Не успел наш агент 4 октября 1944 года добраться морем до Серуи – главного селения острова Япен, как сразу же получил приглашение на… охоту! И вовсе не потому, что его считали каким-то там дорогим гостем или высокопоставленным визитером. Совсем нет. Дело в том, что при действительной скудости припасов охота позволяла серьёзно улучшить рацион полицейских Япена. Если она удавалась, конечно. Кроме того, случившиеся излишки распределялись среди гражданского населения острова.

В этот раз, впрочем, всё пошло наперекосяк едва ли не с самого начала. Толком не знавший местности и потому старавшийся держаться позади остальных охотников, Борис вдруг услышал раздавшийся в глубине лесной чащобы пронзительный треск, сопровождавшийся гулким ударом и душераздирающим криком, полным боли и отчаяния. Не сговариваясь, полицейские бросились туда. Когда, проломившись сквозь кусты и подлесок, они добрались до места происшествия, то взгляду импровизированных охотников открылась страшная картина. На земле, придавленный стволом огромного дерева, очевидно рухнувшим от старости, лежал агент полиции второго класса Франс Тамбахане. Из груди его со свистом вырывалось прерывистое дыхание, а на губах пузырилась кровь.

– Франс! – воскликнул возглавлявший охотников лейтенант Кнодлер. – Как же так?! Потерпи немного! Сейчас-сейчас! Мы поможем!

Используя наскоро вырубленные жерди в качестве рычагов, полицейские освободили пострадавшего и, быстро соорудив примитивные носилки, понесли его в ближайшее селение Каипури. Однако примерно на полпути Тамбахане вдруг страшно захрипел и скончался. Опустив товарища на землю, полицейские сняли фуражки и перекрестились.

– С тридцать седьмого года в полевой полиции служил, – негромко произнёс кто-то. – Жена у него осталась, Йоханна Франсина, и двое детей – Велли и Каролина.

«Вот и поохотились, – угрюмо констатировал Борис. – Проклятая жизнь! А ведь на его месте вполне мог любой оказаться! Не исключая и меня».

Помимо поддержания внутреннего порядка на острове в обязанности возглавлявшего местную администрацию офицера NICA, резервного второго лейтенанта Кнодлера входило ещё одно, весьма деликатное дело. Для строительства своих аэродромов на Биаке американцы развернули широкую вербовку аборигенного населения, способного выполнять грязную и тяжёлую физическую работу. С островитянами заключался стандартный контракт, после выполнения которого те возвращались домой. Вот Кнодлеру и его подчинённым и предписывалось обыскивать их поклажу сразу же по прибытии в порт Япена. Американцы, как известно, – люди широкие. За оказанные им мелкие услуги они щедро расплачивались всевозможными безделушками. Да и некоторые туземцы, чего уж греха таить, безбожно тащили всё, что под руку попадалось. Разумеется, сигареты, зажигалки, карандаши, ручки, календари полицейских интересовали мало. А вот японские деньги, листовки, в особенности патроны или, тем паче, пистолеты, или револьверы – совсем иное дело. Всё это конфисковалось безжалостно.

В начале ноября на подобном досмотре довелось присутствовать и Борису. Процедура шла по давно отработанной схеме. Каждый из островитян поодиночке подходил к офицеру-досмотрщику и разворачивал перед ним свои скромные пожитки. Затем место его занимал следующий и так далее. Заминка возникла лишь однажды, когда в багаже одного из контрактников обнаружился небольшой, плотно увязанный матерчатый узелок округлой формы.

– Что здесь? – тотчас спросил Кнодлер у туземца.

– Да так, туан, подарок, – переминаясь с ноги на ногу, ответил тот.

– Развязывай.

– Может, не надо…

– Ты что, сдурел? Давай, развязывай. Не чуди.

Трясущимися руками островитянин принялся распутывать узелок. Внезапно на свет божий оттуда показалась яйцевидная ручная граната. Едва ослабел последний виток материи, как от неё, в сторону, со зловещим металлическим звоном отлетела предохранительная скоба.

– Твою мать! Ложись!!! – что было сил заорал лейтенант и рывком метнулся в сторону.

Остальные кули в панике кинулись врассыпную. Борис, по солдатской привычке, прыгнул за ближайшее дерево и затаился у его корней, прикрыв голову руками. Полицейские из патруля не менее проворно попрятались кто куда. Посреди разом опустевшей досмотровой площадки остался лишь невольный злоумышленник с судорожно зажатой в руке гранатой. Очевидно, он совсем растерялся.

– Бросай! Бросай, придурок! – ещё успел крикнуть из укрытия Кнодлер, но тщетно.

Громыхнул взрыв, и несчастного убило на месте. Больше никто не пострадал.

– Н-да, – вставая с земли и отряхивая брюки от пыли, сказал лейтенант, – такого ещё не было. Снаряженные гранаты, не скрою, попадались, но чтобы вот так – никогда. Очевидно, этого дурака использовали втёмную. Думали, наверное, что свёрток на досмотре сами полицейские разворачивать станут. Ну, уж нет! Не на таких напали!

– А как же они умудрились это провернуть? – полюбопытствовал тоже поднявшийся на ноги Борис. – В техническом плане, я имею в виду.

– Так это проще простого! Сначала гранату плотно материей увязали, а потом, через оставшееся свободным пространство, кольцо аккуратно и вытащили. Хитрые, сволочи! Законспирированной японской агентуры здесь хватает. Не говоря уже о националистах. Старину Франса помнишь? А кто даст гарантию, что дерево то по естественным причинам упало? Или, может, ему помогли? То-то же…

После этого случая рутинную, казалось бы, проверку стали проводить с удвоенной осторожностью. И не зря. Сюрпризы и дальше случались. Пусть и не столь смертоносные. 10 ноября в багаже очередной партии вернувшихся на Япен кули-чернорабочих отыскали две американские идентификационные карточки. Причём одну – прямо в специальном портмоне. Судя по подписям, документы принадлежали военнослужащим 41-й пехотной дивизии. На все вопросы туземцы, у которых их обнаружили, упорно твердили, будто нашли карточки на… обыкновенной свалке! Так ничего от них и не добились. Документы же отправили в штаб американской дивизии.

В качестве ответной услуги оттуда в адрес NICA поступил протокол предварительного допроса старшего рядового 3-й роты, 2-го батальона, 222-го японского пехотного полка Рокунодзо Сасаки, захваченного в окрестностях Коридо, что на острове Супиори. По словам военнопленного, его взвод, находившийся под командованием второго лейтенанта Накаморе, прибыл сюда из Босника. Первоначально они занимались несением охранной службы, а после были привлечены к возделыванию садов и работе на плантациях. В связи с этим штатный состав взвода Накаморе увеличили приблизительно до шестидесяти человек.

Когда американцы высадились на Супиори, Сасаки находился далеко в горах, в районе водопада. Оттуда он изредка тайком спускался вниз, чтобы раздобыть продуктов и оценить обстановку. Жить японцу стало чуть полегче после того как подразделения 41-й американской пехотной дивизии покинули Коридо. Однако, в конечном итоге, 14 ноября местные туземцы обнаружили его спящим под деревом и взяли в плен. Какой-либо особо ценной для Бориса информации в показаниях Сасаки не содержалось. К тому же офицеры американского разведывательного отдела особо отмечали, что у японского рядового средний интеллект и плохая память. Тем не менее наш агент сделал для себя пометку напротив фамилии Накаморе. Так, на всякий случай.

21.

На Биак с Япена Борис вернулся в середине ноября. В главном населённом пункте острова – Боснике, как уже упоминалось, находился штаб подразделения NICA – CONICA A.P.O 920. 1 декабря 1944 года туда переадресовали запрос, поступивший от возглавлявшего местную администрацию в посёлке Котаника резервного второго лейтенанта пехоты Джона Боотса. В нём тот сообщал, что к нему обратилась вдова убитого оккупантами за участие в антияпонском восстании на островах Схаутен гуру (учителя) Томасилы по имени Каленггара. Женщина просила вернуть имущество своего покойного мужа, разграбленное японцами. Боотс счёл эту просьбу вполне резонной и пообещал оказать всяческое содействие в её исполнении.

В ответ на запрос лейтенанта группа сотрудников NICA выехала в вышеупомянутое селение Коридо. Увязался с ними и Борис. На месте выяснилось, что всё награбленное оккупантами добро практически полностью погибло во время жестокой бомбардировки, которой союзники подвергли посёлок при обратном отвоевании острова. Уцелела лишь одна ножная швейная машинка, да и та была безнадёжно сломана и уже частично разукомплектована.

– Да тут и чинить-то нечего! – вынес свой вердикт Борис, осмотрев изувеченную конструкцию.

– Полностью с вами согласен, – кивнул один из офицеров NICA. – Но был приказ доставить её в Босник для окончательной инспекции. Придётся везти.

«Н-да, что-то мы мелковато здесь плавать стали, – мысленно подытожил наш агент. – Впрочем, какой масштаб – такие и дела»!

В завершение темы стоит отметить, что казненный японцами Томасила оставил после себя шестеро детей, самому старшему из которых было всего восемь лет. Чтобы они не пропали с голоду, колониальная администрация распорядилась выплачивать вдове учителя по двадцать гульденов ежемесячно.

И всё же случались здесь расследования и поважнее. К примеру, в отношении местных коллаборационистов. А их было немало. Ещё 2 июля 1943 года голландская разведывательная служба распространила очередную сводку о положении в оккупированной Нидерландской Индии. Особое внимание в ней уделялось новым японским законам. Так вот, в них специально прописывалось создание особых благоприятных условий для тех, кто наиболее преданно служит оккупационным властям. Всем же прочим категориям граждан предписывалось приветствовать японских солдат почтительными поклонами, вывешивать на домах японские флаги, принимать без каких-либо возражений японские банкноты к оплате. Ну и учить японский язык, само собой. Кроме того, оккупанты развернули масштабную репрессивную кампанию, направленную на борьбу с любыми проявлениями подрывной деятельности, как реальными, так и кажущимися.

С делами местных коллаборационистов Борис столкнулся ещё в Холландии, где делал обязательную пересадку по пути на Биак. Там ему довелось познакомиться с капитаном артиллерии де Винтером – скромным человеком, не любившим хвалиться своими заслугами. А они были действительно выдающимися. Войну на Тихом океане де Винтер встретил в звании первого лейтенанта. В декабре 1941 года он принял участие в совместной нидерландско-австралийской операции по оккупации Португальского Тимора. Делалось это в превентивных целях, для укрепления выстраиваемой союзниками системы обороны в индонезийском архипелаге. После японской атаки на Тимор в феврале 1942 года соединенные экспедиционные силы не сложили оружия, а отступили в джунгли, где и повели партизанскую войну против захватчиков вплоть до успешной эвакуации с острова в декабре.

Героическая оборона Тимора выглядела подлинным светлым пятном на беспросветном фоне сплошных поражений первого периода войны. Немудрено поэтому, что на её участников посыпался целый дождь из наград и повышений. Командира голландского отряда подполковника ван Стратена произвели сначала в полковники, а затем и в генерал-майоры. Лейтенанта де Винтера повысили до капитана. Кроме того, его наградили Бронзовым крестом с Почетным упоминанием, впоследствии замененным на Бронзового льва. В июле 1943 года де Винтер вступил в командование расквартированной в Мерауке 1-й ротой KNIL (или N.E.I – голландской колониальной армии). Однако в южной части Нидерландской Новой Гвинеи никаких боевых операций не велось. Не желая оставаться в глубоком тылу, де Винтер перевелся в службу специальных операций, где и успел зарекомендовать себя с самой лучшей стороны. Чуть позже – уже в конце сорок четвёртого, лично участвовал в рейде в область Хаттам, а также руководил акцией по освобождению лагеря для интернированных лиц на реке Прафи.

По роду службы де Винтеру приходилось не только заниматься розыском активных коллаборационистов, но и детально устанавливать степень вины каждого. На паре подобных допросов поприсутствовал и Борис. С целью обмена опытом, разумеется. Предыстория возбуждения одного из рассматриваемых дел была довольно любопытной. Вернее, она выглядела весьма типичной. По схожим причинам и начинались расследования в отношении многих пособников.

Сразу у нескольких японских офицеров, захваченных в плен американцами, нашлись письма, написанные в весьма дружеском тоне бывшим управляющим колониальной администрации на острове Нюмфур по имени Тухумена. Это сразу вызвало определённые подозрения. Среди беженцев и перемещённых лиц начали разыскивать тех, кто мог дать показания о деятельности вышеупомянутого Тухумены в период японской оккупации. Так, потянув за ниточку, клубок и размотали. Среди тех, кто предстал перед следственной комиссией, возглавляемой капитаном, был и гуру Тахиту, с того же самого острова.

– Итак, что вы можете сообщить о бывшем управляющем Тухумене? – спросил де Винтер у учителя. – Он сам предложил свои услуги японцам после захвата ими Нюмфура?

– Да. Оттого они и оставили его на прежней должности.

– И как вёл себя Тухумена при новых хозяевах? Быть может, на сговор с врагом его толкнула превратно понятая забота о вверенном ему местном населении? Возможно, таким образом Тухумена хотел защитить туземцев от каких-либо притеснений?

– Ну, что вы! Какая забота? – засмеялся гуру. – Туземцев он, напротив, строго наказывал, если те забывали отдать приветствие японскому флагу. А ещё продукты несправедливо распределял. И брал с населения больше, чем японцы предписывали.

– Зачем?

– Ну вы прямо как дети малые, право слово! Ясно, зачем. Излишки себе присваивал, а потом продавал их. Ну, а деньги в карман, разумеется!

– Понятно. А ещё какие неблаговидные поступки Тухумены вы можете припомнить?

– Ещё он полицейских своих нещадно штрафовал. Когда те на посту спали.

– Ну, за это и у нас по головке не погладят! Верно, парни?

– Так точно, господин капитан! – козырнув, отчеканили подчинённые.