– Давайте, – просто согласился японец, но уже на русском.

– Отлично. Я, как вы уже, наверное, изволили догадаться, представляю здесь Советский Союз. Неофициально, конечно, но от этого мои полномочия меньше не стали. Поговорить же я с вами хочу о вашей службе в Сахалянской военной миссии. Вы же не станете отрицать, что готовили там диверсионные кадры из орочей для действий против нашей страны?

– Не стану, – подтвердил Сузуки. – Готовил.

– Вот. Разговор о деятельности ваших подопечных у нас мог бы быть долгим, но времени у меня сейчас нет. Скажите лучше, вам фамилии Мостов и Мищенко ни о чём не говорят?

– Насколько я понял, речь идёт о Сахаляне и его окрестностях? – уточнил японец.

– Да. Несомненно.

– Мостова не помню, а вот Мищенко был завербованным нами перебежчиком из СССР. Лично я с ним не работал, но кое-что знаю из дружеских разговоров с поручиком Танакой. Что конкретно вас интересует?

– В первую очередь подробности шпионской деятельности перебежчика.

– Хочу сразу предупредить, что известно мне немногое.

– Ничего. Рассказывайте.

– Первый раз Мищенко перебросили через границу в июне сорок первого, незадолго до нападения Германии на Советский Союз. Особых надежд на него не возлагали, считая обыкновенным расходным материалом. Однако Мищенко не только вернулся, но и принёс ценные разведывательные данные. В частности, о дислокации танковой бригады и о местонахождении пороховых складов в районе станции Завитая. Ну и ещё кое-что, точно не помню. Стало ясно, что Мищенко либо засланный к нам советский разведчик, либо действительно очень способный агент. Перепроверив его по своим каналам, руководство миссии склонилось ко второму варианту. Замаячила перспектива долгосрочного сотрудничества. А значит, дальше отправлять Мищенко в места, где его хорошо знают по прежней службе, опасно. Слишком велик риск разоблачения. Тогда перебежчика передали Харбинской военной миссии для дальнейшего использования, попутно снабдив новыми документами на имя то ли Дудина, то ли Дунина.

– А имя и отчество? – постарался выяснить Борис.

– Не помню. Я же вам говорил, что лично с Мищенко не работал и полной информацией о нём не владею. Да и сам вскоре написал рапорт о переводе в зону Южных морей. Тут как раз большие дела намечались. Которые вот к чему привели. Последнее, что я слышал о Мищенко, так это хлопоты по поводу его возможного повторного призыва в Красную армию. СССР же с июня сорок первого с немцами воевал, и нашего нового агента, как человека физически крепкого и по возрасту подходящего, вполне могли обратно мобилизовать. Конечно, против самой армейской службы мы не возражали, но требовалось, чтобы Мищенко, пусть и вновь ставший солдатом, и дальше оставался на Дальнем Востоке. Возникла даже мысль заразить его какой-нибудь болезнью.

– Из числа продукции «отрядов» генерала Исии?

– Вы и об этом знаете? – удивился Сузуки. – Официально они назывались «Эпизоотическим отделением Квантунской армии». Ну, да речь о другом. От плана этого быстро отказались, поскольку любое заболевание невозможно контролировать. Всё зависит от особенности каждого конкретного организма и прочих сопутствующих факторов. Выход какой-то нашли. Помню только, что полковник Такебе сильно жаловался на перерасход средств. Но дело явно того стоило!

35.

Больше на Новой Гвинее Бориса ничто не держало. Тут как раз весьма кстати пришёл долгожданный приказ о возвращении. Пусть и со значительной задержкой, но тем не менее. Он тоже всё это время сложа руки не сидел! Оставалось лишь довести неожиданно возникшее расследование до своего закономерного финала.

Конечно, было немного жаль расставаться с неведомым доселе и ставшим вдруг хорошо известным огромным тропическим островом. Да и с людьми здесь воевавшими тоже. За время своей годичной командировки наш агент уже успел попривыкнуть как к голландцам, так и к австралийцам. Ну и папуасам, разумеется. «А может, остаться? – вдруг мелькнула в голове еретическая мысль. – А что? Тропики, море, солнце, пальмы. Это ли не земной рай! Да, а ещё малярия, филярия, фрамбезия и прочие инфекционные прелести!» Улыбнувшись, Борис вспомнил, как находчивые сотрудники 363-го стационарного госпиталя выменяли у окрестных папуасов два человеческих черепа и поместили их над транспарантом, на котором огромными буквами было написано: «Эти люди не принимали “атебрин”!» А унтер-лейтенант медицинской службы Риткерк с острова Нюмфур в своем обращении к местному населению после победы сказал:

– Дорогие граждане Индонезии! Теперь, когда Япония побеждена, мы должны победить ещё одного врага. Этот враг – комары и мухи. Здесь, в Индонезии, многие болеют и умирают от дизентерии и малярии. Эти болезни разносятся комарами и мухами. Также многие другие заболевания могут распространяться посредством этих насекомых. Если вы хотите прожить долгую и здоровую жизнь, то должны оказать посильную помощь в общей борьбе с мухами и комарами…

«Нет уж, – подытожил свои размышления Борис. – В средней полосе России как-то спокойнее!»

Обратный путь нашего агента на родину, в частности, пролегал и через Харбин. Сам вид города, особенно – его русской части, вызывал странные впечатления. Словно картинка из позабытого прошлого. По улицам проезжали пролетки с восседавшими в них извозчиками в цилиндрах, куда-то спешили гимназисты в форменных тужурках и студенты с эмблемами местного политехнического института на фуражках. Застройка вокруг преобладала в основном двух- и трёхэтажная. Наряду с номинальным присутствием прежнего китайского мэра, высшую власть в Харбине в данный момент представлял начальник гарнизона и военный комендант, командующий 1-й Отдельной Дальневосточной Краснознаменной армии генерал-полковник Белобородов. Не остались без работы и другие советские офицеры. По интересовавшему его делу Борис поспешил к начальнику разведки армии полковнику Шиошвили. На вопрос, удалось ли задержать кого-либо из высших чинов главной японской военной миссии в Харбине, тот лишь покачал головой:

– В самом городе нет. Они же при приближении Красной армии поспешили эвакуироваться. Теперь, вот, в других частях Маньчжурии выявляем да вылавливаем. Но вы не отчаивайтесь. О деятельности военной миссии вполне можно с Матковским побеседовать.

– А это ещё кто?

– В двух словах, пожалуй, и не скажешь. О БРЭМ что-нибудь слышали?

– Так, по верхам, – кивнул Борис. – «Бюро по делам русских эмигрантов в Маньчжурской империи», или сокращённо БРЭМ, было создано японцами в 1934 году с двумя основными целями. Во-первых, объединить всю русскую эмиграцию под японским влиянием и, во-вторых, активизировать антисоветскую пропаганду и агитацию.

– В общих чертах всё верно, – подтвердил Шиошвили. – Естественно, при вступлении Красной армии в Маньчжурию главарям БРЭМ не светило ничего хорошего. И тогда последний председатель «Бюро» генерал-майор Власьевский выкинул вот какой финт. Временно исполняющим обязанности начальника БРЭМ он назначил руководителя регистрационного отдела Михаила Матковского, а сам попытался сбежать в Корею. Туда же устремились и прочие высокопоставленные «брэмовцы» и «русские фашисты». Правда, к тому времени советские войска уже перерезали железную дорогу.

Сам же Матковский 18 августа 1945 года неожиданно выступил с покаянным обращением к генеральному консулу СССР в Харбине Павлычеву. В нём он заявлял, что, как один из высших руководителей «Бюро», признаёт свою ответственность за ту или иную деятельность русских эмигрантов и готов понести наказание по всей строгости законов Советского Союза. Вместе с тем Матковский просил не судить строго рядовых сотрудников организации и простых харбинцев. Он также надеялся, что всем русским эмигрантам предоставят возможность трудиться «во имя тех высших принципов, за которые наш народ выстоял и победил». После чего начал активно сотрудничать с советской военной администрацией. В общем, гусь ещё тот!

– Так с ним можно побеседовать?

– Почему нет?

Михаил Матковский оказался красивым, аристократического типа мужчиной, едва за сорок, с небольшими усиками в стиле Гитлера. «Сбрить не успел!» – отметил про себя Борис, а вслух произнёс:

– Здравствуйте, Михаил Алексеевич. Вы, говорят, с деятельностью главной японской военной миссией в Харбине были хорошо знакомы?

– Врут, – манерно потупился Матковский. – Но о чём знаю, расскажу.

– Хорошо. А такие фамилии, как Мищенко, Дудин или Дунин, Мостов, вам известны?

– Мостов? – расхохотался Матковский. – Как же, как же, знаем таких! Он теперь Хвостов! Японцы перекрестили. Ещё в то время, когда собирались его в Советский Союз отправлять. По линии шпионажа, естественно. Но Мостов-Хвостов, увы, оказался совершенно не приспособлен к разведывательной работе. Раз только за кордоном побывал, да и то, по-моему, – без особого прока. К тому же он до жути боялся любых представителей советской власти. Краснел, бледнел, становился косноязычен. Ну как, скажите на милость, такому в разведку идти? Зато Мостов, надо отдать ему должное, умел составлять аналитические сводки и владел весьма бойким пером. Вот и пристроили его здесь по линии пропаганды. Для журнала «Рубеж» писать и тому подобных изданий. Он и сейчас, говорят, не затерялся. Только имя в очередной раз сменил. На Чжу-антисоветчик, хе-хе!

Когда Борис передал эту информацию полковнику Шиошвили, тот едва не подпрыгнул на стуле.

– Чжу Фан Су?! Чего же он раньше молчал?!

– Вы, наверное, и не спрашивали. А что здесь такого?

– Вот, полюбуйтесь. Этой стряпнёй тут все улицы завалены. А автора установить не можем. Вернее, пока не могли, – с этими словами полковник извлёк из своего сейфа отпечатанную типографским способом листовку и протянул Борису.

Тот недоумённо уставился на густо испещрённый иероглифами листок.

– Вы знаете, я как-то в китайском не очень.

– Ах, да. Извините. Ну, тогда я вам переведу. Здесь говорится, что на самом деле Маньчжурию освободил не Советский Союз, а гоминьдановский Китай, в содружестве с США и Великобританией. Приходу русских радуются лишь «низкие люди» (имеются в виду китайские коммунисты). Ну и, напоследок, вот вам несколько прямых цитат: «Да здравствует Чан Кайши! В союзе Китая с Америкой, Англией и другими государствами пойдём на Москву! И в Москве выпьем чару вина! Выступайте против большевиков!»

– Ничего не скажешь. Сильно, – с иронией оценил Борис. – Этими устами, да мед пить! Боюсь только, кроме красивых слов, ничего у них за душой нет.

– И не будет, – подтвердил Шиошвили. – Теперь, когда нам известно, что под личиной Чжу Фан Су скрывается некий Хвостов, мы его быстро отыщем! Город же на военном положении. У нас и мышь не проскочит!

Участвовать в операции по розыску и задержанию многоликого Мостова-Хвостова Борис не стал. Для него было гораздо важнее узнать, что перебежчик не находится на территории СССР и, значит, никакого вреда принести нашей стране не может.

36.

Пожалуй, никогда в жизни Борису не приходилось писать столько отчётов, как после возвращения домой с Тихого океана. В числе прочих побеседовал он и с начальником одного из отделов Дальневосточного военного округа майором Князевым.

– За Мостова вам отдельное спасибо, – сказал тот. – Наши в Харбине его уже взяли. А вот с Мищенко, боюсь, придётся повозиться. Слишком мало информации. Фамилию его новую мы и то точно не знаем. Дудин, Дунин, а может, Дугин или Дулин? Вам такая мысль в голову не приходила? Плюс, ни имени, ни отчества.

– Зато нам известен год рождения. Ориентировочно – 1916.

– Так это у Мищенко он был! А у Дудина-Дулина? Японцы же вполне могли в новых документах дату поменять. И я сильно удивлюсь, если они это не сделали. Далее. Служил ли он в армии? Если да, то демобилизовался или нет? Вопросов, как видишь, очень много.

– Ну, когда они нашу организацию пугали, – улыбнулся Борис. – Думаю, поступить можно следующим образом. Во-первых, поднять все дела на военнослужащих с похожими фамилиями и возрастом, плюс-минус тридцать лет. Если Мищенко всё же призывался повторно в армию, то вряд ли успел так быстро демобилизоваться. У нас же в этом деле приоритет прежде всего фронтовикам отдаётся. А он к таковым явно не относится. Всю войну просидел на Дальнем Востоке. Уж это-то нам точно известно! От капитана Сузуки. Ну и, во-вторых, обратить особое внимание, не засветился ли кто-нибудь из Дудиных-Дугиных, попавших в поле нашего зрения, в различных чрезвычайных происшествиях. Активный агент просто обязан себя проявить! А после войны сделать это стало не так-то просто. Все случаи саботажа и явного вредительства берутся на особый контроль. Возможно, с этой стороны мы пресловутого Мищенко ещё быстрее отыщем.

– А если он залёг на дно или вовсе не служил?

– Тогда сложнее. Отыскать-то, конечно, отыщем, но вот когда?

По предложенной Борисом схеме и решили действовать. И пару месяцев спустя та действительно дала свои результаты.

– Соколов, а ведь ты прав оказался, – сказал Князев во время их очередной встречи. – Смотри, какое спецдонесение военного прокурора 56-й отдельной горнострелковой бригады нам по инстанции переправили.

Борис взял протянутый документ и принялся внимательно читать. Согласно донесению, в ночь с 21 на 22 ноября 1945 года в миномётном дивизионе бригады произошло чрезвычайное происшествие – погибли пятеро военнослужащих. Во время пурги снегом замело палатку-шестиклинку отделения боевого питания старшины Самигулина. Дневальный и истопник ефрейтор Сазонов, очевидно, заснул и ничего командиру не доложил. Постепенно снегом занесло не только саму палатку, но и печную трубу. (Измеренная впоследствии толщина сугроба составила порядка двух метров.) Снегом закупорило дымоход и дым, и угарный газ начал поступать внутрь палатки. Своевременно принять меры никто не смог, поскольку всё отделение спало крепким сном.

Разводящий младший сержант Дудин, делая обход, в первый раз обнаружил, что палатку отделения боевого питания занесло полностью, за исключением оголовка дымовой трубы, возвышавшегося над снежным покровом всего сантиметров на тридцать. Об увиденном он доложил дежурному по дивизиону младшему лейтенанту Тарасову и на том успокоился. Когда же в 02.00 Дудин производил повторный обход, то палатки и вовсе не нашёл. Вместо принятия энергичных мер по спасению товарищей младший сержант ограничился очередным докладом младшему лейтенанту Тарасову, который продолжил спать.