– Да что же это…
Звонков сидел на земле и, как безумный, раскачивался всем телом из стороны в сторону, сжав руками рыжеволосую голову и тупо повторяя одну и ту же фразу. Смотреть на него было и жалко, и жутко. Парень дослужился до капитана, а значит, навоевался. В атаках терял бойцов во множестве. Людские потери воспринимал как тяжкую неизбежную дань войне. Но чтобы люди погибли вот так, – в тихом и как будто мирном месте, по неизвестной причине (не пуля, не снаряд!), страшно и неожиданно… Было от чего рехнуться.
Многое произошло в замке Бран всего за несколько дней, однако смерть пришла впервые и без объявления войны.
Из палатки, в которую перенесли трупы, вышел насупленный Мерцалов.
– Ну, что скажете, доктор? Отчего они умерли? – спросил я хмуро.
– Ничего не скажу, – сообщил тот, усталым жестом потирая глаза. – Надо делать вскрытие.
– Ну, хотя бы полслова, приблизительно…
– Приблизительно? – Мерцалов сощурился. – Ну, хорошо. Представьте, что вокруг этих людей неожиданно и мгновенно закончился воздух. Просто закончился. И они задохнулись.
Я поразился.
– Да как такое может быть?
– Никак, – но, судя по всему, есть. Я же говорю: необходимо вскрытие… Хотя ощущение, что я не ошибаюсь. Хоть режьте. – Витиевато выругавшись, добавил: – Никогда с таким не сталкивался. Можно было бы ещё предположить газовую атаку, но откуда ей взяться?
– Не было там никакой газовой атаки, – сказал я, махнув рукой безнадёжно. – Отраву мы бы со Звонковым почуяли. Да и сами траванулись бы…
Решили, что Мерцалов возьмёт машину и повезёт трупы в Брашовский госпиталь, где есть морг и прозекторская[9].
Пока Ермаков командовал отправкой тел, я поднял Звонкова с земли, крепко встряхнул и увёл к себе в комнату. Там, щедро налив полстакана водки, заставил выпить залпом, после чего капитан стал приблизительно похож на адекватного человека. Выпил и сам. Внутри всё дрожало… да чего там, – ходило ходуном.
Вытянув одной затяжкой полпапиросы, Звонков смерил меня тяжёлым взглядом.
– Так, значит, говоришь, фантомы в твоём хозяйстве безвредные? – спросил он.
Тон был неприязненно-прокурорский, но я не обиделся. Парень всё ещё пребывал в шоке.
– Похоже, Дима, что это не фантомы, – сказал я как можно спокойнее. – Это что-то другое.
– Тогда что? – гаркнул он, швыряя окурок на пол.
Тормоза отказали и у меня.
– А… его знает! – заорал я. – Какого хрена ты на меня так смотришь? Я точно так же ни черта не понимаю. Один-единственный умный человек в местном шабаше разобрался, да и тот рассказать не успел. Сейчас вон по двору бегает, жизни радуется, – дурачок дурачком… – Я погрозил Звонкову кулаком. – Возьми себя в руки, капитан. И подними окурок, не на улице!
Неожиданная концовка моей короткой, но пламенной тирады Диму слегка отрезвила. Опешив, он поднял окурок и аккуратно положил в пепельницу.
– Ты, это, извини… Я точно не в себе. – Поднял на меня глаза, и стояли в них слёзы. – Ребят жалко, сил нет… У Степашкина трое пацанов остались, у Буркова две девчонки… Столько боёв прошли, и победа не за горами, а сгинули не за понюх табака. Незнамо как, незнамо где…
Что я мог сказать? Бойцов приходилось терять и мне, и славные это были парни, и оплакивал их… Я обнял его за плечи.
– Земля им пухом… Я, правда, ничего не понимаю, Дима. Пугать нас тут пугали, с ума сводили, но убивать… Это что-то новое.
– Так почему? Что изменилось?
– В голову только одно приходит. – Я сел на кровать и жестом предложил Звонкову сесть рядом. – Похоже, твои бойцы что-то нашли. На что-то наткнулись. Увидели то, чего видеть нельзя. Поэтому их убили.
– Кто? Эсэсовцы?
– А больше некому. Не Дракула же. – Упреждая вопрос капитана, поднял руку. – Только не спрашивай, как убили. Я не знаю. Это ни на что не похоже. Не пуля, не граната, не нож. Вот, правда…
– Ну, ну?
Я колебался. Не был уверен, что нужно говорить Звонкову о письме, восстановленном Нестеровым. Но всё же сказал, – без подробностей:
– Такое дело, Дима… Мы тут нашли кое-какие сведения о том, чем занимался эсэсовский гарнизон в замке два года. В общих чертах, но всё же… Короче, по заданию гитлеровского руководства они работали над каким-то проектом. Каким именно, – непонятно. Однако можно предположить, что речь идёт о некоем оружии. Новом и секретном.
Звонков яростно взлохматил шевелюру.
– Во дела! Так ты, значит, думаешь…
– Предполагаю, только предполагаю. Если я прав, то против твоих бойцов это оружие применили. Что оно из себя представляет и каким образом работает, – никто не скажет. Но, главное, оно убивает. И, судя по количеству трупов, – безотказно.
Взгляд у Звонкова сделался бешеным.
– Оружие, говоришь? – Вынув из кобуры пистолет, проверил обойму. Сунул обратно. – А вот сейчас глянем, что за оружие.
Он осатанел, и это мне не понравилось.
– Что ты собираешься делать?
– Сейчас берём десять бойцов и вместе с ними спускаемся в подземелье. Нет, пятнадцать… Всё прочешем. Если Степашкин с Бурковым нашли, то и мы найдём.
– И, как они, там останемся? – спросил я, сдерживаясь.
Звонков посмотрел на меня, будто на дезертира.
– Трусишь, Русаков? – спросил шёпотом. – Ну, и чёрт с тобой, – оставайся, трусь дальше. А я пойду. Я это подземелье по камушку перетряхну. А на их оружие клал я с прибором, я бойцов под пулями в атаку поднимал, два раза выжил чудом…
Ах, как славно было бы дать ему сейчас в морду! В курносую веснушчатую морду. Но пожалел, – нравился мне Звонков. Вместо этого взял его за грудки и как следует встряхнул.
– Охолонись! – велел жёстко. – В атаку он бойцов поднимал, надо же… Служба у тебя такая, вот и поднимал! А я за линию фронта, как на работу, хожу, «языков» пачками добываю. И не хвастаюсь. И нечего мне тут храбрость свою предъявлять. Ещё давай орденами померяемся, – кто больше заработал…
– Да я…
– Комендант и старший здесь я. Никуда не пойдёшь. Запрещаю.
Звонков в моих руках обмяк, и я его отпустил. Поправил на груди гимнастёрку. Сунул папиросы.
– На вот, покури, успокойся.
– Так что же делать? – спросил он, прикурив и жадно глотая горький дым. – Продолжать поиски или…
– Или!
Решение я уже принял, хотя и не знал, как к нему отнесётся Звягин.
– С учётом ситуации будем выводить бойцов из замка, – сказал после паузы. – Рисковать личным составом больше не имею права. То, что здесь происходит, вне понимания. На нашем уровне ничего сделать нельзя, – пробовали уже. Или всех здесь положим, или все спятим.
– А что я скажу Рыбочкину? Он же задачу поставил…
– Ответственность беру на себя.
– А твоё начальство как к этому отнесётся? Ответственность он на себя берёт… Как ни крути, – самовольное оставление вверенного объекта. По головке не погладят.
Он, конечно, был прав, и я тоже об этом подумал.
– С начальством буду объясняться по рации, – сказал я. – Надеюсь, меня поймут и поддержат.
Звонков засопел. На миг прикрыл глаза и вроде бы собрался.
– Как ты себе это представляешь? – осведомился мрачно.
– Сейчас дадим бойцам полчаса на сборы и организованно отойдём за пределы замка. Станем лагерем у стен. Транспорт, кстати, и без того уже там.
– А-а, ты вот как решил…
– Ну, конечно. А ты думал, я скомандую марш-бросок в полной выкладке до города?
– А ты уверен, что за воротами замка безопасно?
– На сто процентов нет. Однако по имеющимся данным вся местная мерзость локализована в пределах Брана. – Тут я вспомнил двуликую ведьму, вышедшую навстречу Кривоносову из леса, и уточнил: – Ну, или почти вся. Практически мы остаёмся на том же месте и дожидаемся дальнейших указаний.
Звонков только покрутил головой.
– Да какие тут указания… Вот ты бы что дальше сделал?
– Не знаю, – признался я честно. – По-хорошему, подогнать бы тяжёлую технику и разобрать этот замок по кирпичику. Да ведь нельзя! Это же объект исторического и культурного наследия. Опять же, Румыния только что разорвала союз с Гитлером и объявила ему войну. Теперь вроде как союзник. Скандала не оберёшься… Разбомбить бы тоже неплохо… В общем, пусть начальство решает. Как сказал твой Рыбочкин, у него мысли глыбже, а лампасы ширше.
– Рыбочкин мужик умный, зря не скажет, – произнёс Дима со вздохом. – Да! Хотел спросить… Когда мы с тобой моих бойцов нашли в подземелье, – там кто-то смеялся? Мерзко так, скрипуче, злорадно… Или это у меня уже слуховые галлюцинации?
– Какие там галлюцинации, – проворчал я. – Просто померещилось, и всё.
Пощадил я веснушчатого капитана. Сказать ему, что такой смех я уже слышал, общаясь с графом Дракулой, – окончательно спятит…
– Ладно, – сказал Звонков, глядя на меня с оттенком недоверия. – Где у тебя сидит радист? Пошли с твоим начальством разговаривать.
Пошли-то пошли… При мысли о предстоящем разговоре со Звягиным заныло под ложечкой. Я не был уж так безоговорочно уверен, что моё решение он одобрит.
С одной стороны, да, – замок чудовищно опасен. Хуже того, он необъяснимо опасен. И рисковать людьми, не понимая, что происходит, нельзя. Но, с другой стороны, война есть война. Вряд ли генералу понравится наше (моё!) отступление. В конце концов, он послал в Бран отборную команду в надежде, что мы в ситуации разберёмся… А знаете, что бывает с подчинёнными, которые надежд начальства не оправдали? Вот то-то…
Зайдя к Богдану без стука, я мгновенно остолбенел. Звонков, заглянув в комнату через моё плечо, вскрикнул.
Богдан лежал головой на столе возле вдребезги разбитой рации. Рядом валялся увесистый молоток.
Я быстро подошёл к радисту и схватил за плечо. Тряхнул.
– Богдан! – рявкнул я, не узнавая собственный голос. – Ты живой?
Богдан приподнял голову и посмотрел на меня мутным взглядом. Откашлялся хрипло.
– Что случилось, Богдан? – спросил я с отчаянием. – Кто разбил рацию?
Богдан медленно поднялся.
– Я, – произнёс без выражения.
Мне показалось, что я ослышался.
– Ты?!
– Своими руками.
– Да как ты посмел?!
– Взял и посмел… Я и этому разбил, – сказал он, показав на Звонкова. – Залез в палатку, когда никого не было, и разбил… Ой, как она смешно разлетелась на кусочки! Мелкие такие!
Он захихикал.
– Ах ты, сука! – взревел Звонков.
С перекошенным лицом он кинулся на радиста, и я еле успел сдержать капитана.
– Зачем ты это сделал? – спросил я, с ненавистью глядя в пустые глаза Кодряну.
– Н-не знаю. – Опустил голову, но тут же снова поднял. – Нет, знаю. – Неожиданно ткнул в меня пальцем. – Это ты во всём виноват. Ты. Во всём.
– Что ты несёшь? – заорал я.
– Я же тебя предупреждал, что она – ведьма. А ты не послушал. И тогда из-за неё всё началось. Беда пришла. Будь ты проклят.
Быстрым движением Богдан схватил со стола молоток и замахнулся.
– Слава! – не своим голосом вскрикнул Звонков, рванув застёжку кобуры.
Уклонившись от удара, я взял руку с молотком на приём. На хороший болевой приём. Вскрикнув, Богдан выронил инструмент и скрючился в три погибели. Но даже в таком положении сильный, ловкий парень был опасен. Поэтому я без колебаний, что называется, воткнул его головой в стол – от души. Пока ошеломлённый радист приходил в себя, мы со Звонковым связали его по рукам и ногам, используя подручные средства.
Бросили на пол, как мешок с картошкой. Сами сели на кровать. Уставились друг на друга, переводя дыхание.
– Да у тебя тут, похоже, психическая эпидемия, – сказал красный, как помидор, Звонков.
– Хуже, Дима, намного хуже, – машинально ответил я, глядя на Богдана с тоской.
Радист ворочался на полу и мычал что-то угрожающее.
Звонков неожиданно хлопнул себя по лбу.
– Слушай, кругом засада! – воскликнул он. – Твою рацию разбил, мою грохнул, а других нет. Как будешь со своим Звягиным отход согласовывать?
– Никак, – отрезал я. – Ситуация чрезвычайная, отойдём без согласования. Потом доеду до твоего Рыбочкина и переговорю от него.
– Дело…
Я поднялся.
– Покарауль тут минут пять, мне надо с человеком перемолвиться, – сказал я Звонкову. Тот кивнул.
Выйдя в коридор, я зашёл к Нестерову. Веселина была там и терпеливо, прямо-таки с материнской заботой слушала бессвязную односложную речь профессора, сидевшего рядом. Насколько я понял, тот рассказывал, как подружился со славным парнем Фридрихом, как весело с ним играть и нельзя ли позвать немца в гости.
– Ничего интересного не говорил? – спросил я тихо.
– Ничего, – так же тихо ответила Веселина. – Какая каша на ужин была вкусная, какой Фридрих хороший… Одно и то же, по кругу.
Показалось мне вдруг, что колдовские синие глаза поблёкли, и взгляд их уже не сияет, как ещё три дня назад, и в груди затаился тоскливый страх… Замок, будь он проклят.
Я сел рядом, погладил Нестерова по плечу (тот приветливо оскалился) и сказал:
– Через полчаса уходим из замка. Собирайся и его собери.
– Ай, неужто Звягин разрешил? – спросила девушка, широко открыв глаза.
– Ничего он не разрешил…
Я коротко объяснил ей ситуацию.
– Ждать больше нельзя, поэтому уходим отсюда на мой страх и риск, – закончил я, поднимаясь.
– Уходим – хорошо, – поддержал Нестеров, широко улыбнувшись. – Гулять – хорошо.
В коридоре я чуть не столкнулся с одним из бойцов Звонкова. Парень запыхался и вообще выглядел заполошно.
– Товарищ капитан, вы моего начальника не видели? – спросил он.
– Видел. А что случилось?
– Чепэ у нас, – выпалил боец. – Какая-то вражина рацию вдребезги разнесла, представляете? В палатку прокралась и разнесла. Вот, доложить бегу.
– Да он уже знает, – произнёс я со вздохом. И чуть не добавил, что новость получена из самых что ни на есть первых рук.
Сказать, что Ермаков выглядел мрачнее тучи, – ничего не сказать. Угрюмо посмотрев на разбитую рацию и связанного, мычащего Богдана, старшина в ответ на моё распоряжение убрать безумца неожиданно заявил:
– А я санитаром в дурку служить не нанимался.
Я сначала даже не понял смысл его реплики.
– Ты что, Степаныч? – спросил в недоумении.
– А то… То Орлова в психушку отправляй, то Богдана… А два часа назад шестерых в морг повезли… Хреновые дела у тебя творятся, командир. – Нехорошо посмотрел исподлобья. – А ведь я… мы тебя предупреждали.
– Ты как с начальником разговариваешь?! – взвился я.
– Нормально разговариваю. – Ермаков сунул руки в карманы. – А Богданом я заниматься не буду. Пусть Огурцов занимается или Гончаренко. Они сейчас не в наряде. – Прищурился зло. – А то и сами разберётесь – вас тут двое…
Ну что ж… На войне как на войне. Рассвирепев, я неторопливо достал из кобуры пистолет и снял предохранитель. Совершенно обалдевший Звонков наблюдал сцену, затаив дыхание.
– Как стоите, старшина Ермаков? А ну, стать смирно! – скомандовал я, не повышая голоса, хотя внутри всё кипело.
Покосившись на пистолет, Ермаков нехотя вынул руки из карманов и принял вышеуказанную позу.
– Вот так. А теперь слушайте внимательно, товарищ старшина. – Выдержал паузу, уговаривая себя сдерживаться. – Неподчинение командиру в боевой обстановке есть форма бунта или мятежа и карается трибуналом вплоть до расстрела. Ясно? Или считаете, что обстановка у нас не боевая?
– Да ты чего меня… Вы чего меня трибуналом пугаете? – возмутился было Ермаков.
– Молчать! – рявкнул я. – Прикажу раком до Брашова пятиться, – встанешь раком и будешь пятиться. А если откажешься, пристрелю собственной рукой. Устав такое право мне даёт. И попробуй ещё хоть раз мне слово сказать поперёк! – добавил я, повысив голос. – Не понимаешь по-хорошему, будет по-плохому.
Я демонстративно передёрнул затвор. Ермаков стал бледнее тумана.
– Товарищ капитан! Вы мне пистолетом не угрожайте, – возмутился он на остатках самолюбия. – У меня орден, медали, три ранения… Я вам не пацан какой, постарше вас буду. И вообще…
– Молчать, я сказал! Не пацан он… Пацана я бы уже в кровь избил. А орден, если что, не пропадёт, – лично вдове передам на память… (Ермаков дико взглянул.) Теперь слушайте внимательно, потому что повторять не буду. Первое. Сейчас нахо́дите двух бойцов. Они возьмут Богдана, выведут во двор и будут его сопровождать, пока не решим, что с ним делать. Уяснили?
– Так точно.
– Очень хорошо. На глазах исправляетесь… И второе. Объявите личному составу тридцатиминутную готовность. Через полчаса мы организованно выйдем из замка.
Судя по радости, с которой Ермаков уставился на меня, он мгновенно приободрился и, может быть, даже всё простил.
– Правда, что ли? – спросил на всякий случай.
– Могу твоим здоровьем поклясться, – огрызнулся я, пряча пистолет. – Эх, Степаныч, Степаныч… Иди, выполняй.
Когда дверь за старшиной закрылась, Звонков произнёс уважительно:
– Жёстко ты его на место поставил.
– А куда деваться? – сказал я, отмахнувшись. – Надо же было как-то в сознание привести. Между прочим, старшина у меня дай бог каждому, – надёжа и опора… Просто у людей уже мозги кипят и нервы сдали к чёртовой матери.
Звонков ушёл командовать своими бойцами, а я, дождавшись старшину с Гончаренко и Огурцовым, которые с порога принялись охать над Богданом, удалился к себе. Стал собираться. Побросал в вещмешок всякие мелочи – бритвенные принадлежности, папиросы, томик любимого Гоголя, с которым не расставался… Вот тоже – Дракула, Дракула. А у нас Вий. И это не говоря уже о панночке. И ещё неизвестно, чья нечисть самая ядрёная. Вот бы их на ринге стравить…
Усмехнувшись, я встал с вещмешком в руках и… снова сел. Что-то было не так.
Неожиданно отказали ноги. Внезапная слабость сковала всё тело. Да что происходит? День трудный, ужасный, и устал я, как собака, но не настолько же, чтобы падать на кровать… В глазах стало темно, и кажется, я на миг потерял сознание. А когда пришёл в себя, то обнаружил, что в комнате, залитой тускло-багряным светом (откуда он взялся? Я же не собираюсь печатать здесь фотографии), – так вот, в комнате я не один.
Напротив меня, вальяжно развалившись на стуле, сидел князь Влад Цепеш.
Нет, скорее всё-таки граф Дракула. Изо рта выглядывали клыки, на плече сидел верный нетопырь, а длинные паучьи лапы с изогнутыми когтями словно жили собственной жизнью, – куда-то беспокойно тянулись, сжимая и разжимая пальцы-крючки в попытке схватить нечто невидимое. Лицо в глубоких морщинах выражало каменное спокойствие. Ввалившиеся глаза задумчиво смотрели на потрясённого капитана Русакова.
– А ты угадал, офицер, – произнёс наконец Дракула, не разжимая тонких бесцветных губ. (Казалось, что их и нет вовсе.) При этом его скрипучий голос неведомым образом транслировался мне прямо в голову, минуя уши. – Выбрал себе для постоя мою любимую комнату.
– Какую дали, такую и выбрал, – сказал я, пожимая плечами. Вернее, хотел пожать, но не смог, – тело не слушалось. – Чем же это она любимая?
– Да ведь сюда мне когда-то приводили молоденьких пленниц! Чего я с ними только тут не вытворял! Наслаждался невинными телами… ну, ты понимаешь, сам мужчина. До судорог залюбливал, насмерть! А потом уже упивался юной, ещё не остывшей кровью. – Глаза вампира подёрнулись мутью. – И, положа руку на сердце, не знаю, что мне нравилось больше.
Меня чуть не стошнило, и я резко прервал эти кошмарные воспоминания.
– Людей в подземелье убил ты?
– А кто же ещё? – надменно ответил Дракула вопросом на вопрос. – Твои эсэсовцы, что ли?
– Зачем? Что они тебе сделали?
– Ты же сам сказал своему рыжему другу, что они, верно, увидели или нашли что-то не предназначенное для их глаз. Так оно и было. Они случайно наткнулись на потайной вход… впрочем, неважно. Убил и убил. Не они первые, не они последние. И вы тоже сегодня все умрёте.
От этих слов, произнесённых равнодушным тоном, пробил смертельный озноб.
– Не сегодня ещё, ты путаешь, – сказал я упрямо. – Ты дал нам три дня, а пока и второй не истёк. Разве слово Дракулы больше не закон?
– Закон, закон, – успокоил граф. – Я просто передумал. Уж очень вы мне надоели. Да ещё гости к тебе пожаловали в немалом количестве. Шум, суета, беспокойство… Словом, не взыщи. А так закон, конечно. – Он наклонился вперёд. Непостижимым образом шея вдруг вытянулась настолько, что его морщинистое лицо чуть ли не уткнулось острым носом в моё. – Но ты не переживай. Ты, так и быть, умрёшь последним. А за это отдашь мне одну вещь.
– Какую?
– Я потом скажу. Тебе она ни к чему, а мне может пригодиться… За это поживёшь дольше остальных. И твоя девка тоже. – Жуткий безгубый рот осклабился. – Страсть как хороша. Я всегда любил цыганок – жаркие они, бурные… Да ты не напрягайся, взревновал, что ли? Напрасно. Не тот уже Дракула, не тот.
Я с ужасом и ненавистью смотрел на вампира. Молчал, слов не было.
– В общем, так: объявляю прощальное веселье, – возвестил Дракула, медленно взмывая над стулом. (Я невольно сглотнул.) – Сумасшедшее и беспощадное. Участвуют все, кто есть в замке. Веселиться будем до полуночи, а потом конец! – с этими словами он подмигнул и улыбнулся. От его улыбки перехватило дыхание.
– Что, и старух не пощадишь с дурачком их? – хрипло спросил я, чтобы хоть что-то сказать.
– А чем они лучше других? – удивился Дракула. – Добрый ты что-то, офицер. Нехорошо, нельзя. Как только живёшь… – Погрозил пальцем-крючком. – Впрочем, недолго осталось.
Растворился в воздухе с ужасным хохотом, словно радуясь своей шутке. Я невольно зажал уши и вдруг сообразил, что вновь могу двигаться.
…В дверь кто-то стучался и громко повторял:
– Товарищ капитан, товарищ капитан!
Я узнал голос Ермакова.
– Входи, не заперто, – сказал, как во сне.
Старшина в комнату буквально влетел.
– Докладываю, товарищ капитан: личный состав собран и к выходу из замка готов! – Присмотревшись ко мне, Ермаков осёкся. Подошёл ближе. Спросил с тревогой: – Командир, ты не заболел?
– Вроде нет… А что не так?
Вместо ответа старшина схватил за рукав и буквально силой подтащил к трюмо.
Смотрел на меня из глубины зеркала человек почти не знакомый. Вроде бы я… Но почему лицо белое, без кровинки? Почему глаза не просто усталые, а потускневшие, обречённые? Почему виски вдруг посеребрились? И откуда взялись морщины, распахавшие лоб? Нет-нет, это, конечно, был я. И в то же время не совсем я. Как будто на лицо легла маска, состарившая лет на десять.
– Это Бран, Семёныч, – сказал я, не в силах оторвать взгляд от зеркала. – Это всё Бран.
Испуганно глядя на меня, старшина зачастил:
– Уходить надо быстрее, командир. Пойдём, там уже бойцы ждут. Ну, пойдём же! Стемнело и вообще… Поторопиться надо.
Через четверть часа выяснилось, что торопиться нам некуда.
Выйти из замка мы не могли. Раскрытые настежь ворота были наглухо запечатаны невидимой стеной. Она пропускала свет и воздух, сквозь неё можно было бросать любые предметы, но людей она останавливала. Всё, как три дня назад в обеденном зале, когда личному составу явился Дракула.
Ошеломлённым, а вернее сказать, насмерть испуганным бойцам скомандовали разойтись по местам и ждать дальнейших указаний.
Военный совет я собрал в своей комнате, и было нас четверо: мы со Звонковым, Ермаков и заместитель Звонкова младший лейтенант Филатов – худой, налысо бритый человек лет сорока. Пригласил бы и Веселину, однако она сидела с Нестеровым, да и подозревал я, что Ермаков на появление девушки отреагирует плохо. А сейчас было не до выяснения отношений.
Обмен мнениями складывался трудно, – уж очень ситуация была нереальная. Ясно одно: замок нас не выпускал. А учитывая, что обезумевший Богдан разбил обе имеющихся в наличии рации, мы к тому же остались без связи. (Мы даже не спрашивали друг друга, почему он внезапно сошёл с ума. Так было нужно замку.) Словом, как в склепе. Или, как в мышеловке, – хрен редьки… И если мы с Ермаковым к страшным чудесам Брана уже как-то притерпелись, то Звонков с Филатовым пребывали в состоянии полного офонарения, грозившего перейти в прострацию.
– Какие у кого есть мысли? – спросил я на правах старшего.
– Мстит нам замок-то, – заметил Ермаков угрюмо.
– За что? – отстранённо спросил Звонков, перестав терзать рыжую шевелюру.
– А вы у него спросите, товарищ капитан… Почём я знаю? Может, покой его потревожили, вот он и решил пугнуть напоследок. – Помолчав, добавил неуверенно: – А потом вдруг и выпустит.
– Оно бы и неплохо, – оценил Филатов. – Но почему мы говорим о замке так, словно это одушевлённое мыслящее существо? Это же абсурд.
Я через силу улыбнулся.
– А в Бране всё абсурд. Здесь чудеса, здесь леший бродит…
Ермаков закурил очередную самокрутку.
– Я вот чего не пойму, – сказал задумчиво. – Ну, заперли нас тут. Ну, выйти не можем. А смысл, цель-то какая? Кто-то ждёт, что мы тут с голоду околеем?
А вот я уже всё понял, только не сказал вслух. Собственно, догадка была несложной. Это не замок не хотел выпускать. В стенах Брана запечатал нас Дракула. Наше заточение – лишь прелюдия к обещанному беспощадному веселью, которое, по его словам, продлится до полуночи. А потом… Я мельком глянул на часы. Было около девяти вечера. Ну, как сказать людям, что жить нам осталось сто восемьдесят пять минут? Что завтрашний рассвет наступит без нас? И, кстати, какое веселье нас ожидает напоследок?..
Нет! Чушь, бред, наваждение… Зловещий морок, накрывший с головой. Кошмар, жаждущий стать явью. Я, должно быть, болен, и все окружающие – тоже. Нам всё мерещится. В это проще поверить, чем в реальность Дракулы и его злодейство. А значит, с кошмаром надо бороться. Точка.
– В принципе, нам бы продержаться до утра, – сказал я, поочерёдно глядя на собеседников. (Плохо выглядел Звонков, ах, плохо, да и я вряд ли лучше, – перед глазами стояло отражение в зеркале.)
– А что будет утром? – тут же спросил Ермаков.
– Звягин ждёт от меня вечернего радиосеанса. Не дождавшись, встревожится и попробует связаться со Звонковым через Рыбочкина. Тоже не выйдет. Тогда пошлёт какую-нибудь команду в замок разобраться на месте, почему мы молчим. Может, и до утра ждать не будет. Даже, скорее всего, не будет. Рыбочкин со своим батальоном тут вообще в двух километрах.
Звонков поднял голову.
– Ну, явится команда, – сказал с сомнением в голосе, хотя и с ноткой надежды. – А что она сможет? Тут ведь не войти, не выйти.
– Не знаю, что она сможет, – сказал я сердито. – Сначала пусть явится, а там видно будет. Одна голова хорошо, две лучше.
Желая подбодрить товарищей, я на самом деле кривил душой. Не ждал от меня Звягин вечернего радиосеанса. Я выходил на связь по ситуации, от случая к случаю, без какого-либо жёсткого графика. Не дождавшись весточки, Звягин, конечно, встревожится и попробует связаться сам. Но будет это, в лучшем случае, не раньше завтрашнего утра. А до него ещё дожить надо…
Раздался стук в дверь и, не дожидаясь ответа, в комнату ворвались… кто бы вы думали? Ну, конечно, Иляна с Флорей. Флоря, к тому же, на закуску волокла за собой хныкающего Фридриха.
– Домнуле капитан, сделайте что-нибудь! – закаркала с порога Ворона.
– Мы боимся! – заявила Лиса.
Я встал и спрятал руки за спину, чтобы удержаться от соблазна вытолкать их за дверь. Что скрывать – хотелось неимоверно. Ермаков посмотрел на меня с тревогой.
– Чего вы боитесь? – спросил я мрачно.
– Ваши солдаты собрались во дворе и устроили митинг! – взвизгнула Флоря.
– Шумят, размахивают оружием и что-то обсуждают! – добавила Иляна.
Звонков быстро подошёл к окну. Выглянул. Присвистнул.
– Действительно, хрень какая-то, – сказал с недоумением. – Митингуют в полный рост! Да там, похоже, собрались все вместе, – и твои, и мои.
– Разберёмся, – пообещал я сквозь зубы. Сердце сжалось от плохого предчувствия.
И тут, словно в подтверждение, во внутреннем дворе прозвучал взрыв. Потом второй. Потом послышались автоматные очереди.
– Твою же мать! – ошарашенно пробормотал Ермаков и кинулся на выход. Следом побежали и мы, отпихивая друг друга в дверях. Сзади испуганно кудахтали старухи, и вторил им Фридрих.
Во внутреннем дворе столпились бойцы – мои и Звонкова вперемешку. У распахнутых замковых ворот Филиппов и Самедов, издавая вопли, с разбега пытались преодолеть невидимую стену. Отскакивали назад, словно та была резиновой, и пытались снова. Остальные наблюдали и матерно комментировали.
– Прекратить! – заорал я, врезаясь в толпу. – Что за взрывы? Кто стрелял?
Из возбуждённого разноголосья удалось выяснить следующее.
Разъярённые невозможностью выйти из проклятого замка бойцы сбились в кучу и принялись обсуждать ситуацию. Кто-то высказал предположение, что невидимую стену можно взорвать гранатой. Почему бы и не попытаться от безнадёги? Сказано – сделано. Кривоносов метнул одну за другой две гранаты, а Маркин дополнил его усилия автоматными очередями. После этого Самедов с Филипповым пошли на штурм стены. Нелепо и безуспешно…
– Слушай мою команду! – гаркнул я. – Капитан Звонков, забирайте своих бойцов и устройте им построение! Разъясните личному составу ситуацию, чтобы успокоились. А то, вишь ты, до гранат дошло. В атаку на стенку пошли, понимаешь… – Повернувшись к своим разведчикам, распорядился: – Через пять минут общее построение на втором этаже. И чтобы все привели себя в порядок, а то расхристанные, как махновцы в степях Украины! Старшина Ермаков, проследите.
Глядя на выстроившихся бойцов, я с гневом и беспокойством отмечал, что люди разболтались. Самедов, мерзавец, сегодня точно не брился. У Кривоносова ремень сполз на самые… словом низко сполз. И дальше по списку. И это несмотря на моё распоряжение. Похоже, бойцам от страха и возбуждения всё стало по барабану. А может, считали, что в чрезвычайной обстановке можно себя вести как бог на душу положит.
– Ну, вот что, – сказал наконец. – Во-первых, за самовольное применение оружия, не вызванное боевой необходимостью, сержантам Кривоносову и Маркину объявляю трое суток ареста с отбыванием на гауптвахте. – Предупреждая общее недоумение, уточнил: – Отбудете по возвращении в часть, в Брашов.
– А возвращение-то будет? – спросил вдруг Огурцов, зло прищурившись. – Попали мы тут, как бараны на бойне…
Я неторопливо подошёл к нему.
– Возвращение будет непременно и, полагаю, не позднее завтрашнего дня, – отчеканил громко. – Есть у меня на то основание… Младшему сержанту Огурцову также объявляю трое суток ареста – за распространение панических настроений. – Посмотрел парню прямо в глаза. – Стыдно, Семён, – сказал негромко.
Вернувшись на место перед строем, расправил плечи.
– Товарищи бойцы! Отмечаю общую недисциплинированность. Что было приказано? Оставаться на своих местах и ждать дальнейших указаний. А вы что? Собрались во дворе кучей, да ещё за оружие начали хвататься! Неподчинения своим приказам не потерплю! – сказал я, повышая голос. – Ситуация у нас, конечно, сложилась нештатная. Но мы разведчики, товарищи! У нас что ни день, то нештатная ситуации. Что ж теперь, паниковать, куриную истерику закатывать?
Вопрос был риторический. Я надеялся пристыдить бойцов, но, похоже, не удалось. Во всяком случае, многие смотрели на меня вызывающе, и это мне не нравилось.
– Сообщаю, что не позднее завтрашнего утра жду помощи из местного гарнизона, – продолжал я, заложив руки за спину. – Подать сигнал бедствия мы не можем. Богдан обезумел и разбил обе рации, – нашу и прибывшей команды. Однако невыход на связь сегодня вечером сам по себе послужит сигналом. И руководство примет соответствующие меры…
Из шеренги без спроса шагнул вперёд Гончаренко.
– Мы и сами можем принять меры, – заявил неожиданно, выпрямившись во весь немаленький рост. – Вы только не мешайте, товарищ капитан.
Я смерил его холодным взглядом. Ладони за спиной сами собою сжались в кулаки.
– Не по уставу обращаешься, Гончаренко. Забыл, что ли, как надо? «Товарищ капитан, разрешите обратиться…» А я уж подумаю, разрешать или не разрешать. Встать в строй!
Но Гончаренко остался на месте.
– Не до устава теперь, – отрезал, оглядываясь на бойцов. (Те поддержали одобрительным гулом.) – По крайней мере, пока из местной чертовщины живьём не выберемся. А уж как из неё выбраться, знаем, знаем…
– Это как же? – спросил я с усмешкой, хотя внутренне сжался. Началось то, чего я опасался больше всего.
– Это всё из-за цыганки! – произнёс Гончаренко упрямо. – Орлов с Кодряну всё про неё рассказали. Это она здесь фантомов плодит и вообще воду мутит! Ведьма она! А вы её прикрываете – известно, почему. Всё мы знаем, всё видим… Что, не так?
Шеренга взорвалась возгласами поддержки.
– Ты продолжай, продолжай, – велел я с деланым спокойствием.
– Так что мы сейчас возьмём её в оборот, – сообщил Гончаренко, сжимая и разжимая кулачищи. (Здоровый был хохол, почти с Огурцова.) – Тряхнём как следует, и вообще… Если признается, не тронем. Пусть свои фокусы прекратит и даст выйти из замка. И всё. – Нехорошо осклабился. – Ну, конечно, если не признается…
– Тогда что?
– Тогда, по законам военного времени – к стенке… – вмешался Кривоносов, не выходя из строя. – А с ней, глядишь, и чертовщина кончится. Верно, ребята?
– Правильно, Витя!
– Нечего больше ждать!
– Подыхать из-за неё, что ли?
Строй распался. Возбуждённые люди окружили меня.
И это мои бойцы… Люди, с которыми я честно делил войну… Которым всегда хотел быть не только командиром, но и другом… Разъярённые лица, кричащие рты, вытаращенные глаза… Они были на грани безумия и вот-вот могли эту грань перейти. Но краешком сознания я понимал, что сейчас это уже не они – не мои разведчики, хорошие и храбрые ребята. Сейчас их устами говорит Дракула. Похоже, обещанное веселье началось…
И тогда меня охватила холодная ярость. Если не удастся их образумить, то Веселину я им всё равно не отдам. Скорее перестреляю всех до единого… или сколько успею. Но… Неужто я уже грань перешёл и готов убивать своих бойцов? А как потом жить дальше? Однако Веселина…
И, словно отзываясь на мысль о ней, в коридор из комнаты Нестерова вышла Веселина. Суровое лицо, плотно сжатые губы, сдвинутые брови – такой грозной я её ещё не видел. Девушка окинула беснующихся людей гордым, с оттенком вызова взглядом.
– Я всё слышала, – сказала ровным голосом, чётко выговаривая, словно роняя, каждое слово. (Люди умолкли.) – Вы все ошибаетесь. Не ведьма я. Меня оговорили.
– А это мы проверим, проверим, – нервно произнёс Филиппов, мелко приплясывая на месте.
Веселина даже не взглянула на него.
– Замок страшный, и дела здесь творятся страшные, только я здесь ни при чём, – сказала резко. – Матерью клянусь. Не там ищете.
Замолчала. Распихивая бойцов, я подошёл и стал рядом.
– Послушайте, – произнёс я с трудом. – Вы все обезумели. Опомнитесь! Какая ведьма, что вы несёте? Хотите на ней выместить свой ужас? Виновной решили назначить? Не позволю!
– Да мы тебя и не спросим, – обронил Маркин хрипло.
Взглядом я нашёл Ермакова. Кто-то, ну, хоть кто-то должен сохранить малую крошку разума среди творящегося безумия!.. Старшина стоял поодаль, в общем хоре не участвовал, но и не возражал. Лишь отвернулся, обхватив голову.
Гончаренко шагнул вперёд и грубо дёрнул девушку за руку.
– Пошли, цыганка, – сказал, оскалившись. – Не ведьма, говоришь? Вот сейчас и разберёмся, ведьма или не ведьма. Всем взводом! Ещё и Богдана развяжем… А ты стой, где стоишь! – велел мне. – Тогда, может, и не тронем. Всё же командир…
И засмеялся. И подавился смехом.
Всю силу, коей бог не обидел, вложил я в удар. Бил в нос. Мало того, что дико больно, так ещё и ослепляет. Гончаренко со стоном выпустил руку Веселины и закрыл лицо ладонями величиной с небольшую лопату каждая. Не теряя времени, я сшиб его подсечкой и пихнул под ноги кинувшимся вперёд Самедову с Филипповым. (Те попадали.)
– Ермаков! – крикнул я отчаянно.
Старшина, словно очнувшись, поднял руку.
– Вы чего, бойцы, очумели? Чего творите? – загудел он (хотя и неуверенно) и двинулся ко мне, продираясь сквозь толпу. – На кого хвост поднимаете? Это ж командир! Под трибунал захотели? Так это он вам обеспе…
Не договорил. Кулак Огурцова опустился на старшинскую голову, и рухнул мой Ермаков без единого звука, словно подкошенный.
Тогда я, закусив губу, выхватил пистолет (кобура уже была предусмотрительно расстёгнута). Направил дуло на Огурцова и нажал на курок, но в последний момент, сам себе ужаснувшись, выстрелил вверх.
– Следующий выстрел будет на поражение! – предупредил громко, переводя ствол с одного на другого.
Пользуясь замешательством бойцов, я схватил Веселину за рукав, и мы попятились в сторону моей комнаты – она была ближе, чем её или Нестерова. Оставалась крохотная надежда, что вот сейчас спрячемся, запрёмся, отгородимся от безумцев толстой дубовой дверью, потемневшей от времени, и сможем какое-то время отсидеться. И столкновение обойдётся без крови. А там видно будет…
Почти удалось. Но только почти.
Багровый от ярости Кривоносов погрозил мне кулаком и сорвал с плеча автомат.
– Не сметь! Пристрелю же! – заорал я отчаянно, понимая, что все слова напрасны и сейчас произойдёт неизбежное.
Вместо ответа Витька выпустил в меня и Веселину очередь. Но я успел раньше. Убивать не стал – прострелил правое плечо. Кривоносов с воплем упал, и пули ушли поверх голов.
– Капитан, сука! – истошно взвыл Филиппов, хватаясь за автомат. Самедов и Огурцов последовали его примеру.
Но я не стал ждать продолжения перестрелки. Широко распахнув дверь, я впихнул Веселину в комнату и следом буквально ввалился сам. Закрыл на засов – массивный, железный. Вовремя же! Вслед за нами в комнату полетели автоматные очереди.
Затаившись в глубине комнаты, мы молча наблюдали, как свинец дырявит тяжёлую дверь. Время от времени пальба прекращалась, и нападавшие пытались высадить её прикладами. Стрельба, удары – безумцы решили достать нас во что бы то ни стало. Бесполезно. Дверь была столь прочной, что выбить можно было только гранатой. Вот чего я боялся. Однако до гранаты дело не доходило… пока.
Мы сидели на полу в каком-то оцепенении. В самых страшных фантазиях я не мог и представить, что бойцы не просто взбунтуются, – поднимут оружие на командира. Впрочем, какие бойцы? Были бойцы, да все вышли. Сейчас в дверь стреляли марионетки в руках весельчака Дракулы. Голова раскалывалась от мыслей одна другой чернее. Выхода не было. Разве что Звонков со своими людьми прибежит на выстрелы… и что? Мои безумцы их просто перестреляют. Да ещё вопрос, как там дела у веснушчатого капитана. Разве его солдаты не могут устроить точно такой же мятеж?
А, впрочем, не всё ли равно… Часы показывали двадцать два тридцать. Ещё полтора часа кошмара и – конец.
Прильнув ко мне, Веселина посмотрела снизу вверх.
– Ай, Слава, прости, – сказала негромко. – Это всё из-за меня.
– Глупости, – откликнулся я, машинально гладя чёрные волосы. – Это просто Дракула развлекается. Разве ты не понимаешь, что он свёл ребят с ума?
– Понимать-то понимаю, но…
Я со всей силы саданул кулаком по каменному полу.
– А я не понимаю! – сказал яростно. – Видел его, разговаривал с ним… и вы все тоже видели. И всё-таки не могу я в эту дьявольщину поверить, хоть пристрели. (Кто-то из бойцов в унисон с моими словами выпустил новую очередь в израненную дверь.) Середина двадцатого века на дворе – какая, на хрен, нечисть?
– Хорошо, – сказала Веселина отрешённо. – Но если не Дракула, то кто… или что?
– Да не знаю я! Вот Нестеров, кажется, что-то понял. За что и пострадал… – Я сильно выдохнул воздух, с трудом удержавшись от стона. – А что с ним теперь? Выйдет на выстрелы, пришибут же убогого под горячую руку. И старух с Фридрихом за компанию…
Опустив голову, Веселина беззвучно заплакала. В дверь опять загрохотали приклады. И вновь дверь не поддалась. Умели делать в прежние времена, теперь бы так.
Поднявшись, я подошёл к окну и распахнул настежь. Пощупал пространство перед собой вытянутой рукою.
– Что там? – спросила Веселина, вытирая слёзы.
– То же самое, что и за воротами, – сообщил я угрюмо. – Стена какая-то прозрачная. Её не видно, а она есть. Даже руку не могу высунуть полностью. Вот же… Словно замок сверху накрыли непроницаемым невидимым колпаком. И сверхпрочным, к тому же. Если уж его гранаты не взяли…
Зря я про гранаты вспомнил. За дверью послышался голос Огурцова:
– Эй, капитан! Отзовись, разговор есть.
Я выдержал паузу. Посмотрел на Веселину, поднявшую голову.
– Есть, так говори, – откликнулся наконец.
– Дверь мы всё равно выломаем, – продолжал Огурцов. – В крайнем случае, взорвём гранатой.
– Ну, рискни, – предложил я. – Что дальше?
– А дальше вам каюк! Расстреляем, и всё. Если, конечно, гранату переживёте. – Откашлялся. – Это, значит, по-плохому. Но можно и по-хорошему.
И тут меня пробил нервный смех. Я смеялся, как ненормальный, я давился от хохота. По-хорошему!.. Воистину они обезумели. Что хорошего может быть в ситуации, когда мы все в плену у нечистой силы, а бойцы подняли руку на командира! В боевой обстановке, между прочим, это вполне можно приравнять к отцеубийству…
– Хохотунчик напал, – злобно заметил кто-то из бойцов, судя по голосу, кашевар Куликов. – Не иначе, от страха.
– А как же, – согласился я, отдышавшись. – Боюсь я! Гранатой пугаете, злые вы… Так что там за хороший вариант?
– Вариант простой, – вмешался Гончаренко. – Сейчас ты открываешь дверь, мы входим, забираем твою девку, а ты оставайся и живи дальше. Тебя не тронем.
– А её, значит, тронете? – уточнил я.
– Обязательно! Найдём на ведьму управу!.. Считай, от подстилки твоей тебя спасаем. Потом ещё сам спасибо скажешь.
– Ну, зачем же потом? Я прямо сейчас скажу. Слушайте внимательно! – Оглянулся на Веселину. Она сжалась в комочек, глядя на меня с печалью и страхом. – Вы полностью вышли из подчинения и напали на командира. Считайте, что все уже под трибуналом, и ломится вам «вышка».
– Да ты охренел! Ещё угрожает…
– Я сказал – «вышка». С учётом ситуации – штрафбат за счастье. И только в случае, если сейчас вы все сложите оружие, оставите его в коридоре и выйдете во двор с поднятыми руками. А я после этого открою дверь и впущу одного Ермакова.
– Не впустишь, – мрачно ответил Огурцов.
– Что с ним? – спросил я быстро.
– Головка приболела… Вон, валяется. Вроде дышит.
– Сволочи! – заорал я, хватаясь за пистолет. – Я вас за него… всех до единого…
Но кому я это кричал? Марионеткам Дракулы? Бесполезно. Глупо. Поздно.
– В общем, не договорились, – гаркнул Огурцов. – Ну, смотри капитан. Тебе жить. То есть, не жить… Маркин, давай гранату.
Я схватил Веселину и потащил в дальний угол комнаты. Уложив на пол, содрал с постели перину и накрыл с головой. Сам прижался к стене. Передёрнул затвор, прикидывая, скольких успею положить. Страха уже не было – отбоялся. В груди играл холодный, угрюмый азарт по принципу «Врешь, не возьмёшь». А ещё «Пропадать, так с музыкой». Ну, давайте свою гранату…
Однако взрыва не последовало.
Напрасно прождав минуты две-три, я вдруг обнаружил, что в коридоре стихло. Ни стрельбы, ни ударов в дверь, ни даже голосов. Только звук шаркающих шагов и чьи-то невнятные возгласы.
– Что там? – спросила Веселина, осторожно высунувшись из-под перины.
– А чёрт его знает…
– Может, передумали? Трибунала испугались?
– Может, и так. Но вряд ли. Ждём контрольные пять минут, и я выгляну.
– Ай, Слава…
Спустя пять минут я на цыпочках подкрался к порогу, ещё раз прислушался (всё было относительно тихо) и, мягко сдвинув засов, открыл изрешеченную дверь буквально по миллиметру. Осторожно выглянул в коридор.
Я думал, что испугать меня уже нечем. Я ошибался.