Из-за царившей повсюду неразберихи Петтинга и его товарищи узнали об этом только к вечеру. Бригада продолжала вести огонь до 18.30, после чего двое солдат начали выбрасывать из окопов бутылки с бензином, которые затем подорвали ручными гранатами. Это позволило ненадолго отогнать японцев. Согласно первоначальному плану, бригада должна была отойти по траншеям к дороге, где солдат ожидала машина. Однако сделать это было уже невозможно – повсюду в окрестностях разгуливали солдаты противника. Лишь наступившая темнота скрывала от них продолжавших прятаться в окопах голландцев.

Возглавлявший бригаду сержант ополчения Катерс совершенно растерялся. Когда Петтинга спросил его, что делать дальше, тот лишь пожал плечами и ответил:

– Не знаю. Оставляю всё на ваше усмотрение.

– Но мы окружены врагом! Давайте действовать, иначе пропадём!

Это, впрочем, и так все прекрасно знали. Тогда Петтинга заявил, что сдаваться не намерен. Постепенно командование оставшейся группой солдат перешло к нему. Сержант Катерс воспринял эту перемену с видимым облегчением. У рядовых оставались ещё их винтовки, кроме того, Петтинга умудрился раздобыть выброшенный кем-то пистолет. Оружия, впрочем, вокруг было много, что красноречиво свидетельствовало о всеобщей панике.

Между тем японцы принялись валить деревья и таскать приготовленные голландцами для расширения позиций доски для скорейшего ремонта моста. Их пронзительные голоса и отрывистые команды далеко разносились по округе. Параллельно солдаты противника грабили и голландский лагерь. К счастью, после восстановления моста основная масса вражеских войск двинулась дальше. На Чиатере остались только часовые. Ночью двое из них бегло осмотрели брошенные окопы, освещая их сверху электрическим фонариком. Затаившихся в казематах голландцев они не заметили.

Всего в группе Петтинги осталось шестнадцать солдат. Ещё шестеро беженцев присоединились к ним вечером, вскоре после окончания сражения. Был среди них и Дмитрий Егоров. О своей национальности, впрочем, он особо не распространялся. Да Петтинга и не спрашивал. Его гораздо больше интересовало, что делать дальше. Ведь до бесконечности прятаться в окопах не станешь. Но и покидать их раньше времени опасно.

Около полуночи сержант Катерс и рядовой первого класса Вейнгаарден заявили, что пойдут на разведку, и не вернулись. К утру исчезли ещё четверо. Группа постепенно начала таять. Однако новоявленный командир всё ещё был полон решимости не сдаваться в плен. Оставшиеся договорились днем не курить и без особой нужды не разговаривать. Также солдат начали мучить голод и жажда. Все свои скромные припасы, состоявшие преимущественно из обжаренного риса (наси горенг), окруженцы поделили между собой.

По предложению Петтинги в траншеях справа и слева поставили по часовому, на случай появления японцев. Те и впрямь вскоре принялись обшаривать позиции. К счастью, делали они это в основном поодиночке. Первого же солдата противника, появившегося из-за поворота хода сообщения, закололи штыками, да так быстро, что тот даже не успел вскрикнуть.

– Ловко вы его уконтрапунктили, – только и смог прокомментировать Егоров.

В течение дня таким же образом убили ещё троих. Вместе с тем было ясно, что рано или поздно пропавших хватятся. Японцы и так, очевидно, догадывались о каком-то количестве прятавшихся в казематах солдат колониальной армии. Неоднократно над позициями раздавалось усиленное рупором предложение голландцам сдаться. Но пока достаточного количества войск, чтобы досконально обшарить все окопы и казематы, у оккупантов не было. Их передовые части по-прежнему сражались с остатками не сложивших оружия подразделений KNIL.

Так прошло 6 марта. На следующий день у Петтинги созрело окончательное решение выбираться отсюда и пробовать уходить вглубь страны. Около 16.00 группа тронулась в путь, пока не упёрлась в тупик траншеи. Поочерёдно меняясь, солдаты становились на плечи друг друга и осторожно осматривали окрестности. С правой стороны, скрываясь в зарослях аланг-аланга, вполне можно было добраться до горы Тангкубан Праху. Петтинга предложил уходить в половине седьмого вечера, двумя группами по восемь человек. Первую из них должен был возглавить один из яванцев, вторую – он сам.

Обе группы договорились ждать друг друга. Однако когда Петтинга добрался до условленного места, то никого там не обнаружил. Очевидно, ушедшие первыми яванцы решили выбираться самостоятельно, либо попросту затаились, чтобы утром сдаться японцам. На свою удачу, Дмитрий инстинктивно остался со второй группой. Он испытывал невольное доверие к решительному уроженцу Олдехове. Пусть тот и выглядел совсем не героически в своих гражданских на вид очках в старомодной круглой оправе.

Поняв, что ждать больше некого и нечего, Петтинга повёл свою группу к вулкану. Около одиннадцати ночи они наткнулись на проволочное заграждение, которое преодолели при помощи ножей. То тут, то там ветер доносил издалека выстрелы и крики японцев. Когда голландцы приблизились метров на триста, к вулкану, впереди послышался какой-то неясный шум. Утроив бдительность и приготовив винтовки, Петтинга и его товарищи принялись подниматься по узкой горной тропе. Шедший в хвосте растянувшейся колонны безо всякого оружия Дмитрий невольно чувствовал себя почти голым.

Ещё через сто метров подъёма раздавшийся впереди слабый голос неожиданно спросил на голландском:

– Wie is daar (Кто там)?

– Wij zijn Nederlanders (Мы – голландцы), – поразмыслив, ответил командир.

– Петтинга, ты?

– Да. Откуда ты меня знаешь?

– Я рядовой первого класса Йонкер из стоявшего в Семаранге 5-го пехотного батальона.

– А, помню тебя! Мы вместе в запасном батальоне в Бандунге чалились! Но что с тобой случилось?

– А вот послушай…

1-я рота 5-го пехотного батальона вместе со 2-й ротой 2-го пехотного батальона, спешно переброшенная для занятия недостроенных позиций с южной стороны перевала Чиатер, приняла такой же тяжёлый и безуспешный бой с усиленными лёгкими танками и авиацией японцами. Укрыться, кроме зарослей чайных кустов и молодых хинных деревьев, было негде. После нескольких часов сражения и двух отбитых вражеских штурмов обе роты также получили приказ на отход. В какой-то момент они разделились.

1-я рота 5-го пехотного батальона отступала по дороге, когда её настигли японские танки. Кто-то из солдат принял бой, другие же, напротив, подняли руки, закричав, что японцы, мол, славные ребята. В конечном итоге, в плен угодили порядка восьмидесяти человек. Японцы связали им руки их же обмотками, после чего отвели на обочину и расстреляли всех из пулемётов. Ещё оставшихся в живых добивали самым безжалостным образом – закалывали штыками, отрезали головы. В общем, издевались как хотели.

Рядовой Йонкер и ещё один старший сержант уцелели только чудом, оказавшись погребёнными под грудой чужих тел. Оба также получили многочисленные ранения. Йонкер в колени, а сержант – в живот. Самостоятельно идти они уже не могли. Да и ползли фактически из последних сил. Петтинга пообещал несчастным забрать их, как только раздобудет какое-нибудь транспортное средство. А что он мог ещё сделать? Дав раненым напиться последними каплями воды из своих фляжек, голландцы двинулись дальше.

Вскоре они вышли к месту ужасающего побоища. Всё, о чём говорил Йонкер, подтвердилось, однако в действительности выглядело намного хуже. Некоторые из товарищей Петтинги лишь с трудом сдерживали рвоту. От увиденного Дмитрий тоже едва не лишился рассудка. Впервые он – сугубо мирный человек – так близко столкнулся с неприкрытой жестокостью войны. Надо сказать, что помимо самого Петтинги – фриза из Олдехове, остальные члены его отряда были так называемыми индоевропейцами. То есть – потомками смешанных браков белых и малайцев. Они стали пугливо озираться по сторонам и принялись умолять своего командира поскорее покинуть это опасное место. Мол, здесь, особенно – ночью, должно быть полным-полно призраков убитых солдат.

Внезапно одно из страшно изувеченных тел открыло глаза. Потом раздался слабый стон. Даже не верившему во всякую чертовщину Петтинге и то стало не по себе. Тем не менее он отдал свою винтовку одному из индоевропейцев, а сам вытащил складной нож и разрезал ленты обмоток, всё ещё стягивавшие руки и ноги тяжелораненого. Тот опять застонал и хрипло прошептал:

– Добейте меня, ребята. Приколите. У меня перебит позвоночник. Я ничего не чувствую.

– Ну-ну, успокойся, – постарался подбодрить несчастного Петтинга. – Мы постараемся отыскать какую-нибудь помощь.

Всё это, конечно, звучало если не откровенной ложью, то слабым утешением. Побродив среди трупов расстрелянных, солдаты отыскали ещё шестерых таких же полуживых бедолаг. Всех их они снесли в одно место, перевязали и пообещали прислать врача. Как только его обнаружат, само собой.

Оставив место массового убийства, Петтинга и его товарищи шли всю ночь напролёт. Их по-прежнему мучил голод, однако жажду удалось утолить, напившись из реки. Кроме того, по возможности, группа старалась избегать людных мест. После всех передряг и неурядиц, кроме Дмитрия, которого вообще никто не считал, под началом Петтинги остались двое гражданских шофёров из числа беженцев и пять солдат-индоевропейцев. Во-первых, его друг Волтербек и рядовые Схолтенс, Смит, Троуват и Ардасеер.

На рассвете 8 марта голландцы увидели пролетающие в небе самолёты. Судя по всему, то были японские машины. Никакого присутствия союзной авиации не наблюдалось. Думать о плохом не хотелось, однако нехорошие мысли так и лезли в голову. Похоже, сопротивление колониальной армии было окончательно сломлено. Это подтвердили последующие события. Сначала отряд Петтинги заметил в лесу небольшую хижину, построенную из бамбука. Первой мыслью измученных людей было отдохнуть внутри, но потом осторожность взяла верх. А ну как японцы нагрянут? Накроют всех!

Около часа дня впереди показались брошенные позиции. Любопытства ради Петтинга и остальные солдаты прошлись по окопам, заглянули в землянки и блиндажи. Никого. Меж тем издали до них стал доноситься шум большой дороги. То приближаясь, то удаляясь, ревели моторы проезжавших автомобилей. Крадучись, беглецы поднялись на вершину небольшого холма и, прячась за деревьями, осторожно глянули вниз. На обочине дороги стояли два грузовика и легковой автомобиль. Сошедшие с них люди о чём-то беседовали с местными малайцами. Чуть поодаль стояли ещё один грузовик и мотоцикл, явно брошенные.

Незнакомцы внизу говорили с малайцами по-английски, однако одеты были, как показалось Петтинге и его товарищам, в униформу, похожую на голландскую. Посовещавшись, беженцы решили рискнуть. А вдруг там – свои, которые помогут им добраться до ближайшего штаба? Как сказано, так и сделано. Но не успели люди Петтинги спуститься по склону, как незнакомцы погрузились в свои машины и двинулись дальше. Пошли прочь и малайцы. Вслед за ними устремился и рядовой Ардасеер, крича на ходу, чтобы те остановились. И, когда местные подчинились, спросил:

– Кто это был?

– Инглиси туан (Английский господин), – ответили малайцы.

– Оммонг коссонг (Ты лжёшь)! – усомнился солдат.

– Бетох туан (Именно так, господин), – настаивали местные.

Ардасеер от души выругался и принялся эмоционально кричать, обращаясь к Петтинге:

– Ини оранг Ниппон, пранг бетул, муссу туан (Это японцы, настоящая война, враг, господин)!

Похоже, он был действительно прав, поскольку возле брошенных грузовика и мотоцикла все заметили на земле тело застреленного человека. А значит, ничего хорошего ждать не приходилось. Видимо, японцы добрались и сюда. Поэтому, когда вдали вновь послышался шум очередного автомобиля, беглецы, не сговариваясь, припустили к лесу.

Однако, как говорится, сколько веревочка ни вейся… В один далеко не прекрасный день, когда Петтинга и его товарищи в очередной раз спустились к дороге, чтобы попробовать раздобыть пищи, убежать им уже не удалось. На их беду, проезжавшие мимо на лёгких танках японцы оказались быстрее. Троих из отряда застрелили на месте, остальные попали в плен. И тут Дмитрий Егоров оказался перед сложной моральной дилеммой. И, похоже, она не отпускала его до сих пор, даже спустя два года.

– Понимаете, – с трудом подбирая слова, сказал нефтяник Борису, – Петтингу и его уцелевших товарищей ждал лагерь для военнопленных, а мне было достаточно только сделать шаг в сторону и объявить, что я гражданин Советского Союза.

– Но ведь это правда! В чём проблема-то?

– Да как-то нехорошо всё получилось. Сколько дней вместе шли, все невзгоды делили и тут – на тебе. Им плен и возможная смерть, а мне – жизнь.

– И как же вы поступили?

– Шагнул в сторону. И это мучает меня до сих пор. Как будто я струсил.

– Ну, не переживайте. Сделанного не воротишь. А они, глядишь, в плену и уцелели…

19.

К моменту прибытия Бориса на Дальний Восток чаша весов во всей Тихоокеанской кампании начала ощутимо клониться на сторону союзников. В апреле 1944 года, ведомые разработанной генералом Макартуром стратегией «лягушачьих прыжков», американцы высадились непосредственно на северном побережье Нидерландской Новой Гвинеи. Разумеется, базировавшаяся в Австралии и являвшаяся лишь бледной тенью себя прежней, голландская колониальная армия ничем не могла им в этом помочь (флот находился в чуть более лучшем положении). Однако и янки вникать в сугубо внутренние дела чужой колонии откровенно не желали. Впереди их ждали Филиппины, Гуам и, в перспективе, – поверженная Япония.

Вот для взаимодействия между высшим военным командованием союзных сил и правительством Нидерландской Индии в изгнании 3 апреля 1944 года и была создана «Гражданская администрация Нидерландской Индии» или сокращённо – NICA. В её задачи входило восстановление прежнего управления на временно оккупированной противником территории. В состав NICA вербовали преимущественно добровольцев из оставшихся свободными нидерландских колоний – Суринама и Голландских Антильских островов. Её сотрудники носили униформу и выполняли самый широкий круг обязанностей: от оказания гуманитарной помощи и распределения продуктов до задержания военных преступников и подавления вооруженных выступлений сепаратистов.