ясно, – не очень дружно, но всё же хором ответили мы.

– А теперь дуй отсюда. Завтра встречаемся у комендатуры в восемь утра. С моей рекомендацией на службу пойдешь. Тебя лично представлю главной сволочи местной комендатуры.

Когда рыжий, теперь уже Кит, ушёл, у нас остались вопросы. Всегда интересно узнать: как и почему что-то произошло.

– А почему ты выбрал рыжего, а не делового? – лениво поинтересовался Сашка. – Тот дерзкий такой, да и покрепче будет. А этот какой-то никакой. Всё дело завалить может.

– Не завалит. Мне нужен человек, который не привлекает к себе внимания, а слушает и мне рассказывает всё, что происходит или планируется, а также любые сплетни и слухи. – Михаил вдруг оживился. – Ты спрашиваешь, почему не деловой? Ты вспомни, как он менялся за сегодняшний вечер. Когда меня не было, что он делал?

– Выделывался, ясно дело.

– При мне стал повышать голос, так? Это чтобы самого себя подбодрить. А потом, как мы местами поменялись, втихаря поставил подножку девчонке. И всё его геройство прекратилось. Другу не помог, помощь не привел, задачу свою же, между прочим, не выполнил. И заметь, его поведение менялось не от его желания, а от внешних обстоятельств. Мне такой помощничек зачем?

– Согласен, – кивнул Сашка. – Я герой, когда у меня пистолет с кобурой. А другой чем понравился?

– А вел себя всегда одинаково. Он вперед никуда не лез, своим «я», как флагом, не размахивал. Но посмотри, как он себя вел на допросе.

– Бесстрашный такой?

– Да в том-то и дело, что нет. Его трясло, неужели не видел? Но он держался. Он и виду не показал особо, что ему очень страшно. Это же клад! – Михаил помолчал и сказал с намеком: – А некоторые проверку так и не прошли.

– Я… прошла.

– Напомнить? – жестоко съехидничал в ответ, хотя и обещал больше не вспоминать о нашей первой встрече, где я вовсе не походила на героя.

– Я чего-то не знаю? – осведомился Сашка.

– Ровно столько, сколько не должен знать.

– Жаль, – разочарованно протянул «братец». – Любопытство так и раздирает. Похоже, всё самое интересное происходит без меня.

– Заняться нечем? Пороги подмети, раз один не смог вопрос решить. Обязательно меня надо было ждать? Учи тебя, учи, – ворчал командир, – а толку ноль. – И уже в приказном тоне распорядился: – Веник в руки – и пошёл на штрафные работы! Я два раза только девушкам повторяю и то симпатичным. Ты в их число не входишь.

Когда Сашка молча ушёл выполнять трудовую повинность, Михаил обратился ко мне:

– Есть вопросы? Что-то непонятно?

Как я не любила эти выяснения отношений наедине! Это больше походило на вызов двоечника к директору, когда тот вроде бы и интересуется, в чем проблема, но любое сказанное слово оборачивается против тебя самого.

– Нет никаких вопросов, – благоразумно ответила я, но потом всё-таки не сдержалась: – Неужели нельзя было как-то по-другому? У парня чуть сердце не разорвалось от ваших придумок.

Михаил посмотрел на меня сверху вниз, удивляясь моей бестолковости:

– Мне некогда собирать школьные характеристики от первой учительницы. А тут – раз! – и всё понятно, кто есть кто. Тем более он даже не пострадал. Почти.

Я упрямо возразила:

– Очень даже пострадал. Он теперь всё время мучиться будет, ведь он же стал предателем.

– Как и ты. Как и я. – Он не допускал разногласий со своим мнением, поэтому старался убедить в нем и других. – В разведке надо уметь играть негодяев и злодеев, чтобы побольше сохранить хороших людей. Это наша жертва. В окопах от нас толку меньше, уж поверь мне. – Он усмехнулся, будто вспомнил какой-то курьезный эпизод из своей жизни. – Это потом оценят, может, книжки даже напишут.

В тот момент мне так захотелось узнать о себе правду, как она есть. И страшно было услышать что-то мелкое и колючее. Тот парень с трудом перешагнул через себя. Он даже не представляет, с чем столкнется в ближайшие дни и как изменится его мир, когда он перейдет на другую сторону. Мне повезло, если можно так сказать, что здесь у меня не было ни родных, ни друзей – не успела обзавестись. А у него рухнут сразу все связи. Даже родные могут отвернуться. Это очень больно. А ещё придется видеть много из того, что вызывает желание дать автоматную очередь, но ты должен смотреть и молчать. Или даже одобрительно улыбаться. Это очень сложно – кривить душой, особенно когда с детства не приучен врать. У меня это плохо получалось, поэтому мне специально был придуман скверный характер, оправдывающий мою неумелость в разведке. Почему не радушна с фрицами, не выплясываю перед ними? – А потому что бука и зануда. Так решил Михаил, а мне и проще. Но стоили мои усилия хоть чего-нибудь? Вот что меня беспокоило.

– А от меня тоже польза есть? – решилась я спросить, а у самой аж коленки задрожали от волнения.

Он посмотрел на меня изучающе, так, что я немного поёжилась, а потом улыбнулся своей обезоруживающей непритворной улыбкой:

– Конечно! И большая. Ты мне все сплетни местные рассказываешь, а это такое ценное радио! Да и прикрываешь ты меня, стараешься. – А потом взял за плечи и пристально посмотрел в глаза, будто решил сообщить что-то очень значимое. – Поверь, мы очень важные с тобой люди. Мы помогаем генералам принять верные решения, от которых зависит судьба фронта. Сегодня в местном подразделении важных людей прибыло. Это для нас маленький праздник. А у тебя появился ещё один защитник. Это же замечательно. Мне будет спокойнее, я же не всегда рядом.

Он был в хорошем настроении. Наверняка в его голове уже родились планы, ждущие своего воплощения. Он как режиссер определял нам роли, тексты, а мы послушно выполняли его распоряжения. Нас с Сашкой это устраивало, потому что всегда проще прожить, когда есть кто-то, кто примет решение и возьмет на себя ответственность.