Уже не раз упоминал, что обделённый электричеством замок к ночи погружался во мрак. Темноту рассеивали только настенные керосиновые светильники в коридорах двух первых этажей, свечи и керосиновые же лампы в жилых и рабочих комнатах. Ну, само собой, при случае наши фонарики. И понятно, что мрак усугублял и без того угрюмое настроение, живущее под сводами Брана.
Однако сейчас коридор был залит зыбким голубоватым светом. Нереальным, эфемерным, призрачным – называйте, как хотите. Откуда он только взялся… И в этом холодном свете по коридору взад-вперёд бродили бойцы.
Именно бродили.
Двигались неторопливо и бесцельно, с отсутствующим видом, шаркая ногами (так вот что я слышал перед тем, как выглянуть из комнаты). Лица у людей были застывшие. Глаза – пустые, без всякого выражения – смотрели перед собой, и вообще все они были похожи на незрячих. Впечатление усиливалось тем, что кое-кто брёл, выставив перед собой протянутые руки. Словно весь личный состав одномоментно ослеп.
Мимо меня медленно прошёл Огурцов с кривой улыбкой, застывшей на губах. С трудом переставляя ноги, он что-то тихонько мычал.
– Семён! – крикнул я отчаянно, забыв про осторожность.
Огурцов остановился. Повернулся ко мне всем туловищем. Протянутые перед собой руки коснулись моей груди.
– А-а, капитан, – произнёс безучастно. – Ты здесь? Это хорошо. Видишь, как всё вышло… А ты живи пока.
Пошёл дальше. Сделав несколько шагов, вдруг разразился тихим скрипучим смехом – чужим. Как будто внутри парня сидел и веселился Дракула.
Я прижался к стене, чувствуя, что схожу с ума.
Следом за мной из комнаты выскользнула Веселина и несколько мгновений ошеломлённо смотрела на жуткую картину в мертвенном свете. Лицо её исказилось, и, схватившись за голову, она разразилась потоком родных цыганских выражений. Ужас, бившийся в каждом слове, перевода не требовал. Её трясла сильная дрожь.
Я схватил девушку и крепко обнял.
– Успокойся, успокойся, – бормотал я то ли ей, то ли себе. – Люди как люди, только сошли с ума…
– Ай, какие там люди? Только с виду живые, а внутри уже мертвецы.
– Да с чего ты взяла? – спросил я, обомлев.
– Видела двух таких у себя в таборе, – вот с чего. Их наша ведьма прокляла. Хотели своих цыган обокрасть, вот и прокляла, чтоб другим неповадно было. Они вот так же среди кибиток бродили, как слепые, с протянутыми руками, бормотали что-то…
– У вас в таборе была своя ведьма? – зачем-то спросил я, отойдя в сторону и потянув её за собой, чтобы не столкнуться с Филипповым. (Тот незряче повернул голову в нашу сторону и прошаркал мимо.)
– У цыган много чего есть, Слава, да мало кто про то знает…
– А те двое? С ними-то как закончилось?
Ответить Веселина не успела.
Раздался страшный то ли крик, то ли визг. Оглянувшись, я потряс головой и зажмурился. И всё же, превозмогая себя, открыл глаза, чтобы убедиться – нет, это не страшный сон наяву. Это и есть явь.
В бесцельном скитании по коридору Маркин столкнулся с Кодряну. Сонное, безучастное лицо Богдана неожиданно вспыхнуло, – сделалось лютым и хищным. Крепко схватив Маркина, он притянул его к себе, словно в порыве противоестественной страсти. Посунулся к бойцу, шевеля губами. И вдруг, резко вонзив зубы в шею, принялся рвать сонную артерию.
На отчаянные вопли Маркина люди начали оборачиваться. А Богдан, между тем, с урчанием глотал кровь, присосавшись к артерии, как огромная пиявка. Напрасно Маркин пытался отбиться, оттолкнуть от себя Кодряну, – тот держал его мёртвой хваткой. И пил, пил…
– Да что же это, господи, – сказал я шёпотом и рванулся к ним, судорожно сжав рукоять пистолета, однако Веселина с неожиданной силой удержала меня.
– Стой, где стоишь, – прикрикнула она. – Тут ничем не поможешь. Не люди это уже, не люди, разве не понимаешь?
Слабея, Маркин ухитрился дотянуться до автомата, висевшего на плече. Ствол уткнулся в Богдана, но тот, кажется и не заметил, увлечённый кровавой трапезой. Автоматная очередь вспорола живот радиста, и тот отлетел в сторону, суча руками и ногами. Упал на каменный пол. Умер мгновенно, хотя окровавленные губы всё ещё машинально продолжали делать сосущие движения. Рядом упал Маркин с разорванным горлом. Затих рядом с Богданом – голова к голове. Они и в жизни дружили…
Похоже, страшная сцена сдетонировала последовавшие события.
Покрутив головой и тупо оглянувшись, Самедов внезапно схватил бредущего поблизости кашевара Куликова и красивыми белыми зубами (лучшие зубы в роте, хоть на обложку журнала!) впился бедняге в горло. Тот затрепыхался, но Самедов был намного сильнее. Не обращая внимания на жалобный крик кашевара, азербайджанец перекусил артерию и с чавканьем принялся сосать кровь. Как страшно бился Куликов в крепких руках Гусейна, пытаясь спастись… Как стучал кулаками по голове, по спине, по бокам, лишь бы вырваться… Тщетно, тщетно…
Ещё одна автоматная очередь взорвала тишину замка и разнесла голову Самедову. Стрелял Гончаренко. Проводив взглядом рухнувшего азербайджанца, он с некоторым недоумением посмотрел на свой автомат. Отбросив его, вцепился вдруг в еле стоящего на ногах, хрипящего Куликова, и окровавленное горло кашевара стало добычей боевого товарища, которому Куликов всегда украдкой подкладывал лучшие кусочки…
Коле Филиппову повезло больше. Схваченный Огурцовым, он даже не пытался вырваться из его длинных, мощных рук. Но пока тот, шевеля губами, жадно тянулся к горлу своей жертвы, Коля достал из-за голенища нож-кинжал, с которым не расставался, и всадил Семёну в живот по самую рукоятку. Поддержал падающее тело. Постоял, словно в раздумье. И сам вонзил зубы в ещё тёплую шею… Однако насладиться кровью Огурцова не успел. Кривоносов с перевязанным плечом всадил ему очередь в спину. Отпихнув труп, встал на четвереньки и проворно подполз к горлу упавшего Семёна.
Парализованный ужасом, я видел, как бойцы хватали друг друга, пили кровь друг у друга, стреляли друг в друга. И умирали один за другим в холодном зыбком свете, словно укутанные в голубой саван.
Ад. Ад. Ад. Кровь и безысходность. Смерть, собирающая обильную жатву. Бред эсэсовца Вернера, обретший плоть.
– Надо уходить, Слава, – крикнула белая, как мука, Веселина.
– Куда?
– Для начала во двор…
Мне было всё равно. Во двор так во двор, какая разница… Казалось, я сам умер вместе со своими бойцами. В голове и душе не осталось ничего, кроме воющей пустоты.
Веселина потянула за руку, и мы пошли к лестнице, скользя в кровавых лужах, обагривших коридорный пол, стараясь не наступать на скорченных, изуродованных, всё ещё конвульсирующих людей, которые всего час назад, до превращения в марионеток Дракулы, были хорошими ребятами – молодыми, храбрыми, весёлыми. Любившими жизнь и так страшно с ней расставшимися.
Спустившись на первый этаж, я сказал безучастно:
– Давай к старухам заглянем.
– Ай, зачем они тебе сейчас?
– Да так, всё-таки живые люди… Опять же Фридрих…
– Если они хоть одним глазком заметили, что здесь творится, то уже от страха неживые, – пробормотала Веселина, пожимая плечами. – Ну, давай заглянем.
Но тут стало не до старух.
Со двора по широкой лестнице, колонной по двое, на первый этаж поднимались бойцы Звонкова. Солдаты чеканили шаг, словно на параде, а сам капитан шёл во главе твёрдой размеренной походкой. В курносом лице Звонкова появилось что-то новое, – какая-то мрачная отчуждённость, что ли.
– Дима! – крикнул я отчаянно.
Звонков прошёл мимо, даже не оглянувшись.
В коридоре, следуя команде капитана, бойцы выстроились в шеренгу, – молчаливые, с каменными лицами. Звонков стал перед строем. Так и стоял без единого слова, пристально глядя на людей и покачиваясь с носков на пятки. Его безмолвие было странным, неестественным, пугающим.
Не выдержав, я подбежал к Звонкову и схватил за плечо.
– Дима! Что у тебя произошло? Что ты молчишь?
Капитан не глядя сбросил руку с плеча.
– Да скажи хоть что-нибудь! Хоть слово! – заорал я, ничего не понимая, но уже предчувствуя беду.
Звонков медленно повернулся ко мне. Показал часы на руке.
– Видишь? Без пяти полночь.
– Так что с того, чёрт бы тебя побрал?
– Веселье закончилось, – сообщил Звонков деревянным голосом. – Нам пора. – Взглянул на меня пустыми глазами. – А ты живи… пока.
С этими словами он медленно и мягко, на подламывающихся ногах, опустился на пол. Завалился набок. Я упал рядом на колени и торопливо перевернул на спину. Веснушчатое лицо стало багровым, глаза закатились, широко раскрытый рот еле слышно всхлипнул:
– Воз-ду-ха…
Руки его, растерзав гимнастёрку и майку, скребли грудь, словно хотели её разорвать, – лишь бы впустить в лёгкие хоть немного воздуха. В предсмертных конвульсиях Звонков корчился, стучал каблуками по полу, выгибал спину дугой… Я начал изо всех сил дуть ему в рот. Одновременно я держал его руку, щупая пульс и с отчаянием чувствуя, что тот становится всё слабее. Вот и вовсе затих…
– Слава! – не своим голосом закричала Веселина.
Но я боковым зрением уже и сам видел, что бойцы Звонкова один за другим оседают на пол, хватаясь за грудь. Выглядело это так, словно всю шеренгу скосила беззвучная меткая очередь. И я знал, кто эту очередь выпустил.
Раздался негромкий скрипучий смех, – издевательский. Я машинально поднял голову и огляделся. Никого, кроме нас с Веселиной. Но кто-то смеялся совсем рядом…
Спустя минуту всё было кончено.
Глядя на бездыханные, беспорядочно усеявшие пол тела, я невольно вспомнил бойцов Звонкова, точно так же погибших в подземелье от внезапного удушья. Там шестеро, тут оставшиеся двадцать четыре. И мои двенадцать ребят. Арифметика Дракулы.
Я ничего не мог с этим поделать… Впрочем, нет – мог.
Ощущая, что нечеловеческий ужас затопил с головой и терпеть его больше нету сил, я поднялся и нашарил в кобуре пистолет. Медленно поднёс к виску. Зажмурился. Верный, безотказный ТТ, готовый сослужить последнюю службу…
Нажал на курок.
Но мгновением раньше Веселина метнулась ко мне и резким ударом ноги (Орлов позавидовал бы!) выбила ствол. Выстрел ушёл в сторону. А девушка повалила меня на пол и, оказавшись сверху, заколотила кулачками по груди.
– Не смей! – крикнула истошно.
Я тупо смотрел на неё снизу вверх, не делая попытки освободиться. Жаль, что она опередила… Сейчас уже всё было бы кончено.
Между тем Веселина принялась лихорадочно целовать в щёки, в губы, в нос, без разбора.
– Слава, любимый, – бормотала, как бредила. – Я тебя не отдам! Живи, живи… Я не хочу закрывать тебе глаза… Ну, пожалуйста! Как без тебя?..
Неожиданно сзади послышался скрип открываемой двери. Потом раздались чьи-то шаги, – всё ближе, ближе.
– Какая трогательная сцена, – сказал кто-то насмешливо.
Веселина резко отпрянула, а я ошеломлённо приподнялся на локте.
Метрах в пяти от нас стояли хорошо знакомые люди – Иляна с Флорей и Фридрих при них. Но сейчас они выглядели совсем по-другому, иначе, чем обычно.
Все трое были одеты в чёрную военную форму, начищенные сапоги и фуражки. Фридрих при этом был гладко выбрит и выглядел браво. Женщины в форме смотрелись подтянутыми и даже помолодевшими. Уже, пожалуй, и не старухи, – тётки.
В полном недоумении я переводил взгляд с мрачной Вороны на суровую Лису и на ухмыляющегося дурачка.
– Что за чёрт… – произнёс наконец. – Что с вами? Что это значит?
Фридрих развёл руками.
– То и значит… Вы же искали трёх эсэсовцев, прячущихся в замке? Ну, так мы сами нашлись. Можете арестовать.
– Вы?!
– Совершенно верно. – Указал на Иляну. – Это оберштурмфюрер СС Барбара Майер. – Жест в сторону Флори. – Унтерштурмфюрер СС Магда Фогель. – Ткнул себя пальцем в грудь. – А я, с вашего позволения, гауптштурмфюрер СС Вальтер Шульц…[10] В общем, как говорят у вас в России, прошу любить и жаловать.
Последнюю фразу он произнёс на довольно чистом русском языке и заразительно рассмеялся.
В маленькой тесной каморке дурачка Фридриха таился сюрприз. Стоило нажать на секретный рычаг, замаскированный под один из камней пола, как боковая стена наполовину сдвигалась в сторону, открывая настоящие владения капитана Шульца.
Собственно, владения были невелики и состояли из небольшого, ярко освещённого зала, в котором разместились несколько столов со всевозможной аппаратурой. Мне удалось опознать лишь рацию. Все остальные приборы – прямоугольные, разнокалиберные, с мигающими лампочками и верньерами, окутанные паутиной проводов, – были мне неведомы. Тут требовался инженер.
– Недурно придумано, не так ли, – сказал Шульц, указывая на зал с техникой. – Дурачок Фридрих ковыляет к себе в каморку, запирается, открывает потайную дверь и приступает к работе. Так сказать, не отходя от своей ночлежки.
– А секрет, небось, сами смастерили? – съязвил я.
– Зачем же? До меня постарались, при строительстве замка… лет пятьсот назад. Я только смазал и запустил механизм.
Разговаривая, Шульц-Фридрих, сидевший напротив, небрежно вертел в руках некую вещицу – про себя я назвал её портсигаром, хотя по сравнению с настоящим портсигаром она была вдвое массивней. Но не суть. А суть в том, что с помощью этой вещицы эсэсовец, как выяснилось, мог сделать со мной всё, что угодно, да и с любым другим тоже. Диктовать свою волю. Вгонять в состояние безоговорочного подчинения. Точно такие же вещицы были у Вороны-Барбары и Лисы-Магды.
Мы сидели в центре зала на больших неудобных стульях. Мы – это я, Веселина и… Нестеров. Причём Веселина и я по видимости были свободны, просто не могли пошевелиться – так внушил Шульц. А вот Владимир Георгиевич сидел, связанный по рукам и ногам, да ещё примотанный для надёжности к спинке стула. Его очки куда-то делись, и он подслеповато щурился. Под глазом расплылся обширный синяк.
– А ведь вы меня почти обманули, – говорил Шульц, грозя пальцем Нестерову. – После дистанционного мозгового удара вы должны были стать идиотом. И ведь стали, если со стороны посмотреть! Эта бессмысленная улыбка и беспричинное веселье, эта односложная речь, эта заторможенная реакция… Браво! А что захотели дружить с Фридрихом, так и это естественно: один дурачок потянулся к другому дурачку. И если бы я не заметил ваш вполне разумный интерес к устройству моей каморки и попытки следить за моими действиями… – Задумчиво посмотрел на профессора. – Кто же знал, что вы невосприимчивы к излучениям… Пришлось применить простые силовые методы, уж не обижайтесь.
– По-хорошему, с ним поработать бы, – проворчала Ворона-Барбара. – Выяснить, чем его мозг отличается от стандартного. Если надо, то и трепанацию сделать…
– Согласен, Барбара. Это было бы дьявольски интересно. Вполне вероятно, что и полезно для дела. Однако сейчас это нереально – мы же не можем взять его с собой. Просто отметим, что излучение в единичных случаях оказывается неэффективным, и займёмся выяснением возможных причин позже, в иной обстановке…
Нестеров сидел с видом отрешённым и сумрачным. Я изумлённо покосился на него. Вот тебе и профессор…
Что же получается? Ощутил удар в мозг… ну, скажем, в виде внутреннего толчка или ещё как-то. Не поддался, однако тут же сообразил, что к чему. Мгновенно оценил ситуацию и решил имитировать слабоумие. Что это дало? Свободу действий! Якобы обезвреженный и безобидный, для незримого врага он уже был неинтересен. (А враг, никаких сомнений, существовал, – не зря ведь удар нанесли именно в тот момент, когда профессор готов был поделиться разгадкой тайн Брана.)
Таким образом, Нестеров получил возможность беспрепятственно и самым естественным образом подружиться с Фридрихом, которого, судя по всему, уже начал в чём-то подозревать. Можно сказать, решил втереться в доверие. Вот только матёрый эсэсовец почуял недоброе, раскусил притворство нашего профессора и сумел обезвредить.
Ай да Нестеров! Комбинация, достойная профессионального разведчика. И как жаль, что не удалась… В противном случае, быть может, эсэсовцев уже повязали, и страшные тайны Брана (в которых я по-прежнему ни черта не понимал) получили, наконец, своё объяснение. И наши со Звонковым ребята не погибли бы…
Стоп! Что это обронил Шульц? «Мы же не можем взять его с собой…» В смысле, Нестерова. А куда они, собственно, намылились? В лес партизанить, что ли? К своим пробиваться? Впрочем, куда бы черномундирники ни собрались, нас они с собой точно не позовут. А значит, из этого зала нам уже не выйти… Ум, обострённый смертельной угрозой, работал как никогда чётко, однако выхода я не видел. И всё-таки желание разобраться в загадках замка, пусть даже в последние часы (а то и минуты), пересиливало страх смерти.
Между тем, по команде Шульца Барбара с Магдой принялись отсоединять провода и аккуратно складывать приборы в большие ящики из-под снарядов. Туда же легли три толстых кожаных портфеля, – надо полагать, с бумагами.
– Собрались куда-то? – спросил я, кивая на ящики.
– Конечно, – ответил Шульц любезно. – В замке делать больше нечего. Разве что любоваться на ваши трупы. – Хихикнул. – Через несколько часов приедут ваши, вот пусть они и любуются.
– Далеко не уйдёте, – сказал я со злостью. – Наши уже почти везде.
– Знаю, знаю… Большевистские орды не остановить. По крайней мере, так думает Сталин. – Скривил губы в презрительной улыбке. – А мы всё-таки остановим, остановим…
– «Мы» – это кто?
– Да вот мы и остановим. Шульц, Майер и Фогель. Втроём, рука об руку. Конечно, понадобятся вспомогательные силы, но в основном…
Рехнулся он, что ли, в своей норе? Или просто издевался?
– Не маловато ли вас для такого дела? – осведомился я.
– Это как посмотреть, молодой человек… В атаку мы, конечно, не пойдём – для этого есть бойцы вермахта. У нас другие возможности. Вот я, Вальтер Шульц, – с этими словами он ткнул себя пальцем в грудь и задрал подбородок, – один из ведущих нейробиологов рейха. (Нестеров вдруг поднял голову и внимательно посмотрел на эсэсовца.) Барбара Майер – крупный специалист в области физиологии мозга. Магда Фогель – выдающийся физик и инженер. И пусть вас не смущает, что столь высокие материи оказались подвластны не только мужчинам, но и женщинам…
– Я бы попросила вас, Вальтер, – сказала Магда решительно, укладывая в ящик очередной прибор. – Ваши намёки на умственную неполноценность женщин вопиюще некорректны.
– Приношу извинения, Магда, – произнёс Шульц благодушно. – Разумеется, к вам с Барбарой это не относится. Вы – прекрасное исключение. Что касается подавляющего большинства немецких женщин, то вековая традиция «дети, кухня, церковь» давно низвела их до положения куриц. Увы…
– Так вы не эсэсовцы, а учёные? – спросил я удивлённо. – А как же эти мундиры?
Шульц пренебрежительно посмотрел на меня.
– Сегодня весь цвет арийской науки работает под руководством рейхсфюрера СС, – сказал, как отрезал. – Слышали такое слово – «Аненербе»?
Нестеров неожиданно сделал движение. Мне показалось, что, если бы он не был связан, точно подпрыгнул бы.
– «Аненербе»… – сказал медленно. – Ну, конечно!
Судя по реакции, очкарик Нестеров про «Аненербе» что-то слышал. Это и неудивительно: проект, начатый одиннадцать лет назад и сразу взятый рейхсфюрером СС под крыло, настолько огромен, что при всей секретности некоторая информация наружу всё-таки просачивается.
Итак, «Аненербе». Дословное значение – «Наследие предков». Созданное в 1933 году как скромное общество по исследованию германских исторических и культурных традиций «Аненербе» под руководством Гиммлера быстро трансформировалось в полноценный научно-исследовательский институт, состоящий из десятков отделов, подотделов, филиалов, по сути, в конгломерат научных заведений, каждое из которых разрабатывает собственную тематику.
Чем же занимаются ученые под эгидой Гиммлера? Очень, очень многим. Это, прежде всего, оккультные темы – алхимия, хиромантия, астрология, парапсихология, нетрадиционная медицина, ясновидение, лозоходство, магическое языкознание. Да! Тут ничего не поделаешь: и фюрер, и рейхсфюрер СС – закоренелые мистики, одержимые мечтой найти древнее знание, которое станет непобедимым оружием рейха. И потому львиную долю усилий и ресурсов «Аненербе» тратит на бессмысленные и бесполезные исследования. (Такова моя точка зрения, которую, впрочем, я не афиширую, – себе дороже.)
К счастью, общество уделяет большое внимание и настоящей науке. Его сотрудники занимаются проблемами математики, физики, биологии, ракетостроения, химии, генетики. Разрабатываются передовые технологии. Создаются новые лекарства и даже строительные материалы. Словом, мощная научная машина, сформированная рейхсфюрером, занимается всем, что может принести пользу рейху в его борьбе. И я счастлив, что в этой машине я не последний винтик.
Лично я как нейробиолог и начальник соответствующего отдела (хотя какой там отдел, – по количеству сотрудников и оснащению это небольшой институт, не иначе!) исследую человеческий мозг и способы воздействия на него. Без ложной скромности, благодаря таланту учёного и предоставленным возможностям удалось добиться многого.
Два года назад я нащупал совершенно необычное решение, с которым поспешил к рейхсфюреру. Общались мы нередко, но впервые довелось увидеть его в таком волнении.
– Правильно ли я понимаю, Вальтер, что найденный вами принцип, получи он практическое воплощение, откроет колоссальные возможности в части военного применения? – спросил он.
– Совершенно так, рейхсфюрер. И не только военного…
Гиммлер долго протирал платком пенсне.
– Браво, Вальтер! – сказал наконец негромко. – Вы гений.
Я скромно склонил голову. «И никакой мистики! Одна лишь наука», – подумал с долей злорадства, но высказываться вслух поостерёгся.
Я подробно раскрыл Гиммлеру перспективы, связанные с воплощением моего открытия. Они были практически безграничны. Однако не скрыл, что между теорией и практикой существует целая пропасть, мост через которую построить ещё только предстоит. Для этого понадобятся время и ресурсы. И, разумеется, огромные усилия.
Приказав хранить информацию в тайне, рейхсфюрер взял два дня на обдумывание ситуации. После этого, вызвав, сообщил мне своё решение.
Вместе с ведущими сотрудниками и вспомогательной командой мне предстояло направиться в Румынию. Там, в провинциальном замке Бран, я должен был развернуть лабораторию и продолжить исследования, делая упор на практическое применение открытия. В выборе людей, материалов и оборудования я мог не стесняться. И в дальнейшем всё необходимое мне было обещано по первому требованию.
То, что меня отправляют работать в глухую провинцию, в общем-то, почти не удивило. Я подсознательно чувствовал, что, оценив масштаб и перспективы открытия (в случае успеха, конечно), Гиммлер немедленно решил – делиться им ни с кем не будет. Отсюда решение полностью засекретить мою работу. Один из вождей рейха прекрасно понял, какой козырь в борьбе за власть может получить. И кто знает меру власти, о которой он подспудно мечтал, – не о высшей ли?..
Немного удивил только выбор объекта. Почему именно Румыния? Почему Бран? Но как только я узнал, что замок когда-то принадлежал румынскому князю Владу Цепешу, больше известному как граф Дракула, то и тут всё стало ясно. Мистика! Она всегда правила рейхсфюрером. Дошло до того, что он искренне считал себя реинкарнацией короля Генриха Птицелова[11]. Однако мистический склад ума не мешал ему эффективно руководить мощной карательной системой рейха. Как это в нём уживалось, – понятия не имею… Впрочем, ладно.
И вот на два года я затворился в Бране.
Эти годы пролетели быстро. Они были до краёв наполнены работой и размышлениями. Вспомогательный взвод обеспечивал быт и охрану, а мы с Магдой и Барбарой дни напролёт всесторонне исследовали найденную мной идею. Создавали приборы для её реализации. И экспериментировали, экспериментировали…
Раз в неделю (а при необходимости и чаще) я отчитывался перед рейхсфюрером о ходе работ и достигнутых результатах. Радиограммы шифровал личным кодом Гиммлера, и расшифровывались они только им самим. Таким образом, весь проект вождь замкнул на себя. Все мои просьбы о дополнительных приборах, материалах и смежной научной информации выполнялись стремительно. И надо признать, что в провинциальной глуши, где ничего не отвлекает от работы, дело шло превосходно.
Через два года поставленная рейхсфюрером задача в целом была решена. Многочисленные эксперименты дали исчерпывающие результаты. Для окончательной доводки и начала масштабного применения пришло время вернуться в Берлин.
Но тут судьба повернулась ко мне спиной.
Проклятые русские наступали так стремительно, что нас вместе с аппаратурой и документацией просто не успели эвакуировать. Мы и глазом не моргнули, как советские части оккупировали всю провинцию. Со дня на день они могли появиться и в замке. А значит, все усилия окажутся напрасными. Неужели плодами моего открытия воспользуются большевики? Их наука тоже не стоит на месте, – разберутся и возьмут на вооружение. И тогда Германию вместо оглушительной победы постигнет невероятный крах… Мог ли я допустить это? Вопрос риторический.
Проведя несколько часов за обсуждением ситуации, мы с Магдой и Барбарой разработали план экстренной эвакуации. Придумали также, как ликвидировать следы нашей работы в замке, – на случай появления русских. Рейхсфюрер план целиком одобрил. Надо было продержаться лишь несколько дней. А пока мы приступили к зачистке замка. Увы, кое-что пошло не по плану. Ефрейтор вспомогательного взвода Вернер сумел бежать и попал в плен к русским. Вернее, был смертельно ранен огнём их патруля. Не знаю, что он успел им рассказал (а рассказать, насмотревшись на наши впечатляющие эксперименты, он мог многое), но только в замке появился советский гарнизон.
Однако такой поворот событий мы предвидели и успели подготовиться. Поэтому русские солдаты были встречены во всеоружии…
Вот оно что – «Аненербе»… Теперь в голове почти всё сложилось.
Кое-какое представление об этой организации я имел. В секретном институте, где я служу, разведорганы периодически снабжают ответственных работников (меня в том числе) закрытой информацией о Третьем рейхе, – главным образом, о его научных организациях и разработках. «Наследие предков» в сводках мелькало периодически. Сведения о нём были скупы и обрывочны, однако достаточны, чтобы оценить масштаб и серьёзность организации.
И вот теперь…
Я смотрел на приборы Шульца, а в голове машинально прокручивались невероятные события, пережитые всего за несколько дней в замке. Теперь становилось понятным если и не всё, то многое. В том числе утрата Веселиной телепатического дара.
Пришедшее понимание вылилось в один-единственный вопрос, который я задал небрежно развалившемуся на стуле Шульцу:
– Так, значит, вы и есть Дракула?
– Конечно, – ответил тот с ленивым высокомерием в голосе, помедлив самую малость, – кто же ещё?
– То есть как это вы?!
Похоже, изумление в моём голосе немало позабавило Шульца.
– Представьте себе! – сказал насмешливо. – И Дракула я. И портрет князя Влада я. И двуликая ведьма я. И ваших бойцов превратил в вампиров тоже я. – Оглянувшись на женщин, уточнил: – Справедливости ради, поработали мы все вместе, втроём. Барбара с Магдой владеют излучателем не менее виртуозно, чем я.
– Какой там излучатель? Что за дьявольщина?
Шульц отрицательно покачал головой.
– Этого вам знать не надо, – сказал решительно. – Не то чтобы это уж такой секрет. Какие могут быть секреты от без пяти минут покойника? Просто долго объяснять. Спросите что-нибудь попроще – отвечу, так и быть.
– А телепатические возможности нашей девушки заблокировали тоже вы и тоже при помощи излучателя, – то ли спросил, то ли констатировал Нестеров.
– Ну, разумеется, – подтвердил Шульц.
– А как вы про них вообще узнали? Вроде бы она о своём таланте налево и направо не распространялась…
Гауптштурмфюрер от души рассмеялся.
– И не надо. Вполне достаточно, что в первый же вечер к вашему начальнику (ткнул пальцем в мою сторону) явился один из бойцов и рассказал, что с этой Веселиной он как-то сталкивался, и она при нём проникала в мысли окружающих. Парень даже назвал её ведьмой…
– И что?
– Да ведь все ваши комнаты, как и некоторые другие, прослушиваются! Микрофоны я установил, ещё когда в них размещались мои солдаты. Надо же было контролировать их разговоры и настроение, – добавил извиняющимся тоном и даже слегка развёл руками: мол, знаю, что нехорошо, а деваться некуда. – Так что о ваших делах и планах я узнавал, что называется, из первых рук – от вас же.
Нестеров на миг закрыл глаза. Плотно сжатые губы побелели.
– Что касается девушки, то после рассказа вашего бойца я заподозрил в ней телепата, который может раскусить наше с Барбарой и Магдой притворство, – продолжал Шульц. – А это смертельно опасно! Можно было бы её убить, но я счёл, что это чересчур… по крайней мере, в первый же день.
– Пожалели, значит, – слегка съязвил я.
– Кого? Цыганку? Унтерменша?[12] – окрысился Шульц неожиданно. – Чушь! Хотя, не скрою, – ваша подружка мила, мила… Так вот, я просто хотел избежать резких телодвижений. Поэтому и ограничился мягким воздействием. Можно сказать, нечувствительной операцией. Девушка осталась жива… на радость вам, молодой человек… но уже не опасна.
Вспомнив наш разговор с Богданом, я чуть не застонал. Как же трагически и непоправимо сцепились обстоятельства!
Если бы он когда-то не встретился с Веселиной… Если бы он не попал в число отобранных мною бойцов для экспедиции в замок… Если бы не узнал её спустя много лет… Если бы не кинулся докладывать о цыганке-ведьме в первый же вечер, – считай, прямо в чуткое ухо Шульца… Хотя бы только днём позже… Тогда уже утром второго дня Веселина по моей команде начала бы работать с Попеску и старухами. И всё сразу стало бы ясно… И не было бы кошмарных дней и ночей, нечеловеческого ужаса, страшной гибели ребят…
– Признаться, не понимаю ваших действий, – сказал вдруг Нестеров.
– В каком смысле?
– В прямом. Маскировка у вас была удачная, – сварливые старухи, контуженный дурачок… Вот и сидели бы тише воды, ниже травы. Зачем было устраивать балаган с Дракулой, не выпускать людей из замка? Я уж не говорю – под конец уничтожить всех наших бойцов и дополнительный взвод впридачу…
Шульц, не поднимаясь, сладко потянулся и посмотрел на часы.
– Славянин-унтерменш проявляет любопытство, – сказал он Барбаре, закрывавшей ящик с приборами. – У нас ещё есть минут сорок. Удовлетворим любопытство унтерменша?
– Ну, если только больше нечем занять время, – проворчала та. – Вам, похоже, охота поговорить.
– Охота, моя дорогая, отчего нет? Кроме вас с Магдой у меня собеседников давненько не было. Тем более, что этот Нестеров выглядит поумнее, чем капитан и его шлюха. Сумел даже прочитать черновик моего письма рейсфюреру. А ведь, помнится, разорвал я его в мелкие клочья… – Шульц перевёл взгляд на Нестерова. – Понимаете ли, надо было во что бы то ни стало помешать вам разобраться в тайнах Брана, о которых наверняка рассказал бежавший ефрейтор Вернер… Вы же появились в замке после его откровений? Хорошо ещё, что ваш патруль мерзавца расстрелял. Плохо, что не насмерть, и тот успел что-то рассказать… Во всяком случае, так я понял, прослушивая разговор каких-то ваших солдат.
– Кстати, а как вы всё это понимали? – поинтересовалась вдруг Веселина, до этого угрюмо молчавшая. – Мы же говорили между собой по-русски.
– И на здоровье, – откликнулся Шульц на приличном русском. – Я ведь родом из семьи поволжских немцев, так что родился и вырос в вашем Царицыне Саратовской губернии. У отца была неплохая торговля, несколько лавок. К счастью, накануне Первой мировой он решил, что во воздухе запахло порохом и пора перебираться на историческую родину… – Он снова перешёл на немецкий. – Так вот, в принципе, я мог бы уничтожить всех вас в первый же день. Как уничтожил солдат в подземелье, а потом и всех прочих… Но, разумеется, после этого ваше командование в поисках причин раскатало бы замок по камешку. А мне надо было выиграть время. И я выбрал другую тактику.
– Решили нас дезорганизовать? Сорвать поиски?
– Ну, конечно! Не мог же я безучастно смотреть, как вы тут пытаетесь найти источник местных ужасов… Этак, глядишь, и до нас добрались бы. Например, как следует обыскали мою каморку и нашли бы лабораторию. Это же только вопрос времени. У вас его было много, а у меня мало. И я вас начал сводить с ума – в прямом и переносном смысле.
Магда захихикала.
– А что, неплохо получилось, – заметила она.
– Благодарю, моя дорогая, рука об руку мы поработали удачно… К тому же, – добавил он, – этюды с появлением Дракулы и ведьмы в каком-то смысле продолжали наши эксперименты с излучателем и массовым внушением. До чего же забавно было смотреть, как вы разговариваете с вампиром, хотя кроме пустоты перед вами ничего нет! Не скрою – развлекался от души… Стопроцентная иллюзия!
Сказал самодовольно, словно столяр, смастеривший прочную табуретку и хвастающийся работой: смотрите, мол, люди добрые, какая знатная вещь получилась! Хоть сиди на ней, хоть бери и голову проламывай…
– А люди? – спросил я тихо.
– Что – люди?
– Погибшие люди? Тоже иллюзия, будь ты проклят? – крикнул я, не сдержавшись.
– А-а, эти? Нет, не иллюзия, – сказал Шульц спокойно и даже чуть зевнул. – Это стопроцентная реальность. На войне как на войне, молодой человек. Вы мешали моим планам, вот и всё. Поэтому, как только наступил «час икс», я всех убрал. И теперь могу действовать без оглядки на вражескую солдатню. Вам тоже немного осталось.
Я опустил голову. И уже не впервые за этот ужасный день почувствовал, как подступает безумие. От ненависти, от бессилия, от приближения конца. Если бы я только мог сейчас вцепиться в горло эсэсовцу, пусть даже ценой жизни… О, как бы я рвал зубами это горло! Дракула обзавидовался бы…
Нестеров пожевал губами.
– Правильно ли я понимаю, что с помощью своих приборов вы можете сделать с человеком практически всё? – спросил негромко.
– Правильно понимаете, – подтвердил Шульц величественно. – И очень скоро ваши солдаты на передовой в этом убедятся. Ваши орды рассыплются в прах! Победа будет за рейхом! А Сталина вместе с Черчиллем и Рузвельтом провезут по Берлину в клетке…
Глаза эсэсовца лихорадочно заблестели. Он подбросил на ладони свой портсигар-излучатель и окинул нас взглядом. Боже мой, сколько в том взгляде было презрения! Ни злости, ни ненависти, а именно брезгливого презрения. Так смотрят на таракана, которого надо раздавить, и тапок уже наготове… За один этот взгляд Шульца надо было бы убить. Не говоря уже обо всём остальном. Но я был неподвижен, внушение эсэсовца сковало меня по рукам и ногам прочнее цепей… Стыдно сказать, но я, гвардейский капитан-разведчик Русаков, здоровый и сильный мужик, был готов разрыдаться от беспомощности.
Между тем эсэсовец поднялся и начал разминать ноги.
– Поговорили и хватит, – заметил он. – Сейчас вы, молодой человек, выполните один мой приказ.
– Это какой же?
– Несложный. Подниметесь к себе, возьмёте красный фонарь, который захватили в башне, и принесёте сюда. За это, так и быть, умрёте быстро и без мучений. Могу даже подарить вам напоследок близкое общение с вашей девушкой, – пообещал насмешливо. – Ну, правда, в присутствии свидетелей, прямо тут, на полу…
– Ай! – вскрикнула Веселина, мгновенно покраснев.
– Какая же ты сволочь, – сказал я мгновенно охрипшим голосом. – Мало тебе убить, так ещё хочешь надругаться…
– Это было бы неприлично, – заявила Магда строго. – Даже ради эксперимента…
– Ну и шутки у вас, Вальтер, – чопорно заметила Барбара.
– Ну, какие есть… А вообще было бы забавно посмотреть, как спариваются унтерменши, нет? Достаточно приказать… Ладно, ладно.
– Зачем вам сейчас фонарь, если не секрет? – поинтересовался Нестеров, уводя разговор от мерзкой темы.
– Как это ни смешно, другого в моём распоряжении здесь нет. Как-то так получилось. А он нужен, чтобы подать из башни сигнал.
– Сигнал? Кому?
– Лётчикам, разумеется.
Лётчикам… Каким лётчикам? Откуда им тут взяться, к чертям собачьим?
И я вдруг вспомнил, что год назад, в сентябре 1943-го, боевик-эсэсовец Скорцени по распоряжению Гитлера выкрал свергнутого итальянского диктатора Муссолини из высокогорной, труднодоступной гостиницы. Нашумевшая была история, попавшая в информационные разведсводки армейских штабов. Скорцени использовал «шторхи»[13] – лёгкие самолёты разведки. Знакомый лётчик рассказывал, что в своём роде самолёт уникальный. Садится чуть ли не на пятачок, способен перевозить людей и грузы, эвакуировать раненых…
– Так вот вы зачем просили не разбивать палатки за воротами замка, на газоне, – сказал невольно. – «шторхи», да? А вы мне заливали, что, мол, газон уникальный, нельзя его трогать…
Шульц восхищённо всплеснул руками.
– До чего же догадливый унтерменш! Ну, конечно! Местный газон для «шторхов» – прекрасная взлётно-посадочная полоса. Ваши палатки самолётам помешали бы. Хотя, справедливости ради, газон и впрямь уникальный… Ну, что делать, – придётся испортить. Зато примерно через час мы с приборами и документами отсюда улетим. А вы останетесь.
Он откинул крышку портсигара и пробежал пальцами по миниатюрному пульту, скрывавшемуся внутри. Исподлобья пристально посмотрел на меня. Повинуясь его молчаливому внушению, я медленно встал.
…И я увидела, как под взглядом Шульца Слава поднимается со стула, – неторопливо, словно нехотя.
Наверно, в этот момент он изо всех сил сопротивлялся чужой воле. Аж на висках жилы вздулись и желваки на скулах набухли. Он же всё понимал… и ничего не мог сделать. Эсэсовец-Дракула был сильнее его.
– Где вы спрятали фонарь? – негромко и размеренно спросил Шульц.
– У себя в комнате, под кроватью, – ответил Слава тусклым голосом.
– Сейчас вы поднимитесь к себе, возьмёте фонарь и принесёте его мне, – велел Шульц, не сводя взгляда.
Барбара устало опустилась на стул.
– Дался вам этот фонарь, – проворчала она. – Лётчики засекли координаты ещё три дня назад, во время пробного сеанса. Этого вполне достаточно. Охота вам снова лезть на башню…
– Не мне, а вам. Ну, или Магде, – откликнулся Шульц, осклабившись самым дружелюбным образом. – Вы что-то подзабыли в замке про субординацию, дорогая Барбара. Напоминаю, что командир здесь я… В принципе, вы правы. Сейчас уже можно фонарь не включать, и так приземлятся. Но с маяком надёжнее. – Повернулся к Славе. – Выполняйте.
Слава безжизненным, каким-то деревянным шагом двинулся на выход из потайного зала, в котором мы находились. Ступил в каморку бывшего дурачка Фридриха. И неожиданно полетел на пол от сильного толчка.
С ног его сбил выскочивший из-за наполовину сдвинутой стены усатый человек с автоматом наперевес, весь в крови.
А ведь, если разобраться, за тот удар по голове я Сёме Огурцову по гроб жизни обязан…
Когда начался базар-вокзал с угрозами в адрес командира, и я кинулся к нему на выручку, Сёма (земля ему пухом) уже был не в себе. И приласкал меня по черепу пудовым своим кулачищем. Ну, я и в отключку.
Уж не знаю, долго ли я провалялся. Но когда пришёл в себя, то, кажется, лучше и не приходил бы. Всюду кровь, трупы бойцов… Коля, Витя, Гусейн, Богдан… И ничего нельзя понять, хоть вой. Пока я беспамятствовал, что-то здесь произошло страшное – ещё страшнее, чем до того. А меня это страшное не зацепило, потому что я был в отключке. Вот и получается – спасибо Сёме…
Ну, ладно. Отдышался малость, огляделся, – никого. Тогда взял автомат, сунул за пазуху пару запасных магазинов и решил спуститься вниз. Жутко мне тут, аж сил нету. Свет этот мертвенный, тишина гробовая, ребята покойные… Да ещё пока с автоматом и магазинами возился, в их крови перемазался. Не то чтобы я крови боялся, но всё-таки…
Потихоньку спустился на первый этаж. А там тоже всё страшно и непонятно. В коридоре взвод капитана Звонкова в полном составе на полу лежит во главе с начальником. Ранений, вроде, ни у кого нет, но все мёртвые. Это, выходит, я на весь замок один живой остался?
Ан нет. Смотрю – дверь в каморку дурачка Фридриха приоткрыта, и оттуда электрический свет пробивается. Уже интересно. В замке же электричества нет. Выходит, дурачок устроился лучше всех?
Подкрался к двери, заглянул внутрь одним глазком. И очень сильно удивился. Как же не удивиться, если боковая стена в каморке непонятным образом наполовину сдвинута, и образовался внутренний проход в другое помещение. Оно что-то вроде зала. Довольно просторного, ярко освещённого. Столы какие-то стоят, а на них приборы непонятного назначения. И находится в том помещении группа хорошо известных мне людей. Своих и чужих.
Свои – Русаков, Веселина и Нестеров – сидят на стульях, причём Нестеров связан, а командир с цыганкой нет, хотя, судя по всему, двигаться по неизвестной причине не могут. А рядом с ними чужие: тётки Иляна с Флорей и дурачок Фридрих. Только одеты они почему-то в чёрную эсэсовскую форму. Причём, как я понял, Фридрих здесь за главного. А тётки у него в подчинении. Чужие с нашими разговоры разговаривают, беседы беседуют – с усмешечкой так, свысока.
Ну, подкрался я осторожно к тому проходу. Прижался к стене со стороны каморки и слушаю внимательно, о чём толкуют. Немецкий я, в общем, понимаю, хоть и не на пятёрку. Но и от того, что удалось разобрать, волосы стали дыбом.
Получается – вот этот самый контуженный дурачок Дракула и есть. И все страшные чудеса в замке учинил он, и кровью тут всё залил. Располагает для таких дел то ли волшебной палочкой, то ли каким-то специальным механизмом. Каким точно – не разобрал. Неважно. Важно, что собирается он вот-вот улететь из Брана с тётками своими и чудо-чудным механизмом, а наших прикончить, как и всех остальных.
Ну, думаю, дела. Как быть-то? По-хорошему, велеть бы тем эсэсовцам «Хенде хох!», уложить мордами в пол, связать, а потом разбираться, что там за механизм и нельзя ли его как-нибудь приспособить для нужд советской власти. Потом, само собой, всех троих к стенке за ребят наших… Да ведь страшно. Начну их вязать, а Фридрих этот опять в Дракулу обратится, и прости-прощай старшина Ермаков… Помирать не хочется, бесполезно помирать ещё больше не хочется.
В общем, решил я по-другому.
А Фридрих тем временем посылает командира за каким-то фонарём. Мол, пойди, принеси и отдай мне в целости и сохранности. Командир встаёт и направляется к выходу, причём идёт, как неживой, еле ноги передвигает, и взгляд какой-то нездешний. Ну, думаю, пора.
Выскакиваю из-за стены, сшибаю командира на пол, чтобы не мешался, и начинаю стрелять.
Ермаков появился, как чёрт из табакерки. Или как джинн из бутылки. Или как… Словом, появился и с порога, люто крича, принялся поливать эсэсовцев автоматными очередями.
Рухнул на пол Шульц, выронив свой страшный портсигар, – на груди поперёк чёрного мундира проступила кровавая полоса. Рядом свалилась Барбара с простреленной головой – лица уже было не разобрать. Хватаясь за горло, упала скошенная свинцовой очередью Магда.
По полу зазмеились ручейки крови.
В наступившей тишине мы смотрели друг на друга и не могли осознать, что всё кончено. Всего одна минута – и в кошмарах Брана поставлена точка. Мы свободны и будем жить… А Ермаков между тем отбросил расстрелянный магазин и деловито вставил новый. Подойдя к Шульцу, всмотрелся в стремительно бледнеющее лицо.
– Это тебе за ребят, сука, – сказал негромко с тяжёлой ненавистью. Плюнул на труп. Перевёл взгляд на женщин, валяющихся на полу сломанными куклами. – И вам тоже, гореть всем троим в аду…
Мёртвая рука Шульца, конвульсивно вздрогнув, потянулась к портсигару-излучателю.
– Не балуй! – рявкнул Ермаков, пинком сапога отбрасывая прибор в сторону. (Рука эсэсовца замерла – уже навсегда.) Перевёл взгляд на меня. – Это что получается, Георгич? Я Дракулу завалил? А пули простые, не серебряные…
– Вполне достаточно, у нас тут особый случай, – сказал я, с нежностью глядя на усатого, перемазанного кровью старшину. – Пётр Семёнович, вы не могли бы меня развязать?
Старшина охнул и, забросив автомат, за спину, занялся моим освобождением.
Между тем Веселина с громким плачем вскочила со стула (теперь её ничего не сдерживало, – со смертью эсэсовцев их власть тоже умерла) и бросилась на грудь Русакову. (Как в романе. Только уж больно роман страшный… ладно.) Слава стоял в состоянии полного остолбенения. Психологически вполне объяснимый ступор, однако нам надо было торопиться. Выяснять, каким образом Ермакову удалось избежать страшной участи других бойцов, я не стал. Потом разберёмся.
– Слава, очнитесь, – резко сказал я, хлопая капитана по щекам. – Ещё ничего не закончилось.
– В каком смысле? – туповато переспросил Русаков, прижимая к себе плачущую Веселину.
– Да ведь с минуту на минуту прилетят немцы на «шторхах». Мы даже не знаем, сколько их будет. Вы гостей как-то встречать собираетесь?
Русаков мгновенно подобрался и отстранил Веселину.
– Встретим в лучшем виде, – пообещал сквозь зубы.
Быстро огляделся. Скомандовал:
– Семёныч, бери Владимира Георгиевича и выдвигайтесь за ворота…
– А как же стена? – спросил Ермаков.
– Нет больше никакой стены, – сказал я. – Да и не было вовсе.
– Но как же?..
– Потом объясню!
– Семёныч, самолёты будут приземляться на газон, – добавил Русаков. – Присмотри там хорошую позицию. Я сейчас свяжусь со Звягиным (кивнул на рацию Шульца) и запрошу подкрепление. А потом присоединюсь к вам. Будем ждать.
– Я с вами, – тихо и непреклонно сказала Веселина.
Слава вздохнул и даже не стал спорить.
– Идите, – повторил он, присаживаясь к рации.
Выходя, я оглянулся. Бросил взгляд на чёрномундирные трупы. Были эсэсовцы, и нет эсэсовцев. Напрасно Гиммлер будет ждать результаты исследований своего гения из «Аненербе»… Жаль, конечно, что не удалось взять живьём. Сколько важного можно было бы узнать о секретных научно-технических разработках гауптштурмфюрера Шульца. Так сказать, из первых уст…
Но ничего. Исходя из конкретной ситуации, Ермаков поступил правильно. Я уж не говорю, – по справедливости. В конце концов, остались приборы, и документация осталась. Разберёмся.
Я сам и буду разбираться в своём институте.
Но это потом. А сейчас… сейчас предстояло встретить «аистов».