В результате палатку принялись раскапывать уже после пурги. Принимать какие-либо меры было поздно – все пятеро военнослужащих оказались мертвы. Произведённое расследование показало, что отравление угарным газом произошло из-за преступной беспечности дневального ефрейтора Сазонова и дежурного по дивизиону младшего лейтенанта Тарасова. Первому предъявить было нечего, поскольку он погиб вместе с товарищами. Тарасова же за неприятие своевременных мер во время пурги военный трибунал бригады исключил из партии, лишил воинского звания младший лейтенант и приговорил к восьми годам лишения свободы с отбыванием срока в исправительно-трудовых лагерях.

– Ну, как думаете, похож на нашего кандидата? – спросил майор, когда Борис отложил напечатанный на машинке лист бумаги в сторону.

– На сто процентов утверждать не берусь, но многое сходится. Да, но как сержант-то вывернулся! Ведь у него же тоже рыльце в пушку! Тревогу не поднял, спасать ребят не кинулся, всё ходил да дежурному докладывал. А пострадал в итоге один младший лейтенант. Нет, похоже, это наш кадр! Главное, что фамилия совпадает. Практически в точку! Нужно немедленно туда ехать!

– Остынь, – усмехнулся Князев. – 126-й лёгкий горнострелковый корпус, куда и входит 56-я отдельная горнострелковая бригада, сейчас на Чукотке находится. Навигация туда давно закончилась. Будем теперь до весны ждать. Никуда этот Дудин от нас не денется! Да и тебе будет чем заняться. В Москве небось ещё, чай, не все доклады сделал?

– Так точно. Не все, ой, не все! И так уже пальцы от ручки болят! Кстати, а что целый горнострелковый корпус на Чукотке делает? Там же медвежий угол!

– Тс-с-с! – понизив голос, приложил палец к губам майор. – Точно никто не знает. Распоряжение Верховного. То ли Чукотку от американцев оборонять, то ли, напротив, Аляску у них захватывать. Но я тебе этого не говорил…

Действительно, зима 1945–1946 годов пролетела для Бориса почти незаметно. Воздушный и железнодорожный путь между Москвой и Хабаровском он изучил почти досконально. Вчерашние же союзники, словно по мановению волшебной палочки, превратились в вероятных противников. Вот и приходилось корпеть над составлением отчётов о структуре, тактике и стратегии «передовых армий мира», под которыми молчаливо понимались американская или британская. Ну, или мыслившаяся, как простая калька с последней, – австралийская. Потом в слове «передовые» усмотрели низкопоклонство перед Западом, и речь отныне шла просто об армиях вероятного противника.

Начинал Борис потихоньку заводить разговоры и о собственной демобилизации. Связывать свою дальнейшую судьбу с разведкой ему не хотелось. Хватило и военных лет! В управлении поначалу отпускать перспективного агента не хотели, но и тот, что называется, упёрся. Надоело и всё. Домой хочу! В конечном итоге договорились, что Борис ещё послужит до лета сорок шестого. А дальше – всё. Амба! В качестве ответного условия он выторговал себе возможность лично довести до конца дело Мищенко. Оттого и зачастил на Дальний Восток.

Из интересных людей, с которыми Борису довелось там познакомиться, прежде всего стоит отметить военного корреспондента ТАСС поэта Петра Комарова. Всю войну тот писал стихи патриотической направленности. Просился и на фронт, но туда его не взяли по причине слабого здоровья. И всё же увидеть воочию реальные боевые действия Комарову довелось. Во время скоротечной августовской советско-японской войны, разумеется. Все свои поэтические наблюдения он отразил в своеобразном лирическом дневнике, впоследствии получившем название «Маньчжурской тетради».

Хватало там всякого. И не одних только победных реляций. Так, в стихотворении «Санчагоу» поэт потрясённо описал «головы казнённых за мятеж, как черные горшки на частоколе». Действительно, человеку непривычному увидеть особенности ведения войны японцами было тяжело. Борису же из всего написанного Комаровым больше всего запомнилась поэтическая зарисовка «На допросе». Словно в миниатюре, в ней отразилась и вся его непростая работа последних месяцев по выявлению японских пособников. И впрямь, получалось, что карающую руку закона не смогут остановить ни время, ни расстояние:

37.

Впрочем, одним знакомством с интересными людьми дело отнюдь не ограничивалось. За время долгого отсутствия Бориса много чего примечательного случилось в родной стороне. В том числе – и на полях вышеупомянутой советско-японской войны. К примеру, уже находясь в Хабаровске, Соколов впервые услышал историю о так называемой «третьей атомной бомбе». По словам майора Князева, дело было так.

В конце августа сорок пятого в Чанчунь, где находился штаб командующего Забайкальским фронтом маршала Малиновского, из Токио прилетел представитель императорской Ставки майор Сигэхару Асаэда. Согласно официальной версии, основной целью его визита являлось наблюдение за выполнением приказа о безоговорочной капитуляции Квантунской армии. Однако в приватной беседе с сотрудником ГРУ Титаренко, выполнявшем при штабе функции переводчика, высокопоставленный японец коснулся и иной, более деликатной части своей миссии.

Произошло это после того, как речь зашла о недавних атомных бомбардировках Хиросимы и Нагасаки. Тема действительно животрепещущая. Особенно – в те дни. Советских разведчиков она тоже весьма интересовала. На вопрос Титаренко, как японское военное командование оценивает эффект от использования ядерных бомб, Асаэда ответил, что оружие это мощное, тут уж ничего не скажешь, однако цели своей американцы не добились. Победную точку в окончании войны поставил именно быстрый разгром Квантунской армии советскими войсками. Да и, к тому же, японской разведке прекрасно известно, что новых бомб в распоряжении американцев пока нет. На производство их требуется немалое время. Те же три, что у них были, янки уже сбросили на Японию.

– Господин майор ошибается, – мягко поправил Титаренко. – Всем известно, что американцы сбросили две бомбы, одну на Хиросиму и вторую – на Нагасаки.

– Нет, – радостно осклабился японец. – Бомб было именно три! Одну сбросили на Хиросиму и две – на Нагасаки, но из тех двух одна по какой-то причине не взорвалась.

– И где же она сейчас находится? – сразу насторожился наш разведчик.

– Лежит на армейском складе в Токио. Где ж ей ещё быть? Вот придут американские оккупационные войска и заберут свою бомбу обратно. Хотя, – тут майор пристально посмотрел Титаренко в глаза, – мы бы с радостью передали её вам. Советскому Союзу, то есть.

– С какой же стати, позвольте узнать?

– Понимаете ли, какое дело. Америка, по праву победителя, оккупирует наши острова, это понятно. Тут никакого разговора не может быть. Однако мы всё же надеемся, что в недалёком будущем Япония вновь сможет подняться с колен. Но сделать это будет чрезвычайно сложно, если Штаты и впредь будут обладать монополией на столь страшное и разрушительное оружие. А вот когда бомба и у СССР появится, тогда дело совсем по-иному повернуться может! А там, может быть, и другие страны подтянутся. Снова союзы наступательные да оборонительные заключать начнут. Таким образом, милостью великой Аматерасу, и Япония опять в клуб великих держав вернуться сможет.

– Ну, ладно, – подвёл черту под мечтаниями Асаэды Титаренко. – В столь далёкое будущее мы заглядывать не станем. Давайте лучше о дне завтрашнем побеседуем. Как вы, к примеру, планируете осуществить передачу нам неразорвавшейся атомной бомбы? В практическом плане, я имею в виду?

– Да это очень просто сделать! Пока с Токио есть прямая связь, пойдём к аппарату и обо всём договоримся. А потом сядем в самолёт и полетим в Японию. Там вы бомбу заберёте и – готово! Но только спешить нужно. Не сегодня-завтра американцы высадятся. Тогда уж не видать вам бомбы, как собственных ушей без зеркала.

– Хорошо. Убедили. Но мне нужно поставить в известность своё командование.

– Действуйте. Но и о времени не забывайте.

Об этой поистине ошеломляющей новости Титаренко сразу же доложил генерал-лейтенанту Феденко, осуществлявшему общее руководство разведкой на Дальнем Востоке.

– Это невероятно, что Япония предлагает нам забрать у неё атомную бомбу! – воскликнул тот.

И пошла писать губерния. Однако, вскоре выяснилось, что под видом невзорвавшейся «третьей атомной бомбы» японцы пытались всучить нам… обыкновенный американский радиозонд! А вот с какой целью они это затеяли, так и осталось неизвестным.

Заходили у Бориса с Князевым разговоры и о других экзотических видах оружия.

– А вот, к примеру, смертники, – спросил однажды майор. – Сильно они вам докучали? Здесь, в Манчжурии, они, в основном, за танками, складами, самоходками и отдельными высшими офицерами охотились. А на Тихом океане, я слыхал, будто камикадзе целые авианосцы топили.

– Точно не скажу, – пожал плечами Борис. – Биак ведь уже был в глубоком тылу, когда я туда попал. Да и факты атак смертников американским командованием тщательно секретились, а потери от них преуменьшались. Ну, во избежание распространения паники. Да и не думаю, что эффект от применения камикадзе был сколько-нибудь значительным. В смертники же, в основном, шли молодые и еле-еле обученные пилоты. Их и учили-то только взлетать, да на цель наводиться! Кроме того, не стоит сбрасывать со счетов и подавляющее техническое превосходство союзников. Все крупные американские корабли теперь шли в сопровождении собственной авиации и под мощным прикрытием средств ПВО. Прорваться сквозь него удавалось считанным единицам. Но и тогда не следует забывать о бронированных палубах авианосцев, крейсеров и линкоров. Повредить их ещё удавалось, а вот потопить – вряд ли. Гораздо больший успех сопутствовал камикадзе, когда те атаковали транспорты, танкеры и танко-десантные корабли. Но даже в таком случае далеко не каждый самолёт-смертник долетал до цели.

– И всё-таки становится как-то не по себе при мысли о вчерашнем мальчишке, недрогнувшей рукой направляющем свой самолёт во вражеский корабль. Ведь это же, фактически, самоубийство! Причём добровольное!

– Разумеется! Нас, вон, и то политруки учили равняться на пример товарищей, закрывших собой амбразуру или бросившихся с гранатой под гусеницы танка. А у японцев это вообще в квадрате! Плюс, воспитанное с детства почитание обожествлённой персоны императора и готовность без колебания отдать за него свою жизнь. От того, порой, и поистине дикие истории случались. Например, был такой лейтенант Фудзии Хадзиме. Он в буквальном смысле бомбардировал командование рапортами с просьбой зачислить его в подразделение «специальных атак». То есть – стать камикадзе. Однако командиры были вменяемыми людьми и всё время лейтенанту отказывали на том основании, что у него жена и трое малолетних детей. После каждого подобного отказа, Фудзии, придя домой, со слезами на глазах жаловался, что ему не дают умереть во славу императора. И тогда жена, видя такие страдания мужа, вместе с детьми утопилась в бассейне. Мол, чтобы у любимого супруга больше не было никаких препятствий для осуществления его заветной мечты. Командованию после этого тоже ничего не оставалось делать, кроме как зачислить фанатика в камикадзе. Фудзии погиб в марте 1945 года в безуспешной атаке на один из американских кораблей.

– Погоди! – воскликнул Князев. – А ведь я о чём-то подобном читал! Ещё до войны. Так, так, так… Дай вспомнить… Точно! Ещё в 1932 году, когда японцы пытались в первый раз захватить Шанхай, муж некой мадам Хираока находился там в десантном отряде. И та, как и подобает верной супруге, ждала его. А потом взяла и покончила с собой, написав в предсмертной записке: «Я прерываю свою жизнь, чтобы господин муж, не отвлекаясь мыслями о недостойной жене, мог положить свои силы на борьбу с врагом». Глупость и вздор!

– Это мы, европейцы, так думаем. А для японцев она, небось, знаменем была. И мы ещё после такого удивляемся эффекту камикадзе!

– Да, у каждого народа свои традиции. Ты вот, к примеру, на Чукотку собираешься. Там тоже свои тонкости имеются. Помню, слыхал я, как в 1923 году в только недавно организованный чукотский ревком поступило заявление одной из семей чукчей с просьбой… разрешить задушить их престарелую тётку! Мол, по нашему древнему закону, если человек бесполезен от болезни или старческой немочи, то так с ним и следует поступить. Сама тётка не против. На это уполномоченный недрогнувшей рукой наложил резолюцию: «Старуху удавить»! Потом уже, когда его арестовали, он оправдывался следующим образом. Да, признаю, был не прав. Пошёл на поводу у туземцев. Но у них действительно такой закон, да и, к тому же, сама старуха мне всё равно бы житья не дала. Ведь по чукотским верованиям, задушенные подобным образом сразу попадают в подземную тундру, где ни в чём не будут испытывать недостатка.

– Действительно, как в том анекдоте: «Дикари-с»!

– Да… А вот история уже не столь забавная. В 1926 году на дороге из селения Инчаун в Уэлен был найден труп сотрудника камчатского окружного статистического бюро. По-видимому, его убили чукчи за то, что тот стрелял моржей на лежбище из «винчестера». На этом моменте следует остановиться поподробнее. Для чукчи морж – главное богатство, основа всей его, так сказать, нехитрой экономики. В дело идёт всё. Мясо едят, из шкур делают лодки, обувь, жилища, ремни, из кишок шьют одежду. В качестве прочных ниток, опять же, выступают моржовые жилы. Из бивней, до недавнего времени, вытачивали оружие, теперь режут всевозможные поделки. Оттого жители береговых селений и рассматривают лежбища, как свою собственность. Ну, и относятся к ним соответственно. Охраняют, заботятся. Особенно тревожное время наступает, когда на лежбище приплывают самки и начинаются моржовые свадьбы. Тогда чукчи опасаются лишний раз шуметь, чтобы самцы-секачи, забеспокоившись, не увели стадо в другое место. В такие дни категорически запрещается охотиться при помощи огнестрельного оружия. Моржей бьют гарпунами или колют копьями. Чужаков же и вовсе к берегу стараются не подпускать. В крайнем случае, могут и убить. Как с тем самым сотрудником окрстатбюро. Так что, мотай на ус, Боря…