И пусть паники удалось избежать, но немцы всё же в течение дня оттеснили 272-й полк ближе к устью Царицы. Уж очень напор их оказался силён для обескровленных советских подразделений. Разумеется, об этом случае старшему сержанту Баккеру Борис ничего не рассказал.
Неоднократно жаловались и на якобы применяемое немцами химическое оружие и советские летчики. Так, согласно рапорту лейтенанта Логинова из 2-й эскадрильи 629-го истребительного авиаполка, действовавшего в районе станицы Нижнечирской, от 27 июля 1942 года: «Противник уходил бреющим полетом, ведя сильный огонь и пуская ядовитый дым сероватого цвета». Два дня спустя о том же сообщалось и в «Журнале боевых действий» 434-го отдельного истребительного авиаполка: «При атаке Хе-111 с близкой дистанции капитаном Пендюр с хвоста Хе-111 была пущена струя газообразного зеленого вещества, предположительно газа».
Об отравляющем веществе зелёного цвета, выпущенном с немецкого самолета «Дорнье-Do-215» докладывал и летчик Кошелев из того же 434-го ОИАП, но уже 23 сентября. Вообще пилотам этого полка отчего-то везло на «газы». Пару дней спустя пятерка наших истребителей Як-7Б атаковала группу немецких пикировщиков Ю-87, бомбивших станцию Иловля. И вновь немцам удалось уйти из-под удара путем массированного пуска отравляющих газов. На сей раз – голубого цвета.
Имелись и пострадавшие в результате подобных «газовых атак». К примеру, 12 сентября 1942 года лейтенант Бурнозян из 629-го истребительного авиаполка во время воздушного боя с «Юнкерсом-Ю-87» получил отравление, из-за которого у него началась рвота и покраснели глаза. Однако самый печальный случай произошёл ещё летом. Соответствующую запись об этом можно найти в «Журнале боевых действий» всё того же 629-го ИАП от 30 июля: «При попытке таранить самолет противника нашими летчиками он стал пускать ядовитый газ. Пилот Поддубский на дистанции в 20 м попал в струю, потерял сознание, упал. Самолет сгорел, пилот погиб».
Увы, но его смертью потери наших лётчиков от «газов» отнюдь не ограничились. Днём 4 августа истребители Як-1 43-го ИАП, базировавшегося на аэродроме Иловля, завязали бой с немецкими бомбардировщиками Ю-88. При этом, самолёт лейтенанта Варимченко зашёл одному из «Юнкерсов» в хвост и приготовился открыть огонь. Однако с того сразу было выпущено два клуба серого дыма, после чего Як-1 отвернул в сторону, свалился в штопор и врезался в землю в районе Стародонского. Пилот даже не пытался покинуть кабину. И опять в полку сделали вывод: «с Ю-88 было выпущено отравляющее вещество…».
Ну вот как к этому относиться? То ли что-то действительно было, то ли мы имеем дело с очередной фронтовой легендой. Типа, сидевших на деревьях финских снайперах-«кукушках». Мол, во время советско-финской войны житья от них не было! Находились даже многочисленные очевидцы. И это при всём при том, что ни один опытный снайпер никогда подобную позицию не выберет. Да, с дерева видно далеко, но его, при нужде, нельзя покинуть быстро и незаметно. Да и окружить солдатам противника не составит особого труда. Нет, сидевшие на деревьях снайперы – это миф. А вот пущенные с самолетов газы? Вопрос…
Что до японцев, то они ещё во время конфликта на реке Халхин-Гол в августе 1939 года пытались использовать бактериологическое оружие. Без особого, впрочем, успеха. В начале же Второй мировой войны самураи вынашивали планы по заражению болезнетворными бациллами воды в Амуре и Уссури, но потом от замыслов этих отказались, предпочтя придерживаться заключённого с СССР договора о ненападении. Особенно – после победы Красной армии под Москвой…
Продолжавшаяся война, впрочем, вносила свои коррективы и в информацию, полученную Борисом от старшего сержанта. Так, по мере десантных боёв за остров Лейте, американское командование распространило среди своих союзников коммюнике, в котором сообщалось о новых типах применяемых японцами мин-ловушек. Были среди них даже сделанные из… кокосовых орехов! Да-да, именно так. Внутренности ореха, как-то – копра и кокосовое молоко удалялись, внутрь насыпался чёрный порох, а в середину закладывалась ручная граната широко распространённой у японцев модели 91. Получавшаяся импровизированная мина пользовалась большой популярностью из-за несложности изготовления и простого камуфляжа. Как правило, её маскировали, помещая среди прочих кокосовых орехов. Иногда такие мины использовались и в качестве наступательного оружия. Тогда к начинённому взрывчаткой ореху привязывался шнур или бечёвка длиной около метра, позволявший раскручивать его для большей дальности броска. Правда, как отмечали многочисленные наблюдатели, от использования подобных мин было больше шума и грохота, чем реального поражающего эффекта.
Хотя чему здесь удивляться? Производство мин и гранат из подручных материалов широко практиковалось обеими воюющими сторонами. Особенно в условиях дефицита обычного вооружения. Так, те же голландцы в Нидерландской Индии, после захвата своей метрополии немцами, быстро наладили выпуск самодельных гранат на пиротехнической фабрике в Бандунге. Основными составляющими их, помимо тротила, были… дерево и картон. Соответственно и эффект от разрыва зачастую сводился лишь к яркой вспышке и громкому хлопку. Да и во влажном тропическом климате картонные цилиндры с деревянными днищами, крышками и оправками, и картонными же полосками, крепящими предохранительный ремень, довольно часто выходили из строя. В частности, ослабевал вышеупомянутый ремень, что было чревато самопроизвольной постановкой гранаты на боевой взвод.
Сама система тоже отличалась некоторой замысловатостью. Внутри гранаты находились два тротиловых блока – верхний и нижний, разделённые иглой безопасности. Там же помещались детонатор и ударник с держателем. Игла безопасности снаружи корпуса гранаты соединялась с пружиной выбрасывателя, а место соединения закрывалось защитным колпачком. Тот, в свою очередь, плотно обматывался предохранительным ремнём, крепившимся картонной полоской, приклеенной к корпусу.
Для приведения гранаты в боевое положение внутрь вставляли запал или детонатор. Затем взводилась пружина выбрасывателя, закреплявшаяся специальным крючком на верхней крышке. Перед самым броском следовало сорвать картонную полоску, крепившую к корпусу предохранительный ремень. Тот начинал разматываться. Через некоторое время ремень полностью ослабевал, и игла безопасности под действием пружины выбрасывателя выскакивала наружу. Верхний тротиловый блок под весом деревянной оправки начинал скользить вниз. Ударник с детонатором от соударения теперь удерживала лишь специальная внутренняя пружина. Для последующего взрыва хватало малейшего толчка или сотрясения. Система, как видите, сложная, но не кокосовый же орех, в конце концов!
Другим типом повсеместно использовавшихся японцами импровизированных мин были деревянные ящики и коробки, наполненные пикриновой кислотой или пикратом аммония (даннитом). В качестве детонатора они также снабжались ручными гранатами модели 91 или модели 97. Подобные мины часто устанавливались в густой траве вдоль дорог, либо закладывались под половицы или ступеньки лестниц в домах, используемых японцами под склады боеприпасов. Как правило, взрывались они от давления или при натяжении. Иногда, впрочем, одномоментный подрыв всего минного поля достигался и посредством электрического тока.
Доводилось Борису использовать полученные навыки и на практике. Негласно, конечно. Нейтральный статус это не приветствовал, но случай здесь был особый. Не прямые боевые действия, а своеобразная минная война. А уж взорвётся твоя мина под противником или благополучно долежит до послевоенного разминирования – одному богу известно.
Для борьбы с оставшимися на Биаке и продолжавшими скрываться в джунглях отдельными военнослужащими японской армии, голландцы, помимо облав и патрулей, повсеместно применяли и растяжки. Ставили их на укромных тропах в лесной чаще, где, по сообщениям туземцев, и замечали прячущихся солдат противника. Для начала находили подходящее молодое дерево, в развилке которого и укрепляли обычную яйцевидную ручную гранату, крепко приматывая её к стволу. Затем от кольца на уровне середины голени протягивали над тропой тонкую проволоку, маскируя её ещё и стеблями папоротника или иных вьющихся растений. И – готово.
Поставил пару ловушек под чутким руководством голландских инструкторов и Борис. Правда, для этого ему пришлось пройти и краткий курс обращения с саблей-клевангом. А без неё в джунглях никуда! И тропу расчистить, и стебли травы раздвинуть, и тот же папоротник срубить.
И вот однажды одна из таких мин сработала. Бросившиеся на грохот взрыва патрульные обнаружили возле места установки растяжки шипящего от боли японца в окровавленной гимнастёрке с нашивками второго лейтенанта и эмблемами 222-го пехотного полка. И тут на Бориса словно снизошло озарение.
– Lieutenant Nakamore, I presume? – шагнув вперёд, утвердительно спросил он у раненого.
– Yes, sir, – с готовностью закивал тот.
– Как ты догадался? – улучив момент, шепнул Борису на ухо возглавлявший патруль голландский капитан.
– Просто вспомнил протокол допроса одного пленного. Спасибо рядовому Сасаки. Он там подробно всё описал.
– До нас эта бумага не дошла, – присвистнул капитан. – Небось, опять в штабе осела.
– Ну, зато теперь вы можете пообщаться с самим Накаморе, собственной персоной…
Подразделение NICA на Биаке, к которому прикомандировали Соколова, размещалось в палаточном лагере на берегу моря. Благо, жаркий тропический климат позволял. На форму одежды – особенно в свободное от службы время, командование тоже смотрело сквозь пальцы. Оттого и разгуливали солдаты повсюду в шортах, майках, расстёгнутых рубашках с закатанными рукавами, а то и в одних плавках. На патрулирование, правда, выходили по всей форме – в панамах, брюках, гимнастёрках, высоких ботинках-берцах. Тут уж с дисциплиной не поспоришь. Ну а на досуге чего ж не расслабиться или личными делами не заняться? Вот и кучковались все по интересам. Кто на гитаре играл, кто мышцы самодельной штангой накачивал, а кто и бельишко в ближайшем ручье стирал. Благодать!
В соответствии со здешними, несколько легкомысленными нравами и дела голландской администрации приходилось разбирать несколько необычного плана. Как, например, такое.
В три часа утра 27 октября в городок Босник из Сансапура прибыл сержант Сумантри, направлявшийся на остров Моротаи. С собой он имел багаж и крупную сумму денег. Разумеется, не своих, а казённых. По согласованию с местным командованием, сержант положил вещи и сундучок с деньгами в стоящий перед служебной конторой трейлер, с тем чтобы на следующее утро армейский джип отбуксировал его на аэродром. При этом часовых специально предупредили о повышенной бдительности в отношении находящейся там крупной суммы.
Однако, когда вечером того же дня, примерно в половине десятого, капитан NICA Уленбрук отправился проверять посты, то обнаружил, что искомый трейлер благополучно исчез. Словно испарился. Офицер сразу же поднял тревогу. Первым, разумеется, отыскали самого Сумантри. На прямой вопрос, где трейлер, сержант, не моргнув глазом, ответил:
– Да проезжал мимо артиллерийский тягач, я и попросил водителя подсобить. На место отвезти. Да вы не волнуйтесь! Всё будет в полном ажуре! Деньги и багаж для пущей сохранности я на сам тягач перегрузил. А шофера специально предупредил. Смотри, мол, большую ценность везёшь!
«Идиот? Или прикидывается?» – с тоской подумал капитан, глядя на открытое, широко улыбающееся лицо Сумантри.
Тотчас организовали широкомасштабные поиски. Тягач вскоре отыскали в расположении своей части. К счастью, шофер – американец Ярнелл – оказался честным малым. И вещи, и, что самое главное, деньги, пребывали в полной сохранности. Но откуда об этом мог знать сержант Сумантри, вот так запросто вручивший денежный ящик фактически в первые же попавшиеся руки?! Да ещё и доверительно сообщивший о его содержимом?!
– Посылают, чёрт знает кого! – в сердцах выругался майор Схермерс, когда ситуация более или менее разрешилась благополучно. – Мало того, что он язык за зубами держать не умеет, так ещё и ни единого слова по-английски не знает! О чём в штабе вообще думают?! Ведь до Моротаи иначе, чем на американских самолетах, не добраться!
Наш представитель очень смеялся, услышав об этом случае.
Помимо тылового района на Биаке союзники намеревались продемонстрировать Борису свои операции ещё и в австралийской части Новой Гвинеи. (Осенний патруль лейтенанта Гоу, разумеется, был не в счёт.) Однако после взятия Маданга кампания там в основном свелась к стадии зачистки в районах, прилегающих к Аитапе и Веваку. Ничего интересного борьба с полностью изолированными очагами сопротивления противника из себя не представляла. Пускай японцы и сражались с отчаянием обречённых. Вместо этого австралийское командование предложило «наблюдателю из СССР» гораздо более заманчивую в военном отношении цель. А именно – остров Бугенвиль. Сейчас как раз начинался второй этап операции по его окончательному освобождению.
До войны Бугенвиль находился под управлением Австралии. После начала японской агрессии крошечный гарнизон острова успели эвакуировать, поэтому оккупанты высадились здесь без особых помех. И сразу же принялись деятельно обустраиваться. За короткое время своего владычества японцы построили несколько аэродромов, военно-морских баз и якорных стоянок как на самом Бугенвиле, так и на близлежащих островах. Всё это позволило им продолжить свою экспансию на юго-восток, вниз по цепи Соломоновых островов и далее до Новой Гвинеи.
В свою очередь, американцы намеревались отвоевать Бугенвиль в ходе целой серии десантных операций, направленных на нейтрализацию крупнейшей японской военной базы в Рабауле, что на острове Новая Британия. Здесь тоже имелись свои нюансы. К 1943 году Рабаул уже находился в пределах досягаемости тяжёлой авиации союзников. Занятие же Бугенвиля позволяло построить аэродром, с которого Новую Британию могли бомбить уже и лёгкие бомбардировщики под прикрытием истребителей сопровождения. Соответственно, весь остров американцам был не нужен. Хватило бы и достаточно ровной площадки, пригодной для обустройства авиабазы.