Ночь стоит глухая, недобрая. Я сижу на единственном стуле в комнате-музее князя Цепеша на втором этаже замка. В спёртом воздухе помещения дышится трудно. Не могу понять, как я здесь очутился, а главное, – зачем. При этом я одет и обут, и даже кобура, как положено, оттягивает ремень на правом боку.
Смотрю на портрет князя в обрамлении горящих метровых свечей. Цепеш с портрета искоса, немигающе смотрит на меня. Неожиданно ярко-красные губы изображения раздвигаются в некоем подобии улыбки.
– А ведь ты в меня, кажется, не веришь, – замечает князь ни к селу, ни к городу, повернув ко мне голову в атласной шапке с металлическими бляшками по краям.
Голос у Цепеша глубокий, низкий, звучный. На оперных подмостках, наверно, срывал бы аплодисменты. Говорит он, естественно, по-румынски, но почему-то я его понимаю.
– Отчего же, верю, – говорю с удивлением. – Князь Влад Третий Цепеш – фигура вполне реальная, историческая.
– Я имел в виду Дракулу, – поясняет князь. Мой русский каким-то образом он тоже понимает.
– В Дракулу не верю, – отвечаю резко. – Сказки это всё для детей дошкольного возраста. Народная легенда. Румынская мифология. Да и не похожи вы на вампира.
Князь усмехается. Широко раскрыв рот, показывает кривые клыки устрашающих размеров. Из рамы высовываются когтистые лапы, которые, медленно удлиняясь, тянутся ко мне. Фон полотна стремительно наливается кровавым багрянцем. Невесть откуда появившийся нетопырь с мерзким писком садится на княжеское плечо. В комнате разливается могильный холод.
– А так – похож? – спрашивает Влад Третий глухо. У него даже голос изменился.
Давясь ужасом, пытаюсь вскочить – и не могу. Хочу выхватить пистолет – кобура не расстёгивается. И руки не слушаются.
– Изыди, сатана! – шепчу дрожащими губами слова, больше подходящие верующей бабушке, чем молодому офицеру-гвардейцу. Но ничего другого в этот миг в голову не приходит.
– Ладно, ладно, – произносит князь с добродушной ноткой, принимая прежний облик. Клыки втягиваются в рот, лапы прячутся в раму, нетопырь исчезает так же неожиданно, как и появился. Да и фон картины возвращается к изначальному виду, утратив багровый оттенок.
– Я скучаю, – продолжает изображение со вздохом. – Ты даже не представляешь, каково это, – из года в год, из десятилетия в десятилетие просто висеть на стене. Прозябать, в сущности. Всё развлечение – вспоминать, как в былые века сажал на кол турок и бунтующих бояр. Представляешь? Они не хотят умирать, они молят о пощаде, а я их на кол, на кол! И они так долго и славно мучаются… Кричат, корчатся… Как хорошо! – Глаза князя блестят сумасшедшим весельем. Меня передёргивает от омерзения. – Увы, всё это в прошлом. Но теперь в замке появился ты со своими людьми… Зачем ты здесь? Что вам тут надо?
Взгляд князя становится колючим. Тон, которым задан вопрос, звучит угрожающе.
Не знаю, что ответить, поэтому говорю, как есть:
– Поступили сведения, что в замке происходит что-то странное… и страшное. Командование поручило разобраться.
– Вот как? И что же здесь, по сведениям твоего командования, происходит?
Я коротко пересказываю предсмертные откровения эсэсовца Вернера. Некоторое время Цепеш молчит.
– Ну вот что, – говорит наконец спокойно. – Забирай своих людей и уезжай из Брана. Это мой замок. Здесь всё происходит по моей воле, и это никого не касается. Так и передай своему командованию.
– Значит, это всё правда?
– Конечно, – подтверждает Цепеш надменно. – Это и многое другое, чего тебе знать не надо. – С этими словами он подаётся вперёд, опираясь руками в перстнях на край рамы. – Запомни: есть вещи, от которых смертным надо держаться подальше. Любой, кто лезет в мои дела, обречён. Ты понял?
И опять веет могильным холодом.
– У меня приказ, – говорю упрямо. – Я должен разобраться, и я разберусь. Ты меня не запугаешь, нелюдь, – добавляю с ненавистью.
Князь разражается негромким скрипучим хохотом и грозит мне скрюченным пальцем с длинным загнутым ногтем. Из недр картины вылетает стая летучих мышей и устремляется ко мне. Острые коготки впиваются в лицо и волосы, кожистые крылья бьют по щекам. А я по-прежнему не могу даже пошевелиться. Могу только кричать…
– …Проснись, да проснись же!
Со слезами на глазах Веселина трясла меня за плечи и хлопала по щекам. Вид у неё был встревоженный, бледное лицо в обрамлении спутанных прядей волос казалось больным.
– Ты так стонал, что я испугалась. А ещё метался на постели и отмахивался руками, – бормотала она, гладя по голове, словно маленького. – Что с тобой? Приснилось что-то страшное?
– Приснилось, – выдохнул я, рывком садясь в постели. – Чёрт знает что приснилось…
Веселина наклонилась ко мне.
– Что? – спросила одними губами.
За окном начинало светать, и ночной кошмар уже не казался таким страшным. Я даже улыбнулся вымученно.
– Представляешь, приснился князь Цепеш. Ну, тот, который на портрете в музее. Оказывается, это Дракула… Угрожал смертью, велел убираться из замка…
В глазах Веселины загорелся ужас. Слабо охнув, закрыла лицо руками. Теперь испугался я.
– Что с тобой? – спросил, прижимая к себе.
– Мне тоже приснился портрет и Дракула, – сказала еле слышно. – Тоже угрожал, велел уезжать… Я и проснулась-то от собственного крика, а тут и ты закричал…
Я нахмурился. Происходило что-то непонятное.
– Получается, нам приснился один и тот же сон?
– Получается, так…
Она дрожала, словно от озноба, и я решил её успокоить, хотя у самого внутри всё тряслось.
– Тебе приходилось читать роман Александра Дюма «Три мушкетёра»? – спросил с наигранной бодростью.
– Цыгане книг не читают…
– А зря! Там, в романе, герцог Бэкингем говорит королеве Анне Австрийской: «Вы любите меня, моя королева. Бог посылает нам одни и те же сны». – Растянул губы в натужной улыбке. – Прямо как у нас с тобой.
Однако шутка не удалась. Веселина приблизила своё лицо к моему и посмотрела прямо в глаза. Понизила голос до тоскливого шёпота:
– Не знаю, кто нам послал этот сон, но только не бог. Совсем не бог…
Наутро, зайдя в кабинет смотрителя, мы с Веселиной застали Попеску сидящим за письменным столом. Колобок рассеянно перебирал какие-то бумаги, но, похоже, мысли его при этом витали где-то далеко. При нашем появлении он вздрогнул и поспешно встал.
– Доброе утро, домнуле капитан! Доброе утро, доамне́…[6]
– Чебан, – подсказал я. – Доамне Чебан – моя помощница.
Колобок засуетился.
– Вы присаживайтесь, присаживайтесь, – произнёс торопливо, одёргивая мятый серенький пиджак и указывая на стулья возле стола. – Может быть, выпьете чаю? Кофе, к сожалению, предложить не могу – война, знаете ли, не достать… А чаю сколько угодно. Я сейчас скажу Иляне, чтобы приготовила. Или Флоре.
– Спасибо, домнуле Попеску, мы только что позавтракали, – сказал я. – Мы, собственно, хотели с вами поговорить. Да вот, кстати… Всё забываю поинтересоваться. Вы-то, чтобы занять место смотрителя, подали прошение, прошли собеседование в своём министерстве. А Иляна с Флорей как в замке оказались?
Честно говоря, Иляна с Флорей мне были до лампочки. Однако всякий раз, начиная допрос (а за годы войны я пленных допросил не один десяток), я сперва расспрашивал человека о чём-то второстепенном. Можно сказать, разогревал. И лишь потом, после «разогрева», переходил к главному.
Попеску отрицательно покачал головой.
– Тут история другая, домнуле капитан. – Сел за стол и уставился в столешницу. – Мы с ними вместе учились в Гейдельбергском университете. Они двоюродные сёстры, дочери румынских эмигрантов. Родители когда-то переехали в Германию, девочки там и появились. Поэтому румынским владеют хуже, чем немецким…
Веселина покачала головой.
– Вот оно что, – сказала с лёгкой улыбкой. – То-то мне показалось, что по-румынски обе говорят плохо. Удивилась ещё, румынки же…
– Не показалось, – пробубнил Попеску. – А как иначе, если обе выросли в чужой стране. Научились в семьях кое-как объясняться по-родному, и на том спасибо…
После окончания университета Попеску вернулся на родину, однако связь с Иляной и Флорей не прервал. И переписывались, и приезжали друг к другу в гости. А когда его назначили смотрителем королевской резиденции и предложили набрать штат сотрудников, Попеску позвал сестёр, которые, как и он, получили историческое образование. (С одной из них, с Флорей, у Попеску был ещё университетский роман. Во всяком случае, так я понял по некоторым намёкам. Союз Колобка с Лисой – неожиданно…) Сёстры переехали в Румынию, поступили на службу и все эти годы трудились в замке. А когда во время войны все помощники разбежались, Иляна с Флорей, верные старой дружбе, Попеску не бросили…
Монотонный рассказ затянулся. Сочтя разогрев достаточным, я кашлянул и прервал смотрителя:
– Спасибо, домнуле Попеску, очень интересно. Как порой судьбы-то складываются… – И без перехода врезал, что называется, в лоб: – А теперь расскажите, откуда чуть ли не у ворот замка появился могильник, битком набитый трупами?
Попеску даже привстал.
– Я… я не знаю. Откуда мне знать? Почему вы спрашиваете об этом меня?
– А кого же ещё? Дракулу, что ли? Вы в замке безвылазно живёте уже лет пятнадцать. Странно было бы предположить, что вы не знаете про события в окрестностях. По данным следствия, за последние два года в могильнике упокоились более полусотни человек…
– Это ужасно, – пробормотал Попеску, судорожным движением вытирая мгновенно вспотевшее лицо.
– Так вот, – продолжал я сурово. – Следствие установило, что каждый из покойных перед смертью какое-то время находился в замке. Долго или нет, – пока не важно. Попробуйте сказать, что вы об этом впервые слышите и никого из этих людей не видели.
Козыряя данными несуществующего следствия (не считать же следствием приезд-отъезд бригады Звягина), я, что называется, брал смотрителя «на арапа». При этом попасть пальцем в небо ничуть не боялся, – так или иначе, ареной всех событий мог быть лишь замок. Стало быть, если только Попеску не является инвалидом по слуху и зрению, что-то он знал. И я не мог понять, какой страх мешает ему признать очевидное. Неужели сам как-то замешан в ужасных событиях?
Взгляд у Колобка сделался затравленным, и выглядел он жалко, но мне было всё равно. Я решил, что не уйду из кабинета, пока не вытрясу из него правду. Налив стакан воды из графина, протянул смотрителю и подождал, пока тот напьётся.
– А теперь рассказывайте, всё, что знаете, как на духу, – потребовал я, решив, что долг милосердия исполнен.
В этот момент в дверь постучали.
– Войдите! – придушенным голосом разрешил Попеску.
Вошёл Фридрих с ведром и тряпкой – небритый, в неглаженой форме и нечищеных сапогах. Крепко же по нему прошлась контузия, если немецкий солдат начисто забыл впитанные с молоком матери правила аккуратности и опрятности.
– Убирать! – доложил дурачок с широкой улыбкой. – Вам уходить, мне мыть пол.
Попеску вопросительно посмотрел на меня. Он бы дорого дал, чтобы прервать опасный для него разговор, но об этом не могло быть и речи.
– Отошлите, – распорядился я коротко.
Смотритель вздохнул.
– Ты ступай, Фридрих, ступай, – сказал он. – Мы сейчас заняты. Помой полы пока что на кухне. Или у Флори с Иляной.
Лицо дурачка сделалось огорчённым. Нелепо взмахнув тряпкой, он понурился и вышел.
– Не отвлекайтесь, Попеску, – велел я. – Рассказывайте всё, что знаете о смерти этих людей.
Ответ Попеску был еле слышен:
– Мне нечего вам рассказывать…
Я сделал то, что давно уже хотел сделать, да всё сдерживался, – от души грянул кулаком по столу.
– Хватить врать! – рявкнул со всей возможной лютостью. – Следствие выяснило, что чуть ли не половина покойников – это эсэсовцы, два года стоявшие в замке, жившие с вами бок о бок. Гарнизон почти в полном составе. – Понизил голос до шёпота: – А ведь вы мне рассказывали, что полторы недели назад из-за подхода советских войск они в одночасье снялись и уехали из замка. Выходит, прямо у вас на глазах в могилу съехали, а вы ничего не знаете? Лжёте нагло, но плохо – белые нитки торчат…
Попеску молчал.
– Вы не молчите, не молчите, – посоветовал я уже спокойно, доставая папиросы. – Ежу понятно, что вы чего-то боитесь. До потери сознания боитесь. Ну, так расскажите, чего именно, вам же легче станет.
Ответом было тяжёлое, прерывистое дыхание.
– Ну, вот что, Попеску, вы мне надоели! – сообщил я, переглянувшись с Веселиной. – Хотите играть в молчанку, – дело ваше. Я нынче же передам вас в распоряжение следователей энкавэдэ. Отвезу в Брашов и передам. Любого могут разговорить, уж такие умельцы… – Глядя на посеревшего Попеску, повторил медленно, по складам: – Эн-ка-вэ-дэ… Слышали про такую организацию?
Судя по лицу, слышал. И всё же молчал. Меня вдруг осенило. А если Орлов не ошибся в своём вчерашнем предположении? Если действительно в каком-то из тайников Брана засели уцелевшие эсэсовцы, которые буквально держат смотрителя на мушке? Тогда его страх как-то объяснялся.
Перегнувшись через стол, я положил руку на плечо Колобку.
– Я, кажется, понял, чего вы боитесь, – сообщил мирно. – Трех оставшихся от гарнизона эсэсовцев, да? Засевших где-то в потайной комнате замка, которых надо кормить-поить, которые вам угрожают?
Попеску издал неясный звук и закрыл лицо дрожащими руками. Выглядел он при этом, как говорят в народе, краше в гроб кладут. Я понял, что попал в точку.
– Ну вот, с одним разобрались, – резюмировал негромко. – Укажите, где они прячутся, и мы их возьмём. На этом ваш страх закончится. А с могильником будем разбираться потом.
Подняв голову, смотритель посмотрел на меня долгим взглядом. Кое-как выбравшись из-за стола, внезапно простёр ко мне руки и упал на колени.
– Не мучьте меня, домнуле капитан! – вскрикнул жалобно, глядя снизу вверх. – Я ничего не знаю! Я маленький человек! Я просто хочу жить, работать, изучать историю, писать научные статьи… Разве я хочу многого? – Заплакал. Сквозь слёзы горестно взвизгнул: – Оставьте меня в покое – вы все!
И осёкся. Я неторопливо встал.
– Вот! – произнёс, поднимая палец вверх. – «Все» – это уже кое-что. С одной стороны мы, а с другой – кто? Ну, давайте, давайте. Сказав «а», говорите и «бэ».
Но Попеску молчал, не вставая с коленей. По лицу, некрасиво искажённому отчаянием, градом катились слёзы. На войне я порядком очерствел, – на то и война, однако сейчас, глядя на измученного страхом Колобка, я испытывал нечто вроде сочувствия. Несчастный маленький человек, попавший в некие жернова и не знающий, как из них выбраться…
– Ну, не хотите говорить и не надо, – подвёл я черту, внутренне матерясь. Посмотрел на часы. – Даю на сборы двадцать минут. Потом я отвезу вас в Брашов. – Добавил многозначительно: – Эн-ка-вэ-дэ…
Теперь поднялась Веселина.
– Ай, товарищ капитан, с энкавэдэ предлагаю подождать, – сказала твёрдо. – Это дело крайнее. Я уверена, что мы с домнуле Попеску и без того общий язык найдём… Правда, домнуле Попеску?
С этими словами она подняла смотрителя и усадила на стул. Заставила выпить стакан воды. По-моему, ей хотелось погладить Колобка по лысой голове, но это уже был бы перебор.
– Вы, главное, не волнуйтесь, – негромко приговаривала она тёплым грудным голосом. – Вам надо успокоиться, домнуле Попеску. Успокоиться, успокоиться, успокоиться… Успокоиться и расслабиться.
При этом она внимательно, не отрываясь, смотрела в глаза Попеску.
Веселина действовала, как мы и договорились.
Утратив в замке дар телепатии, цыганка сохранила способности к гипнозу. Мы решили так: если, несмотря на мой нажим, смотритель будет молчать, Веселина попробует его загипнотизировать. Я согласился, хотя и не без колебаний. Чувствовалось в этом способе добыть нужную информацию что-то неправильное, даже мутное. Но вытащить из Колобка всё, что он знает, было необходимо любой ценой. Без этих сведений грозные тайны Брана рисковали остаться нераскрытыми.
Веселина склонилась над Колобком и, продолжая пристально глядеть в глаза, понизила голос почти до шёпота.
– Вам надо отдохнуть, домнуле Попеску. Вы очень устали, измучались. Отдыхать, отдыхать, отдыхать… Вы уже успокоились. Уже расслабились. Рукам и ногам стало тепло. Отпускает тревога… Вам уже спокойно и хорошо. Хорошо и спокойно.
Тихий монотонный голос Веселины начал действовать даже на меня – стыдно сказать, клюнул носом, но вовремя встрепенулся. Посмотрел на Попеску. Лицо его успокоилось, дыхание стало ровным, глаза полузакрылись, словно он был готов заснуть.
Веселина положила руку ему на плечо.
– Ну, вот и хорошо, – проворковала она. – Продолжайте отдыхать, а между делом мы с вами будем разговаривать.
– О чём? – спросил Попеску еле слышно.
– У нас есть о чём поговорить, – уверила Веселина с мягкой улыбкой. Её колдовские глаза не отпускали взгляд Попеску. – О тайнах замка. О событиях, которые тут произошли. О наших и ваших врагах, спрятавшихся где-то рядом… Это будет очень, очень интересно!
– Да, это очень интересные темы, – согласился смотритель после небольшого молчания, слегка улыбнувшись в ответ.
И когда я, затаив дыхание, уже решил, что опыт с гипнозом удался, случилось неожиданное.
Глаза Попеску вдруг широко раскрылись. Он судорожно сглотнул. Мгновенно побагровевшее лицо исказилось в мучительной гримасе, из перекошенного рта вырвался нечеловеческий хрип.
– Что с вами, домнуле Попеску? – встревоженно спросила Веселина, кладя ему ладонь на лоб.
– Больно… – пробормотал смотритель, хватаясь за голову. – Почему так больно…
Вскочив на ноги, он застыл в нелепой позе… покачнулся… рухнул на пол. Я едва успел его подхватить.
– Беги за Нестеровым! – крикнул Веселине, осторожно укладывая смотрителя на пол. – Быстрее!
Ошеломлённая девушка опрометью выскочила из комнаты, забыв закрыть дверь.
Весь мой медицинский опыт исчерпывался умением оказать первую помощь при ранениях, и теперь я просто растерялся. Лежавший без сознания Попеску слабо стонал, а я не знал, чем ему помочь. Выхватив носовой платок, смочил водой из графина и осторожно положил на пылающий лоб. Что я ещё мог сделать?
Тут, как черти из табакерки, в комнату вбежали Иляна с Флорей и с горестным криком устремились к бесчувственному Попеску.
– Миху, Миху! – причитала Ворона, заламывая руки.
– Михэйце![7] – стонала Лиса, опускаясь рядом с телом и со слезами на глазах прижимая к груди голову Колобка.
Господи, где же Нестеров?
Ворона-Иляна ткнула в меня пальцем.
– Это всё вы! – завопила истошно. – Это ваш допрос, это вы довели беднягу!.. А может, он уже умер?.. Немцы себя вели, как люди, а вы, русские!..
– Успокойтесь, – велел я, не зная, что сказать. И возразить-то нечего. Действительно, был допрос. А бесчувственное тело, стало быть, следствие допроса…
Флоря осторожно положила голову Попеску на пол и поднялась. Подошла ко мне вплотную. Посмотрела с ненавистью.
– Если он умрёт, вы об этом пожалеете, – выкрикнула она. – Вы, русские, завоевали Румынию, но издеваться над людьми не имеете права! Я буду жаловаться вашему командованию, я Сталину напишу!..
«Да хоть Дракуле!» – чуть не брякнул я разъярённо, однако сдержался. Ставить в один ряд вождя и вампира было бы политически неправильно. Да и небезопасно.
В довершение всего в комнату влетел Фридрих, размахивая тряпкой. При виде Попеску, распростёртого на полу, он принялся кудахтать что-то жалобное и подпрыгивать на месте. Теперь весь паноптикум был в сборе. Начинался фарс, и я почувствовал, что от злости меня самого сейчас хватит кондратий.
К счастью, в этот момент появился Нестеров в сопровождении Веселины. С порога он властно распорядился:
– А ну-ка, все в сторону!
Присев на корточки, взял вялую руку Попеску, нащупал пульс. Оттянул веко и заглянул в безучастный глаз. Покачал головой.
– Что с ним, Владимир Евгеньевич? – спросил я тихо, уже догадываясь.
– Боюсь, что инсульт, – так же тихо ответил Нестеров, цепко вглядываясь в бледное лицо с перекошенным ртом. Вздохнул.
А я даже не успел спросить Колобка про свет в башне в ночь полнолуния. Мало того, что ничего выяснить не удалось, так, может, ещё и человека загубили…
Ставшая традиционной вечерняя штабная оперативка началась в тяжёлом молчании. Его прервал Орлов.
– Ну что, угробили старичка? – буркнул он, переводя взгляд исподлобья с меня на Веселину.
Ни взгляд, ни тон его мне не понравились. Ну, хотя бы потому, что со старшими по званию так не разговаривают. Отношения у нас, конечно, сложились товарищеские, но это не повод для панибратства. Я уже открыл рот, чтобы осадить старлея, однако Веселина перебила.
– Это моя вина, – сказала тихо, опустив голову. – Многих я гипнотизировала, но чтобы так подействовало… Ай, да что говорить…
Нестеров кашлянул.
– Вы казниться погодите, – сказал с досадой. – Да, инсульт. Да, – после допроса с применением гипнотической методики и, говоря формально, вследствие такового. Но не всё так просто…
Нестеров сам отвёз Попеску в маленькую, под стать городу, больницу, что располагалась на окраине Брана. Тамошние врачи единодушно подтвердили предварительный диагноз нашего эскулапа. Состояние у Попеску было тяжёлое, и над ним сразу же начали колдовать, – уложили в палату и начинили уколами. Пообещали сделать всё возможное. С тем Нестеров и вернулся.
Ближе к вечеру неожиданно приехал комендант Брана майор-толстячок Рыбочкин. Сели в обеденном зале, кашевар Куликов принёс чаю, однако майор чай отверг.
– Водка есть? – спросил с большевистской прямотой.
Нашлась. Выпив стопку и закусив свежим огурцом, Рыбочкин удовлетворённо вздохнул. Расправил усы.
– Ну, другое дело… – Не дожидаясь приглашения, разлил по второй, однако пить не стал. Наклонившись ко мне, спросил негромко: – Что тут у тебя происходит, капитан?
Я только махнул рукой.
– Ничего хорошего, товарищ майор.
– Догадываюсь… Мне доложили, что из замка в больницу доставили смотрителя Попеску. Человек в городе уважаемый. Сразу пошли слухи, что, мол, это его до кондратия довели в советском гарнизоне. Над безобидным стариком поизмывались…
Смотрителя в больницу вместе с Нестеровым сопровождали Иляна с Флорей. Источник городских слухов вычислялся на «раз-два».
– Чушь собачья, – сказал я с досадой. – Никто тут не измывался, да и зачем? Побеседовал я с ним крепко, это да. А как иначе? Должен же он что-то знать про этот могильник…
– Сказал что-нибудь? – живо спросил майор.
Я отрицательно покачал головой.
– Сначала отказывался, дескать, ничего не знаю, а потом отключился…
Рыбочкин крякнул и залпом выпил налитую стопку. Снова крякнул. Стукнул кулаком по столу.
– Могильник этот… мать! – Выругался сочно, с душой. – Трупы отвезли в Брашов. Тамошняя больница больше, и морг просторнее. Надо полагать, что давние слухи о пропаже людей в Бране фактически подтвердились. Найдены люди-то… в смысле, трупы.
– Похоже, что да.
– Ещё как похоже! С сегодняшнего дня местных жителей вызывают в морг для опознания пропавших родственников. Так что в городе вот-вот начнутся массовые похороны. – Скривился. – Короче говоря, в Бране плач и траур…
– Но там же могут быть не только жители Брана, – заметил я осторожно.
– Ну и что? Неопознанных тоже закопают… где-нибудь.
– То есть как это – закопают? А вскрытие? Выяснение обстоятельств смерти?
Рыбочкин посмотрел на меня, как на идиота.
– Кто этим будет заниматься, капитан? Мы, что ли? Ясно, что нет. Это тема внутренняя, местная. Ну, может, румынские власти заморочатся, и то вряд ли. Скорее всего, спустят дело на тормозах. Война, брат, – не до следствий.
«Война всё спишет», – вспомнил я народную мудрость и налил майору третью.
Прощаясь, Рыбочкин задержал мою руку в своей и сказал негромко:
– Ты это, капитан… Поосторожнее тут.
– В каком смысле? – поинтересовался я.
– А чёрт его знает, в каком… В Бране этот замок всегда считали про́клятым, а теперь и подавно. Могильник-то где нашли? Считай, у замковых стен. И пропавших людей, по слухам, уводили в замок. Тёмное это место, и вся история тёмная… Соображаешь?
Уезжая, майор наказал обращаться за помощью, если что.
Но вернёмся к оперативке.
Нестеров вслух размышлял по поводу происшествия с Попеску:
– Проще всего было бы предположить, коллеги, что причиной инсульта стал допрос. Именно он вызвал у смотрителя испуг, возбуждение, нервный срыв. Следом за дело взялась Веселина. Вполне вероятно, что Попеску неосознанно, так сказать, подспудно сопротивлялся попытке загипнотизировать его. Стало быть, напряжение сосудов головного мозга, и без того вздёрнутых допросом. Так что по совокупности факторов смотрителя разбил инсульт.
– А я о чём? – вклинился Орлов.
– А я ещё раз говорю вам – всё не так просто… Судя по рассказу Вячеслава Евгеньевича и Веселины, как раз гипнозом она Попеску успокоила, расслабила. Войдя в транс, он начал улыбаться и согласился беседовать на интересующие нас темы. То есть нервное напряжение схлынуло, всё мирно. И вдруг – инсульт? – Нестеров сделал неопределённый жест. – Воля ваша, не сходится. Нелогично. Согласны?
Орлов промолчал, однако всем видом показывал, что профессор (а между собой мы называли Нестерова именно так) его не убедил.
– Идём дальше, – продолжал Нестеров, массируя переносицу, натёртую очками. – Если для инсульта нет естественных причин, то, может быть, есть неестественные?
– То есть? – вскинулся я.
– Такое впечатление, что нашему смотрителю нанесли незримый удар по голове. Точнее – по головному мозгу, как это ни дико звучит. И сделали это с целью прервать начавшийся диалог с Веселиной, в ходе которого могли всплыть опасные для кого-то факты. Такова моя версия.
Пару секунд ушли на осмысление версии Нестерова, после чего я спросил осторожно:
– Кто нанёс?
– А кто заблокировал телепатические возможности Веселины? – ответил Нестеров вопросом на вопрос. – Если я прав, то инцидент с Попеску – это уже второй в нашем присутствии случай дистанционного воздействия на человеческий мозг.
Орлов встал и прислонился спиной к стене.
– Фантастика это всё, – сказал, как отмахнулся. – Кто может дистанционно влиять на чужие мозги? Кроме Господа Бога, конечно?
Нестеров тихо засмеялся.
– Если бы вы только знали, Олег, какими фантастическими темами я на работе подчас занимаюсь, – сказал он с лёгкой усмешкой. В ответ на мой предостерегающий жест уточнил: – Не беспокойтесь, государственную тайну выдавать я не буду, это святое… А что касается наших, так сказать, местных случаев, то, возможно, я в ближайший день-два сумею ответить на возникшие вопросы. И, следовательно, дать посыл к дальнейшим практическим действиям.
– Да что ж вы, Владимир Георгиевич, нынче сплошными загадками объясняетесь! – возмутился я. – Хоть намекните, что к чему.
– Не уверен – не намекай… Кроме собственных мыслей, кое-какую пищу для размышлений дают клочки документа, которые вы мне доверили.
– Неужто сложились во что-то осмысленное?
– Складываю, складываю. Отдельные слова уже прочитались. А иногда, знаете ли, даже одно-единственное слово может натолкнуть на серьёзные выводы.
Было ясно, что Нестеров не интригует. Он действительно хотел сначала разобраться, а потом уже докладывать. Ну что ж… Я повернулся к Орлову.
– Что у тебя, Олег?
Тот положил на стол план замка, взятый у Попеску. Некоторые из обозначенных на нём помещений были помечены крестиками – видимо, уже проверенные.
– Осмотрел семь помещений на первом этаже, – доложил Орлов. – Пока ничего интересного не обнаружил. На первом этаже остались кухня, обеденный зал, кабинет Попеску, комната старух и каморка этого… как его… ну, контуженого.
– Фридриха, значит?
– Ну да, его, болезного. Надоел хуже горькой редьки. Я по замку хожу, а он под ногами вьётся, козлом скачет и всё время что-то болтает. – Олег ухмыльнулся. – Так и хочется ещё раз контузить, чтобы отстал, аж руки чешутся…
Нестеров покачал головой и сообщил, что война войной, а милосердие к сирым и убогим ещё никто не отменял, и Веселина его поддержала. В ответ Орлов лишь пренебрежительно дёрнул шрамом.
Я ещё раз просмотрел план с пометками.
– До главной башни, значит, ещё не добрался, – констатировал, возвращая документ Олегу.
– Да какое там, – отмахнулся тот, пряча бумагу в планшет. – С такими темпами я до неё, дай бог, через неделю доберусь, не раньше. Я же помещения буквально по сантиметру изучаю, каждую половицу осматриваю.
– Вот и молодец. А в башню пойдём вместе. Прямо сейчас.
Созерцание вытаращенных глаз и высоко поднятых бровей Олега вызвало приступ лёгкого злорадства. Страсть люблю озадачивать людей.
– Позвольте спросить, а почему именно главная башня? И почему именно сейчас? – поинтересовался Нестеров, удивлённый не меньше Орлова.
Я коротко рассказал, что накануне, в ночь полнолуния, видел в главной башне замка яркий красный свет. Понятно, что взяться ему там было неоткуда. Но Попеску давеча признался, что когда-то пугал туристов байками о шабаше, который в каждое полнолуние Дракула якобы справляет с местной нечистью. Происходит это действо на верхнем этаже главной башни замка и сопровождается кроваво-красным сиянием. Правда, при этом оговорился, что нечто похожее как-то наблюдал в действительности и сам…
– Что хочешь, то и думай, – закончил я. – Совпадение странное, и надо выяснить, что там в башне происходит.
– Засада? – спросил Орлов лаконично.
– Так точно, товарищ старший лейтенант. Рискнём. Чуть позже выдвинемся и засядем на верхнем этаже. Действовать будем по обстановке.
Веселина, спокойно воспринявшая мой рассказ (а чего волноваться, если наблюдали свет в башне вместе, можно сказать, в обнимку, о чём я, само собой, умолчал), вдруг подняла руку, словно школьница на уроке.
– Это может быть опасно, – заявила она. – Возьмите с собой хотя бы связку чеснока. На кухне есть, я видела.
– Зачем? – поразился я.
– Ай, товарищ капитан, ничего-то вы не знаете… Нечисть от века чесноком отпугивают. Хорошо бы ещё серебряные пули, да где их тут взять. И осиновых кольев наверняка нет…
Орлов коротко хохотнул.
– Боевая подруга снаряжает нас на битву с Дракулой, – пояснил он.
Я посмотрел на Веселину с нежностью, которую, надеюсь, Орлов с Нестеровым не заметили.
– За вашу заботу спасибо, конечно, – сказал я. – Но у нас есть кое-что получше чеснока.
С этими словами я похлопал по кобуре с верным ТТ. Вслед за мной то же самое сделал Орлов.
Нестеров подошёл к окну и вгляделся в небо.
– Да вы не беспокойтесь, Веселина, – сказал он. – Полнолуние закончилось, месяц пошёл на убыль, и нечистая сила, даже если она там была, в башне вновь не появится. – Посмотрел на меня озабоченно. – Ума не приложу, кому понадобилось зажигать свет в башне, Вячеслав Евгеньевич. Но, может быть, имеет смысл взять с собой трёх-четырёх бойцов?
– Ага. А ещё радировать Звягину, чтобы прислал роту, – огрызнулся Олег. – Сами справимся… если что.
Глаза его хищно прищурились, и я вдруг подумал, что машина для убийства застоялась. Скучно было в замке старлею, а тут ночная засада на неизвестного врага или врагов. Да ещё неясно, живые это существа из плоти и крови или вообще чёрт знает что такое… Целое развлечение.
Я поймал себя на мысли, что версию о нечисти воспринимаю уже как нечто не исключающееся, и внутренне устыдился. Какого хрена! Всего три дня в замке Дракулы – и уже получил пробоину в атеистическом мировоззрении. А что будет через неделю?
– Ключ от башни у тебя? – спросил я.
– А как же! Попеску мне этих ключей мешок передал. Я по плану проверил – там от всех помещений.
– Ну и здорово. Жду с ключами через час.
Верхнее помещение башни представляло собой большую квадратную комнату с наглухо закрытыми окнами по периметру. Собственно, она и занимала почти весь этаж. А поскольку башня белокаменно вознеслась над землёй метров на тридцать, то редкие ночные огни Брана просматривались как на ладони.
Поднимались наверх долго, крадучись, держась за верёвку, протянутую вдоль стены. Время от времени коротко подсвечивали путь фонариками. Конечно, был риск выдать себя… правда, неясно, кому… но не ломать же ноги. Тем более, шею. Лестница была узкая, ступеньки высокие, и время их сильно сточило, – даром, что каменные.
Казалось, уборку в башне в последний раз делали лет сто назад. Или даже двести. Во всяком случае, ноги ступали по толстому слою пыли, словно по ковру.
– Наследили, – шепнул Олег озабоченно.
– Не только мы, – сказал я, указывая на чьи-то следы, отпечатавшиеся в пыли.
Да, совсем недавно здесь прошёл какой-то человек. Судя по размеру ноги – мужчина. Одна цепочка следов вела наверх, другая вниз. Кое-где следы друг на друга накладывались.
Присев на корточки, Олег пригляделся.
– Свежие, – шепнул он. – Ещё пылью не припорошило.
– Похоже, вчерашние, – заметил я. – Уже проще.
– В смысле?
– Следы человеческие. А нечисть следов не оставляет, передвигается по воздуху…
Я испытал некоторое облегчение. Человеческий след, ведущий на верх башни, косвенно подтверждал, что вчерашний огонь нам с Веселиной не померещился. Действительно, кто-то поднялся на последний этаж, чтобы устроить иллюминацию. Осталось выяснить, кто и зачем.
Но вот и пришли. Небольшая лестничная площадка упиралась в деревянную высокую дверь, – вход в единственное помещение верхнего этажа.
– Я первый, – категорически шепнул Олег. – Ты откроешь дверь.
– Хорошо…
Я осторожно потянул дверь и, закусив губу, услышал лёгкий скрип. Если внутри кто-то был, то мы себя уже выдали. Но Орлова это не смутило. С пистолетом в руке он змеёй проскользнул в комнату и прижался к стене. Я последовал его примеру. Оглядевшись, насколько позволяла темнота, почти одновременно включили фонарики и принялись полосовать пространство комнаты световыми лучами.
В помещении было пусто.
Вообще пусто. Голый пыльный пол и полное отсутствие мебели, если не считать какой-то табуретки. Я указал на неё Орлову.
– Вот на неё он фонарь и поставил.
– Кто он?
– Тот, чьи следы мы видели. С собой, думаю, принёс фонарь с красными стёклами и где-то подцепил табуретку, чтобы не держать в руках.
– Дедукция, однако, – оценил Орлов, оглядываясь.
Осматривая комнату, мы увидели многочисленные следы, ведущие к табуретке и вокруг неё. Видимо, включив фонарь и оставив его светить, человек от нечего делать расхаживал по комнате. Приглядевшись, я обнаружил в пыли окурок сигареты.
– С добычей, – сказал Орлов, почёсывая шею стволом пистолета. Мельком глянул на мою находку. – Сигарета румынская, сорт «Карпати». Ну, тут другим взяться и неоткуда… Пошли отсюда.
– То есть как это пошли?
– А так. Здесь никого нет. А если кто-то и собирается прийти, то увидит на лестнице наши следы и остережётся.
Вот чёрт… Соображение простейшее, а я не подумал. Засада теряла смысл, но что делать? Порхать по воздуху, не оставляя следов, в отличие от нечисти, мы не умели. Взамен в голову пришла другая мысль, и я поделился ею с Олегом.
– Я вот подумал… Предположим, этот некто рассчитывает сюда вернуться и устроить ещё один световой сеанс.
– Ну, предположим.
– В таком случае он вряд ли возьмёт фонарь с собой. Ведь если он захватил табуретку в качестве подставки, то, вероятно, фонарь громоздкий и весит немало.
– Допустим.
– Значит, фонарь остался где-то здесь.
Олег ещё раз прошёлся по комнате лучом фонарика.
– Нет здесь ничего, – сказал категорически.
– А если проверить стены? Может, есть какая-то ниша или что-то в этом роде?
– Ну, давай проверим, – проворчал Олег.
Мы разошлись в разные стороны и принялись исследовать каменные стены. Не прошло и минуты, как Орлов удовлетворённо сказал:
– Нашёл, командир.
Ему удалось обнаружить нишу под окном, закрытую деревянной дверцей. Такой, что ли, стенной шкафчик. К нему, как заметил Олег, вели следы в пыли. Открыв дверцу, мы увидели стоящий внутри массивный четырёхгранный фонарь с красными стёклами. Олег осторожно достал и обследовал светильник.
– Неплохая техника, – заметил он. – Лампа сильная, работает от аккумуляторной батареи. Изделие немецкое. Видимо, наследство покойного гарнизона.
– Значит, этот некто действительно планирует вернуться, – резюмировал я. – Иначе какой смысл её тут оставлять?
– Так-то оно так… Как же его теперь брать? Не вернётся ведь, сука, следы наши спугнут.
И опять в голову пришла мысль. Не иначе, сегодня я был в ударе.
– Устроим засаду у входа в башню, – сказал я. – Во дворе темно, хоть глаз выколи. Спрячемся за колодцем и будем ждать.
– Сколько? – спросил Орлов лаконично.
Я посмотрел на фосфоресцирующий циферблат наручных часов.
– Сейчас четверть двенадцатого. Ждём до полуночи и потом на всякий случай ещё час. Если никто не появится, то в начале второго, я думаю, можно уходить.
Олег кивнул.
Уходя, лампу я забрал с собой.
Тихонько выйдя во внутренний двор, мы чуть ли ползком добрались до колодезного сруба и сели по разным сторонам, чтобы полностью контролировать пространство у входа в башню. На всякий случай я достал пистолет из кобуры и сунул за ремень. Зверски хотелось курить, но в ночной темноте об этом нечего было и мечтать. Оставалось ждать и думать на интересующие темы.
Как ни странно, от замка с его жутью мои размышления сейчас были далеки. Я думал о Веселине. Хотя, чему удивляться? Мы сблизились настолько стремительно, что осмыслить народившиеся отношения лично я просто не успел. И вот теперь, во мраке и тишине ночной засады, было самое время…
К двадцати семи годам капитан Русаков в моём лице некоторый опыт общения с женщинами имел. Не то чтобы очень большой, но всё-таки. Была девушка-швея со столичной фабрики «Большевичка», к которой я бегал в увольнения, и которая в итоге меня бросила, чтобы выйти замуж за инженера с той же фабрики. Был мимолётный, но бурный роман с сестричкой из госпиталя, где я лечил простреленную ногу. Ещё кое-какие фронтовые встречи были – недолгие и ни к чему не обязывающие.
Однако сейчас я влюбился по уши. В чарующую цыганку нельзя было не влюбиться. Но разве дело только в её неотразимой синеглазой красоте? Веселина была необычна, вот что. Она любила, как дышала.
Ни одна из женщин, которых я знал, не смогла бы отдаться мужчине с такой безоглядной простотой и естественностью лишь потому, что он ей понравился. В простоте этой ощущалось что-то первозданное. Наверно, столь же непосредственно Ева вверяла себя Адаму. И, наверное, Адам, познавая Еву, задыхался от нежности, точно так же, как задыхался я, прижимая к себе гибкое, трепещущее от любовных натисков тело…
А что дальше? Рано или поздно стояние в замке закончится, и мы разъедемся – я в свою разведроту, она в контрразведку к Звягину. И всё? Как сказал один знакомый подполковник, на войне не до сантиментов. Случился прекрасный короткий роман, так скажи судьбе спасибо и воюй дальше, до следующего… Но от мысли, что мы расстанемся и она может полюбить другого, перехватило дыхание.
Даже если Звягин сойдёт с ума и разрешит мне в разгар войны жениться на Веселине (а согласие на брак в военное время должен дать непосредственный начальник), какое значение для неё имеет штамп в паспорте? Я знал её всего несколько десятков часов, но уже чувствовал – удержать её нельзя, как нельзя поймать рукой солнечный лучик. Она сама по себе. Она останется с тобой ровно столько, сколько захочет, и ни минутой больше. И счастье обладать этой головокружительной женщиной всегда будет отравлено страхом потерять её…
От невесёлых мыслей отвлёк слабый звук.
Мигом сосредоточившись, я закрутил головой и скорее угадал, чем разглядел в окружающей темноте плотный чёрный силуэт, медленно идущий по направлению к башне. Мелкий гравий, покрывавший внутренний двор, слегка скрипел под грузными шагами. Откуда этот человек взялся? Впрочем, сейчас это было не главное. Главное – не упустить… если он тот, на кого мы устроили засаду. Но кто ещё мог бродить здесь в полночь? И зачем?
Чёрный человек вплотную приблизился к двери, ведущей внутрь башни, и взялся за ручку.
В этот момент мы с Олегом, не сговариваясь, вскочили на ноги, в два прыжка оказались возле незнакомца и схватили с обеих сторон.
– Стоять! – рявкнул я, тыча в бок пистолетом. Ствол Олега упёрся в шею.
Ответом был испуганный женский вскрик. Что за притча?
Незнакомец был одет в тёмный плащ с капюшоном. Олег быстрым движением скинул с чужой головы наброшенный колпак и ткнул в лицо луч фонарика. Чёрт знает что такое… Мы тут невесть кого ждали, а это была всего-навсего старуха Иляна, она же Ворона. Старуха хваталась за сердце, тяжело дышала и пучила глаза.
– Что вы здесь делаете за полночь, мадам? – грозно спросил Орлов.
– Не спится мне, решила воздухом подышать, – окрысилась Иляна. – А вы? По какому праву вы меня хватаете, словно злоумышленницу?
Старуха-то с характером… Показалось мне, что она не столько испугалась, сколько разъярилась.
– Вопросы здесь задаём мы, – уточнил я на всякий случай без всякого джентльменства. Однако Иляну отпустил. – Ну, допустим, вышли подышать воздухом. А в башню зачем собрались?
– Кто, я? С чего вы взяли?
– С того, что вы уже схватились за дверную ручку и намеревались войти внутрь.
Иляна хрипло засмеялась.
– Почудилось вам, господа, – сказала и даже отмахнулась, мол, что за бред вы несёте. – Никуда я не собиралась. А за ручку взялась потому, что показалось мне, будто дверь открыта. А ей полагается быть закрытой.
Смотрела она при этом на меня так, словно хотела сказать: «Что, съел? Попробуй доказать обратное».
Но ничего доказать я не успел. Во внутреннем дворе зазвучали чьи-то шаги, и чей-то голос велел угрожающе:
– Всем стоять!
– Руки вверх! Не двигаться! – скомандовал второй голос с лёгким акцентом. Тоже угрожающе. Послушался звук передёрнутого затвора.
Иляна снова вскрикнула, а я вполголоса выматерился. Это на шум прибежали бойцы, патрулирующие внешний периметр замка, – Гончаренко с Самедовым.
– Отставить, бойцы, – распорядился я, коротко осветив своё лицо фонариком. – Здесь командир.
Гончаренко кашлянул.
– Помощь нужна, товарищ капитан?
– Нет, сами управимся. Возвращайтесь на место.
Бойцы исчезли так же быстро, как и появились.
На смену им откуда не возьмись с лампой в руках прибежала Флоря. Тоже, надо полагать, не спалось.
– Что здесь происходит? – надрывно воскликнула она, придерживая на тощей груди халат. – Иляна, душа моя, почему ты в окружении мужчин? Чего они от тебя хотят в ночной час?
Прозвучало так, словно мы с Орловым, дождавшись покрова темноты, решили покуситься на женскую честь Вороны, да вот беда, – все вокруг мешают. Только Фридриха не хватало…
Не успел я о нём подумать, как дурачок прибежал. Был он полуодет и в руке держал швабру, которую, видимо, схватил за неимением другого оружия. Другой рукой размахивал, блеял что-то испуганное и жалобное, подпрыгивал на месте – словом, был готов биться за старух до последнего.
От нелепости ситуации Орлов замычал. Этот балаган пора было прекращать.
– Значит, так! – громко сказал я, пряча пистолет в кобуру. – Приказываю всем разойтись по местам. Ясно? – Невежливо ткнул пальцем в Иляну. – Специально для вас сообщаю, что вход в башню я опечатываю. Это чтобы вы не беспокоились, что она открыта и кто-то может попасть внутрь.
– Да как вы с нами разговариваете! – возмутилась Флоря, но Иляна молча взяла её под локоть и повела в замок. Следом за старухами, воинственно размахивая шваброй, удалился верный Фридрих.
Мы с Олегом смотрели им вслед и чувствовали себя идиотами. Во всяком случае, за себя ручаюсь.
– Вот тебе и засада, – сказал Олег негромко, задумчиво так.
– Странно всё это, – откликнулся я. – В башню-то она точно хотела зайти… Неужели имеет отношение к тому фонарю? И к иллюминации?
– Но, похоже, тамошние следы всё-таки были мужские, – возразил Олег.
– А ты размер её ноги знаешь?
Орлов промолчал. Достал ключ и запер вход в башню.
Вернувшись к себе на второй этаж, мы обнаружили, что Веселина и Нестеров в ожидании нас не ложились. Я коротко рассказал им о наших ночных приключениях.
– А фонарь, говорите, немецкий? – уточнил Нестеров.
– Самый что ни на есть. Да вот он, сами посмотрите.
– Тогда коллегу Орлова можно поздравить.
– Это с чем же? – спросил коллега Орлов подозрительно.
– Похоже, ваша версия насчёт засевших в замке трёх эсэсовцах подтверждается. Именно кто-то из них устроил ночную иллюминацию, которую наблюдал Вячеслав Евгеньевич. Судя по тому, что фонарь в башне оставлен, планировался и второй сеанс. Но, полагаю, своей засадой вы его сорвали.
Насчёт спрятавшихся эсэсовцев я и сам думал. Но…
– А при чём тут Иляна? – спросил я. – Она-то что в башне забыла?
– А если немцы спрятались именно в башне? А Иляна поддерживает с ними связь вместо заболевшего Попеску?
К привычке Нестерова отвечать вопросом на вопрос мы уже привыкли.
– Вообще-то логика в этом есть, – сказал Олег медленно. – Однако никаких других следов мы не обнаружили. А трое мужиков так или иначе должны были натоптать изрядно.
Однако Нестеров не смутился.
– Откуда вы знаете, Олег, в какой части башни они засели? И как в эту часть пробраться? – спросил несколько снисходительно. – Вы ведь воспользовались только парадной лестницей.
Тоже верно.
– Ай, командир, немцы немцами, но я думаю, что фонарь в башне жёг Попеску, – неожиданно заявила Веселина.
Наш профессор высоко поднял брови.
– Отчего такое предположение? – спросил озадаченно.
– А вы вспомните… Накануне он говорил, что для устрашения туристов как-то придумал байку, мол, в полнолуние Дракула собирает на шабаш окрестную нечисть и при этом зажигает красный огонь.
– Был такой разговор, – подтвердил я.
– Туристы тут ни при чём, а сказку эту Попеску сочинил специально для нас, – продолжала Веселина. – Вдруг мы увидим его ночную иллюминацию? А он нам тогда – я, мол, предупреждал, это всё нечисть развлекается, я тут ни при чём. Заодно и пугнуть лишний раз хотел…
– Значит, считаешь, алиби себе готовил? – спросил Орлов задумчиво.
– Ай, Олег, мудрёное слово сказал. Ты попроще как-то.
– Алиби – это доказательство невиновности, непричастности, – пояснил Орлов.
Веселина закивала.
– Вот-вот, его и готовил… А теперь он в больнице, фонарь жечь некому, и пошла Иляна. Она, стало быть, с ним заодно. А может, по старой дружбе помогает.
– Так или иначе, оба, надо полагать, действуют по приказу уцелевших эсэсовцев, – заключил Нестеров, щурясь.
Я невольно взялся за уставшую, гудящую голову. Выспаться бы ей бедной, да и мне не помешало бы…
– Хоть так, хоть этак – нам без разницы, – сказал я, подавляя зевок. – Немец ли включил в башне фонарь или Попеску по его приказу, один чёрт. Вы мне скажите, зачем? С какой целью?
– Ну, зачем, – это-то ясно, – ответил Нестеров невозмутимо. – Кому-то был подан световой сигнал, а башня как самое высокое строение в округе, естественно, служила маяком. Согласны?
Мы лишь кивнули. Более логичного объяснения просто не было. Нестеров продолжал рассуждать.
– А вот с какой целью подан сигнал? В чём его смысл и кому предназначен?
– В Карпатах полно воюющих немецких частей, – заметил Орлов хмуро. – Возможно, местные недобитки сигналят своим, – дескать, мы здесь, заберите нас.
Я замотал головой.
– От винта! Кто же из-за трёх уцелевших эсэсовцев будет прорываться к замку через территорию, уже занятую нашими войсками? Овчинка выделки не стоит.
– А если предположить, что в замке осталось нечто, представляющее для рейха большую ценность? – сказал вдруг Нестеров и даже привстал, словно его осенило. – Сами по себе эсэсовцы ничего не сто́ят, но они что-то охраняют, берегут, и должны передать это «что-то» своему командованию… Вот если так?
– А что это может быть? – тут же спросил Орлов. – Гроб с Дракулой?
Я встал и, не обращая внимания на эту вялую шутку, демонстративно отвесил Нестерову поклон.
– Браво, Владимир Георгиевич! – сказал искренне. – По-моему, в точку. Ваша версия объясняет всё.
Орлов молча развёл руками, а Веселина закивала головой. Я посмотрел на часы.
– Но есть и плохая новость: уже три часа ночи… Всем спать! Завтра, точнее, сегодня утром наметим действия, вытекающие из версии Владимира Георгиевича.
– Погоди, командир, давай хоть в общих чертах обсудим…
– Всем спать! – повторил я непреклонно и встал.
Собственно, кое-что я уже придумал. Но усталость сейчас была сильнее меня. Я не просто плохо соображал, я и говорил-то с трудом. Утром, всё утром…
Я снова сижу в комнате-музее князя Цепеша напротив княжеского портрета. В мерцании свечей видно, что лицо Влада Третьего гневно подёргивается.
– Я тебя предупреждал, чтобы ты со своими людьми убирался из моего замка, – напоминает он.
– А я тебе сказал, что сначала разберусь, что тут творится, – парирую я. Почему-то сейчас, в отличие от прошлой встречи, я князя совершенно не боюсь. Одна беда – пошевелиться не могу.
Цепеш наклоняется из рамы. Черты его лица заостряются, глаза вспыхивают тусклым багрянцем, изо рта выползают клыки. Откуда-то из глубин картины вылетает крупный нетопырь и с пронзительным писком садится ко мне на голову. По комнате плывёт тошнотворный липкий запах крови. С трудом сдерживаю рвотный позыв.
– Сколько я таких смельчаков когда-то пересажал на кол, – говорит князь задумчиво. – Ты тоже умрёшь. Вы все умрёте.
– Ну, это мы ещё посмотрим, – говорю упрямо, изо всех сил борясь с тошнотой.
– Что тут смотреть? Слово Дракулы – закон, запомни это. Ты начал мне мешать. Мешать! Мне, в моём замке!.. Но ты умрёшь не сразу. У нас ещё есть три дня.
– Почему именно три? – спрашиваю зачем-то.
– Неважно, – говорит Цепеш с коротким сухим смешком. – Хотя, может быть, потом, напоследок, я объясню, объясню… Так вот, целых три дня. И я тебя уверяю, что за это время мы все славно повеселимся! Ты, я, твои люди…
Протягивает нечеловечески длинную руку и касается моего лба пальцем с омерзительно отросшим кривым ногтем.
– А потом вы все умрёте, – напоминает он.
Разражается негромким скрипучим смехом, и мне наконец становится страшно…
«Вы все умрёте… умрёте… умрёте!»
Я ошалело, ничего не соображая, вскочил с постели. Слова Цепеша продолжали колокольно звенеть в ушах. Господи, что этот замок со мной делает! Никогда не снились кошмары, а теперь вот из ночи в ночь…
Светлеющее утреннее небо подействовало благотворно. Широко раскрыв окно, я глубоко вдохнул свежий сентябрьский воздух и ощутил, что страх растворяется, уходит.
Но уже вскоре он вернулся. Это когда выяснилось, что все мои люди нынче ночью видели тот же самый сон.
Все до одного. Тот же самый.