– Ладно. Чего уж там. Присаживайтесь, – приглашающее кивнул наш агент на стул для посетителей. – Не звери же мы, в конце концов. Тем более что разговор у нас с вами пойдёт долгий. Простите, запамятовал, кто вы по званию?

– Рядовой. Старший рядовой, – с готовностью подтвердил японец.

– Неужели? Конечно, я понимаю, что скромность красит человека, но не настолько же! Бросайте комедию ломать, первый лейтенант! Всё о вас нам давно известно. И о службе в «Кемпетай», и о многом другом. Об этом, правда, вы будете голландцам рассказывать. И, уж поверьте – весьма подробно! Мы же сейчас не будем время тратить и в чужую епархию лезть. Меня гораздо больше интересуют другие страницы вашей биографии. Маньчжурские, если быть совсем уж точным. Помните, как диверсионную группу при Сахалянской военной миссии возглавляли? Или мне, подобно русским белоэмигрантам, поручиком вас начать величать?

Подобострастное выражение мигом слетело с лица Нагои. Зло зыркнув исподлобья, он процедил по-английски:

– Ничего вам не скажу.

– Ой ли? – делано удивился Борис. – Скажешь, мой дорогой. А будет нужно, так ещё и споёшь! Не забывай, что с девятого августа страны наши находятся в состоянии войны и капитуляцию ещё никто не подписал. Пускай о ней уже и объявили. А в Союзе, может, за твои шалости на границе тебя давно к смерти приговорили. А я вот возьму да и приведу приговор в исполнение. Лейтенант Коувенховен возражать, думаю, не станет.

И Борис демонстративно выложил на стол массивный армейский «кольт-М1911».

– Это беззаконие! – изменившись в лице, крикнул Нагоя.

– Да неужто? Как мы о законности-то сразу вспомнили, едва в плен угодили! А что же вы раньше о ней не думали, когда головы пленным рубили, местных папуасов, без суда и следствия, уничтожали, китаянок скопом насиловали? Молчишь? То-то же. Кровавая слава «Кемпетай» далеко разнеслась. Отмываться долго будешь. Да и, с другой стороны, хочешь законность получить – получишь. Только советскую. Дело это быстро решится. Особенно – в военное время. Я с руководством свяжусь, там бумаги необходимые оформят, голландцы тебя экстрадируют и – привет, Сибирь! Про ГУЛАГ небось от белогвардейцев слышал? Вижу, что слышал! Климат там подходящий. Летом – гнус, зимой – морозы! Не чета Новой Гвинее!

– Ладно, ваша взяла, – поник на стуле Нагоя. – Чего вы хотите?

– Да всего ничего. Ответишь честно на пару вопросов, и разойдёмся, как в море корабли. И интернировать тогда тебя никто не станет. А вот за свои грехи на Новой Гвинее, уж извини, сам перед голландцами отвечать будешь.

– Отвечу, – скрипнул зубами японец.

– Вот-вот. По вашей прямой, так сказать, специальности мне тоже спрашивать особо нечего. Крупных диверсий в Приморье до войны не было, а во время её – тем более.

– Что же вас тогда интересует?

– Расскажите лучше об агентах, забрасывавшихся Сахалянской военной миссией на территорию Советского Союза. Русских, я имею в виду. Не исключено, что некоторые из них ещё продолжают оставаться в нашем тылу. И творят своё чёрное дело.

– Но позвольте! К вербовке и заброске агентуры я никакого отношения не имел!

– Ну, не надо скромничать! Можно подумать, будто у вас в миссии не одна сотня человек трудилась.

– Если бы.

– Персонала же в Сахаляне было – раз-два и обчёлся. Все на виду. Вот и припоминайте, кого ваше руководство в Союз засылало. Сахалянской же миссией с августа сорокового по август сорок первого, насколько мне известно, полковник Такебе командовал?

– Верно.

– Значит, на память не жалуетесь. Давайте вспоминайте. Я жду.

– Насколько я помню, в это время за кордон отправили всего пару агентов. Оба – из числа перебежчиков. Первый был гражданский. Зимой сорокового – сорок первого перешёл по льду Амур. При задержании представился Мостовым. Впечатление произвёл самое благоприятное. Крепкий, высокого роста, развитый, интеллигентный человек. Возраст около двадцати шести-двадцати семи лет. Свой переход на нашу сторону Мостов объяснил тем, что работая в школе преподавателем, растратил крупную сумму казённых денег, в связи с чем и стал опасаться неминуемого ареста. По приказанию полковника Такебе перебежчика начали склонять к вербовке. Непосредственно с ним работал майор Кагецу. От возвращения в СССР для выполнения нашего задания Мостов поначалу отказывался, прося разрешения поселиться в Харбине и заняться там честным трудом. Но от нас ведь так просто не отделаешься! Не зря же у вас в народе говорят: «Коготок увяз – всей птичке пропасть». Чем закончилось дело, точно не помню (я как раз получил назначение в зону Южных морей), но, по-моему, Мостова всё же удалось склонить к сотрудничеству и отправить с заданием в Советский Союз. Или пристроить к какому-то другому делу.

Второй случай произошёл уже в апреле сорок первого года. Тогда, в районе города Цикэ, нашим пограничным отрядом был задержан сержант расположенной в поселке Поярково артиллерийской части по фамилии Мищенко. Спортсмен, крепкого телосложения, возраст около двадцати пяти лет. На допросе он сообщил, что решил перейти на сторону Маньчжоу-Го из-за страха разоблачения. Якобы при поступлении на службу в армию Мищенко скрыл своё социальное происхождение. Умолчал о том, что является сыном крупного кулака, впоследствии репрессированного. Иначе, в противном случае, служба в Красной армии была бы для него заказана. А это какой-никакой, но социальный лифт. Обман поначалу удался. Мищенко даже дослужился до звания сержанта. Однако в предвоенные годы бдительность населения многократно возросла. Активизировались и особые отделы в армии. Мищенко испугался, постоянно ждал ареста, а потом и вовсе решил бежать из страны.

Непосредственно с перебежчиком работал начальник резидентуры в Цикэ поручик Танака. Ему удалось завербовать Мищенко и отправить обратно для сбора данных о расположении воинских частей в районе Поярково – Завитая. Дальнейшая судьба его мне неизвестна. Из других лиц, способных вызвать ваш интерес, могу вспомнить, разве что Глебова. Из русских эмигрантов, шатен, волосы зачёсывал назад. Среднего роста, среднего возраста. Не женат. Работал в Сахалянской военной миссии в качестве связного с Бюро русских эмигрантов. Вот, пожалуй, и всё. Больше ничего определённого сообщить не могу.

– Хорошо. Тогда, напоследок, назовите ещё лиц командного состава, с которыми вы вместе служили в Сахалянской военной миссии в 1940–1941 годах.

– Зачем? Вы же, наверное, всех их знаете.

– Кого-то знаем, кого-то – нет. Да и вообще вопросы здесь пока задаю я.

– Что ж, извольте. Миссию в Сахаляне в то время возглавлял полковник Такебе. Его заместителем был майор Кагецу. Резидентурой в Цикэ руководил поручик Танака…

– Этих вы уже называли, – нетерпеливо перебил Борис. – Давайте следующих.

– В самом Сахаляне помимо упомянутых работали следующие офицеры. Поручик Такеока – младший помощник начальника военной миссии. Поручик Симамото – жандармский офицер. Также руководил контрразведкой. Поручик Сато возглавлял отделение пропаганды. Поручик Сузуки занимался набором орочей в районе Далахань для диверсионной работы в Советском Союзе…

На самом деле практически ни о ком из названных Нагоей офицеров в Москве ничего не знали. Когда же Борис услышал фамилию Сузуки, то в голову ему сразу пришёл прочитанный в австралийском штабе, перед самым отъездом на Новую Гвинею, предоставленный американцами протокол предварительного допроса старшего рядового первой роты, первого батальона, 79-го пехотного полка, 20-й японской пехотной дивизии Шуичи Мацуды. В плен тот угодил ещё в апреле прошлого года. От своего подразделения Мацуда отстал по причине болезни, когда его для поправки оставили в туземном селении Гали. После выздоровления японец отправился на поиски своих. По слухам, какие-то подразделения вроде бы должны были находиться в селении Эрима. Однако когда Мацуда пришёл туда, то никого из японских военных не обнаружил. Напротив, вся обстановка вокруг красноречиво говорила о поспешном, если не паническом, бегстве. В одной из хижин, видимо использовавшейся в качестве склада, даже осталось некоторое количество продуктовых пайков.

Взяв несколько из них, Мацуда двинулся дальше на запад вдоль побережья. Однако в скором времени путь ему преградила вздувшаяся от обильных дождей река Гогол. Не отважившись переправиться через неё из-за большой глубины и быстрого течения, японец принялся ждать, пока вода спадёт. Через пять дней взятые в Эриме пайки закончились. Тогда Мацуда решил вернуться за остальными, после чего и был захвачен в плен. Помимо прочих офицеров своего полка японский рядовой на допросе упомянул и командира второго батальона капитана Сиро Сузуки. Может, тот, а может – и не тот. Фамилия, конечно, в Японии очень распространённая. Придётся опять проверять.

– Поручика Сузуки Сиро зовут? – тотчас уточнил Борис.

– Так точно.

– Он тоже здесь? На Новой Гвинее?

– Вот видите, – криво усмехнулся Нагоя. – Вам и без меня всё прекрасно известно. Да, в пехоте. Только уже не поручик, а капитан…

34.

Если интересующий Бориса капитан Сузуки всё ещё оставался в живых, то находиться он должен был где-то к западу Вевака, в районе горы Сибурангу, куда отступили остатки разбитой 20-й пехотной дивизии и прочих соединений 18-й японской армии. После объявления предварительного перемирия 16 августа боевые действия там прекратились. Однако до подписания официальной капитуляции японцы складывать оружие пока не спешили. Церемония эта, как известно, произошла 2 сентября 1945 года в Токийской бухте, на борту американского линкора «Миссури».

Среди сражавшихся на Новой Гвинее союзных войск ликование после победы над Японией было даже большим, чем от разгрома нацистской Германии. Оно и понятно. Всё-таки для многих австралийцев, американцев, голландцев все эти годы основной фронт был именно здесь. Порадовался со всеми и Борис. Хотя он-то свои эмоции выплеснул ещё в мае. Конечно, нашему агенту было немного жаль от того, что ему так и не довелось поучаствовать в скоротечной советско-японской войне. Уж там-то всё шло совсем не так, как в печальной памяти сорок первом или сорок втором году!

С другой стороны, Бориса обуял подлинный следовательский азарт. Впервые за долгое время он увидел перед собой чёткую и понятную цель, с лихвой компенсирующую его годичное пребывание на Новой Гвинее. Во-первых, отыскать капитана Сузуки, ну и, во-вторых, в перспективе – разоблачить японских агентов, заброшенных на территорию СССР. И пусть война уже закончилась – что с того? Любое злодеяние не должно остаться безнаказанным. Равно, как и измена тоже.

К середине августа, согласно разведывательным сводкам австралийского пехотного батальона 2/5, соединения 18-й японской армии генерал-лейтенанта Адачи занимали следующие позиции. Армейский штаб, вместе со штабом 20-й пехотной дивизии, находился в районе деревень Гвалип и Суауи. Остатки 79-го пехотного полка занимали селения вдоль главной дороги на Вихун. Таким образом, все интересующие Бориса подразделения имелись, так сказать, в наличии. Но был ли среди них капитан Сузуки, вот в чём вопрос. Ведь к концу войны от некогда стосорокатысячной армии Адачи едва ли осталось свыше тринадцати тысяч человек.

Начиная с 18 августа японцы принялись направлять парламентёров в расположение австралийских войск с предложениями обсудить условия капитуляции. В конечном итоге договорились, что сама церемония пройдёт 13 сентября на взлётно-посадочной полосе мыса Вом. От каждого батальона 6-й австралийской дивизии, для участия в последующем параде, выделялось приблизительно по сто человек. Свои сводные отряды также направили военно-воздушные силы, флот, тыловые части и констебли королевской папуасской полиции. Борис, руководствуясь собственными соображениями, тоже попросил разрешения присутствовать на церемонии. Тень Фултонской речи Черчилля ещё не накрыла бывшую антигитлеровскую коалицию, а потому нашему агенту опять пошли навстречу. Хотя если по справедливости, то ему гораздо уместнее было бы присутствовать на такой же церемонии капитуляции, но на полуострове Бонис, что на острове Бугенвиль!

К 08.30 все отобранные для участия в параде военнослужащие выстроились ровными рядами вдоль взлётно-посадочной полосы. День обещал быть ясным и солнечным. Уже с утра ощутимо припекало. Вскоре со стороны аэродрома Вевака показалась колонна джипов, в которых везли генерал-лейтенанта Адачи и трёх высших офицеров его штаба, доставленных австралийским самолётом. Все японцы, за исключением сопровождавшего их переводчика, были одеты в парадную форму с галунами и наградами, кепи и высокие сапоги. Торжественно поклонившись, они вручили командующему 6-й австралийской дивизии генерал-майору Робертсону свои мечи. После чего вернулись на аэродром, чтобы присоединиться к своим солдатам. Австралийский же генерал поблагодарил собравшихся для участия в параде подчинённых за их безупречную и самоотверженную службу и ещё раз поздравил всех с победой. На том церемония капитуляции для победителей и закончилась.

Побеждённые же прошли пешим маршем от горы Сибурангу до западной гавани Вевака, где их грузили партиями на десантные баржи и переправляли на остров Мушу. Вот в этом-то сборном пункте Борису и удалось, наконец, отыскать капитана Сузуки. Тот, как выяснилось, отнюдь не погиб, а остался в живых. Даже выглядел довольно пристойно, хоть и исхудал порядком. Кепи капитана было вычищено, а изрядно потрёпанный мундир аккуратно заштопан. Австралийские конвойные офицеры позволили «представителю СССР» побеседовать с интересующим его пленным, однако сразу предупредили, что время ограничено.

Предложив японцу отойти подальше от посторонних глаз к одному из пирсов, Борис сразу перешёл к делу:

– Капитан Сузуки, мне прекрасно известно, что до войны вы служили в Маньчжурии и весьма неплохо знаете русский язык. Поэтому предлагаю сразу перейти на него, дабы не мучиться и не строить косноязычные фразы на английском. Да и излишне любопытным ушам сложнее будет нас понять.