В конечном итоге, трофеями советского батальона стали пять танков и три грузовика. Остальные безжалостно сожгли. Взяли наши бойцы и двенадцать пленных. По их показаниям, уничтоженная колонна спешила на выручку окружённой группировке противника у Волоконовки.

Помимо непосредственного участия в боях разведчики старались, по мере возможности, захватывать и всевозможных изменников родины. Ведь Говорун был далеко не единственным! Так, незадолго до начала Острогожско-Россошанской наступательной операции командование итальянского альпийского корпуса сбрасывало на позиции советских войск листовки, в которых перебежавшие на сторону врага бойцы 270-й стрелковой дивизии и 37-й отдельной стрелковой бригады призывали «дорогих товарищей» не проливать кровь «в пользу американцев, англичан и евреев» и также сдаваться в плен. В свете последующих событий особенно иронично выглядели последние строки этой пропагандистской стряпни: «Представься при первом утреннем свете, как мы сделали, с поднятыми руками, крича “итальяно камерата!” Ты будешь встречен так же дружественно, как были встречены мы».

В другой листовке, правда, немецкого производства, распространявшейся на Верхнем Дону осенью 1942 года, о красноармейцах и вовсе проявлялась трогательная «забота»: «Товарищи бойцы и командиры, сдавайтесь, пока не поздно, а то будет холодно, и тогда Дон не переплыть». Если первый текст приписывался некой безликой группе военнослужащих, то второй если не сочинили, то подписали капитан Митин и старший сержант Крутиков. Вот подобных предателей и старались выявлять и арестовывать особые отделы дивизий.

Однако по части обещаний всех перещеголяли венгры: «Венгерский солдат с любовью примет тебя и даст тебе хлеба! Целый свет признаёт рыцарство и гостеприимство венгерцев». И это писали мадьяры, о которых до сих пор с содроганием вспоминают в придонских сёлах!

Не брезговали агитацией и обыкновенные бандиты. После того как немцы принялись активно раскручивать свой пропагандистский проект по возвеличиванию генерала Власова и его «Русской освободительной армии» (РОА), у дезертиров, уклонистов и прочих скрывавшихся от советской власти преступников появился прекрасный повод считать себя не обычными уголовниками, а некими идейными борцами. В скором времени объявились и доморощенные «партизаны-власовцы», распространявшие рукописные воззвания следующего примерно содержания: «Внимательнее и зорче смотри кругом, меньше слушай сталинских агитаторов, верь только самому себе, примечай то, что от тебя скрывают, старайся побольше говорить с населением, только осторожно – ты быстро найдёшь путь к нам!»

В общем, до окончательного мира и спокойствия на освобождаемых Красной армией территориях было ещё далеко. Что и подтвердили последующие события. Как выяснилось, немцы отнюдь не смирились с потерей Харькова, который они оставили 16 февраля 1942 года, и спешно принялись готовить собственный контрудар. К тому времени 270-ю стрелковую дивизию передали в состав 69-й армии Воронежского фронта.

На подходе к Харькову Борису запомнилась гладкая, блестевшая, словно стекло, дорожная колея, сначала подтаявшая под лучами начинавшего греть по-весеннему солнца, а потом вновь схваченная морозом. Сам только что освобождённый от немцев город кипел, как растревоженный муравейник. Это и немудрено. Здесь разместились штабы сразу трёх армий – 69-й и 40-й общевойсковых и 3-й танковой. Причём две последние вообще не должны были занимать Харьков, а напротив – обойти город справа и слева. Вскоре это нам аукнулось.

17 февраля наступление Воронежского фронта продолжилось. Вскоре 69-я армия форсировала реку Ворскла и приготовилась к штурму Полтавы. Однако освободить родину Гоголя ей не довелось. Отреагировав на начавшееся 20 февраля контрнаступление танкового корпуса СС, Ставка приказала командующему 69-й армией генерал-лейтенанту Казакову ударить во фланг немецкой группировке. Из этой затеи ничего не вышло. Удивляться здесь нечему. Элитным танковым эсэсовским частям противостояли обычные стрелковые дивизии, уже порядком выдохшиеся и обескровленные. Пополнение им и то приказывали набирать из местного, недавно освобождённого населения. Бывало, что такие призывники шли в бой и вовсе не обмундированными!

Не сумев остановить немецкое наступление, Казаков тем не менее опять получил приказ взять Полтаву. На сей раз – от командования фронта. В качестве своеобразного понукания оттуда прислали ещё и телеграмму со следующими словами: «До Днепра осталось 400–450 км, а до весенней распутицы тридцать-тридцать пять дней. Сделайте из этого соответствующие выводы и расчеты». Но и математика не помогла. Приказ о переходе к обороне поступил лишь 2 марта. Однако было уже поздно.

Два дня спустя немецкие танковые дивизии обрушились на 3-ю танковую армию генерала Рыбалко. Та не выдержала и покатилась назад, открыв фланг соседней 69-й армии. 10 марта немцы были уже возле Харькова и Богодухова. Ни обороной, ни предпринимаемыми командованием фронта контрударами остановить их не удалось. Богодухов, где находился командный пункт 69-й армии, пришлось оставить. Её войска отводились на рубеж Золочев – Липцы для того, чтобы прикрыть ведущее на Белгород шоссе. В Богодухове же, по предложению начальника связи армии полковника Макарова, на городской телефонной станции оставили переодетых в гражданскую одежду военных телефонисток. Им поручалось следить за обстановкой в городе, передавая всю собранную информацию в свои подразделения. Такая вот опасная разведка. Когда Борис узнал об этом, то его аж передёрнуло. Ну, ладно, они – мужчины, но девушки?! Каково им там, в занятом немцами Богодухове? К счастью, с наступлением ночи все девчата благополучно ушли из города и присоединились к своим.

270-я стрелковая дивизия сначала прикрывала отход основных сил армии к Богодухову, а потом в течение трёх суток обороняла Золочев. Вот там Бориса и ранило. Да так серьёзно, что пришлось несколько месяцев в госпитале проваляться. Хорошо хоть в тыл успели вывезти. Времена панических отступлений сорок первого и сорок второго годов остались в прошлом.

13.

Время нахождения в госпитале разделилось для Бориса на несколько отрезков. Ну, во-первых, когда только попал сюда и после операции, вообще было ни до чего. Потом лежал слабый – восстанавливался. И лишь когда более или менее пошёл на поправку, жизнь понемногу начала возвращаться в привычную колею. Сходить погулять в больничном скверике, приударить за хорошенькой сестричкой, написать письмо домой. В общем, всё, как обычно. Только уже после ранения.

Входили в этот перечень и беседы с товарищами по несчастью. Сначала, в палате, а потом всё в том же скверике. Говорили о многом. В основном, конечно, о войне, но не только. Иногда и вовсе интересных тем касались. Таких, например, как предчувствие и прочие необъяснимые вещи.

– Нет, что-то в этом есть. Определённо. Я думаю, что каждый, кто на фронте уцелел, с чем-то подобным сталкивался. А иначе рассказывать некому было бы! – начал как-то черноусый солдат из бывших морских пехотинцев. – Помню, в сентябре сорок первого возвращались мы с товарищем из разведки. Дело как раз на Ораниенбаумском плацдарме под Ленинградом было. Ну, так вот. Шли мы по дороге. Справа Финский залив, слева – Петергофский парк. Тогда это был ещё наш глубокий тыл. Оттого и не таились. И вдруг я чувствую, что прямо сейчас из кустов парка в нас будут стрелять. Очень сильное ощущение и полная уверенность в его истинности. И я с криком: «Ложись!» прыгаю на недоумевающего товарища и сбиваю его на асфальт. И в тот же самый миг из придорожных зарослей раздается грохот автоматной очереди, и хорошо заметные в вечерних сумерках трассеры пуль проносятся над нами. Ну, мы, конечно, автоматы на изготовку и давай в ответ палить. Потом вскочили и короткими перебежками к парку кинулись. Никого там, разумеется, не нашли. Да и стали бы диверсанты нас ждать! А если бы не среагировали? Так бы и схоронили нас на следующее утро. Вот вам и предчувствие.

– У меня тоже похожий случай был, – подхватил тему сержант с загипсованной по самое плечо рукой. – Уже по весне. Шли мы с товарищем из штаба полка в свою роту. А дальше всё, как ты рассказывал. Один в один. Вдруг Васька хватает меня за плечи и валит на землю. И тут же из кустов у дороги застрочил немецкий пулемет. Ну, с фашистом мы быстро управились. Пару гранат туда – и готово. А потом я Василия и спрашиваю:

– Ты его видел?

– Нет, – отвечает.

– А чего ж тогда?

– Сам не знаю. Словно что-то толкнуло.

Вот этому я живой свидетель. Кабы б не друг Васька, то лежать бы нам там мертвыми.

– Да, предчувствие – великое дело, – кивнул долговязый пехотинец средних лет по фамилии Брагин, поправлявшийся после контузии. – Меня оно тоже однажды спасло. В каком-то городке, сейчас уже точно не скажу – в каком, под штаб полка заняли деревянный двухэтажный дом. На первом этаже различные службы расположились, политотдел, особисты, а на втором наши сапёры мудрили с немецкой миной нового типа. Обезвредить её хотели, а потом устройство изучить. Ну, я ещё постоял рядом, пару «ценных» советов дал. А потом, как вы говорите, меня словно что-то толкнуло. Мол, что ты тут стоишь? Я, особо ни о чём не думая, спустился по лестнице на первый этаж, вышел из дома и пошёл себе прочь. И тут у меня за спиной как ахнуло! Взрыв получился неслабый. Первый этаж дома разрушило, от второго и следов не осталось. Вот вам и разминировали! Смеяться, конечно, грешно, но в этот момент из дома выскочил особист, в лоб которого вонзился гвоздь с куском потолочной доски. Кровь по лицу течёт, а он, вращая глазами и потрясая зажатым в руке пистолетом, дико орёт: «Кто посмел?!»

Живо представившие себе эту картину раненые солдаты расхохотались. Потом всеобщим вниманием опять завладел усатый морпех.

– А хотите, я вам ещё одну историю расскажу? Вроде приключилась она на нашем линкоре ещё до войны. Я, по крайней мере, её услышал, когда только-только действительную начал служить. Отправился однажды наш корабль в учебное плавание. И был на его борту представитель шефского завода, электрик по специальности. Ну и в первый же вечер по ошибке нажал кнопку колоколов громкого боя. Пока разобрались, что к чему, команда успела и обед побросать, и побегать, и места, согласно боевому расписанию, занять. Когда же всё выяснилось, то гостя, естественно, от души пожурили. Мол, не нужно никаких кнопок на боевом корабле нажимать! Мало ли что. Вот так нажмешь, а все орудия, разом, и выстрелят! Переусердствовали, конечно. Ну и страху нагнали изрядно.

Линкор тем временем вошёл в бухту и стал на якорь. Команду до спуска флага на берег отпустили. А представителя завода, надо отметить, в кормовой штурманской рубке поселили. Рядом с боевой. И вот заглянул к нему туда старпом и повёл разговоры о том о сём. А поскольку уже вечер настал, смеркаться стало. Старпом возьми да и скажи гостю. Вы, мол, переключателем на переборке щёлкните и верхний свет зажгите. А тот ни в какую. Я, говорит, самому капитану пообещал, что больше ничего на корабле нажимать не стану. Старпом и давай смеяться:

– Что за глупости? Ведь это обыкновенный выключатель. Он предназначен только для включения и выключения света. Вы же электрик! Сами должны понимать!

Ну и уговорил, на свою голову. Едва представитель щёлкнул переключателем, как тотчас же раздался орудийный выстрел. Гость аж в лице изменился. Я же, мол, говорил! Сами видите, что получилось! Старпом давай его уговаривать. Так, мол, и так. Это обычное совпадение. И в доказательство своих слов выключатель выключил. И ничего не случилось. За исключением того, что в рубке опять темно стало. Успокоившись, повели они беседу дальше. И коснулись какого-то животрепещущего вопроса. Представителю возникла надобность свериться со своими записями. Ну и поскольку в каюте по-прежнему было темно, он взял и машинально включил стоявшую на столе настольную лампу. И немедленно вновь громыхнул выстрел.

– Вот видите! – разгорячился гость. – Это у вас на корабле какая-то неполадка! Может, проводка в каюте на корпус замыкает, и когда любую кнопку нажимаешь, сигнал непонятным образом на орудийный пост поступает!

Старпом и сам было засомневался. Действительно, что за притча? Ну, ладно, если бы от одной и той же кнопки пушка стреляла. Но в первом случае это произошло, когда верхний свет включили, а во втором – настольную лампу. Разозлился он и говорит: «Сейчас мы узнаем, почему орудие стреляло». Потянулся к кнопке вызова вахтенного, нажал – и раздался третий выстрел. Тут уже и сам старпом оторопел. Может, и впрямь замыкание какое? И только когда на вызов рассыльный с вахты явился, он и догадался, в чём дело. Время-то к вечеру. Скоро флаг спускать, а команда на берегу. Вот и дают три отвальных выстрела – сигнал, чтобы к шлюпкам идти. Вот и всё! И никакой мистики. Обычное совпадение.

– Не скажите, – задумчиво протянул Борис. – Очень уж всё точно совпало. И нажатие кнопки, и выстрел. Ну, один раз – ещё куда ни шло, но целых три! Тут уже не совпадение, а подлинная загадка техники получается!

14.

После выписки из госпиталя Борис получил назначение в тыл для окончательной поправки здоровья. А если точнее – то в Управление НКВД по Курской области. На его недоумённый вопрос, почему – я же, мол, никогда прежде к органам отношения не имел, занимавшийся распределением кадров незнакомый майор ответил:

– Ну и что? Ты же фронтовик! И в разведке служил. Тыл тоже нужно охранять. А в органах НКВД у нас сейчас большой некомплект. В Курском управлении, вон, до трети сотрудников не хватает. Да и кто сказал, что это надолго? Подлечишься, здоровье поправишь, да и снова на фронт. Ну и опыта оперативной работы наберёшься, само собой. А это для разведчика, поверь, весьма нелишне…

В принципе особых проблем у Бориса при вливании в новый коллектив не возникло. Та же военизированная структура, что и армия. Такие же звания. Вот только войну приходилось вести не с явным врагом на фронте, а со скрытым, тайным. И преимущественно – в тылу. Одним из первых заданий Бориса стала командировка 19 августа 1943 года в город Белгород, тогда входивший в состав Курской области. Не одного конечно, а с оперативной группой. Направили её туда для расследования чрезвычайного происшествия.