Озеро Голубое располагалось в лесной глуши в пяти километрах от границы. Вода здесь действительно имела насыщенный голубой цвет, если смотреть на озеро со стороны, и это при том, что на самом деле она была прозрачной до нежнейшего хрусталя: кажется, тронь – и она зазвенит тонко и переливчато. Голубую чашу воды с одной стороны окаймлял высокий крутой берег, заросший ракитами и непроходимыми вьющимися колючими растениями, а с другой – нагромождение огромных валунов. В прохладной тени ракит медленно плавали крупные рыбины; сквозь прозрачную толщу воды хорошо были видны широкие спины с зеленоватыми плавниками. Чуть далее, где заканчивалась тень, вся поверхность округлого озера переливалась на солнце ярчайшим серебром, да так, что больно было глядеть глазам на такую красоту.

Недалеко от того берега, где между высокой каменной стеной и тихой кромкой воды проходила узкая полоска жёлтого песка, плавал человек. Он стремительно рассекал серебристую водную гладь, умело загребал руками, как заправский пловец, с шумом отфыркивался. Прошло несколько минут, и человек, всласть накупавшись, выбрался на берег. Это был Васёк Гвоздев.

Отсвечивая белыми ягодицами, стыдливо прикрывая своё «хозяйство» тёмной от загара ладонью, он неторопливой трусцой побежал к валунам. На горячей их поверхности сушилась его военная форма. Первое, что сделал пограничник, когда прибыл на затерянное в дебрях лесное озеро, – это целых два часа тщательно отстирывал от крови и прочно въевшейся за две недели грязи свою одежду, рьяно натирал речным песком.

Неловко прыгая на одной ноге, Васёк надел кальсоны на влажное тело, потом присел на корточки, взял в руки немецкий ранец, который догадался ночью прихватить с собой. Откинув клапан, обшитый рыжей телячьей шкурой, принялся не спеша с откровенным любопытством извлекать из него разные предметы, дивясь про себя необычному их виду. Вначале вынул серую коробку с оранжевым ободком, на которой был изображён лик какого-то древнего воина с греческим профилем. Судя по фото вверху, в коробке лежала заграничная бритва, затем на глаза ему попалось крошечное квадратное зеркальце, пена для бритья, два флакона с приятно пахнущим одеколоном и упаковка каких-то резиновых изделий. Они были очень похожи на детские шары, из которых выпустили воздух.

Василий долго их рассматривал, вертел в руках так и этак, не понимая истинного их предназначения; пробовал даже надуть, но они поддавались с трудом и он скоро прекратил это бесполезное занятие, отложил в сторону, справедливо подумав о том, что в его положении эти резиновые вещи могут ведь и пригодиться.

На самом же дне ему попалась металлическая банка с рыбными консервами и пачка с галетами. Сильно оголодавший за эти дни, Васёк зубами нетерпеливо порвал плотную бумагу, поспешно принялся грызть сухое печенье, до головокруженья чувствуя на губах вкус говяжьего жира, то и дело смачно облизываясь. Утолив первый голодный порыв, он предусмотрительно оставил несколько галет на вечер; с особой тщательностью завернул их в бумагу, снова спрятал на самый низ сумки, ревностно провожая глазами каждое своё движение.

С удовольствием облачившись в чистую нательную рубаху, которая приятно пахла теперь горячим солнцем и свежим ветром, а не воняла липким потом, Васёк уже без прежнего отвращения надел сверху хрусткие, негнущиеся галифе и гимнастёрку, ещё несколько часов назад напитанные кровью до состояния, хоть выжимай. Как будто он дорогой попал под проливной дождь. На брюках хоть и остались тёмные разводы, а на гимнастёрке по-прежнему сохранились белёсые круги под мышками и на спине, но в целом форма была более-менее исправна и могла ещё некоторое время сослужить ему добрую службу.

Сунув за голенище сапога немецкий штык-нож, перекинув через плечо добытый в ночной вылазке автомат «шмайсер», Васёк доброжелательно огляделся на приютившей его местности. От долгого купания в прохладном озере, от чистой одежды, которая приятно касалась посвежевшей от воды кожи, он заметно оживился. А ведь ещё ночью, когда торопливо шагал, направляясь на озеро, он испытывал внутри себя какую-то опустошенность, словно из него вынули сердце, всю дорогу его преследовал запах горячей крови. Даже два раза вывернуло наружу, оросил землю содержимым желудка, где, кроме зелёной вонючей жижи, ничего не было. Нет, не был Васёк Гвоздев привычен запросто убивать людей, пускай и врагов.

– Что война делает с людьми, – со вздохом пробормотал он, прищуренным взглядом проследил за трясогузкой, безбоязненно скакавшей около его ног по песку, поправил на плече автомат, и проворно полез вверх по склону, цепко держась за каменные выступы, ловко перебираясь с одного валуна на другой.

Он и в мыслях не мог допустить, что немцы его успели обнаружить. На противоположном берегу в кустах стоял Гельмут Гофман, в просвет между резными листьями клёна наблюдал за ним в бинокль. Заметив, что советский пограничник быстро уходит, он тотчас приказал первому взводу солдат, огибая широкое озеро, идти левым берегом, второму же взводу – правым, чтобы зажать его в клещи. Но когда Васёк, поднявшись, уже находился у самой вершины каменной гряды и мог каждую минуту пропасть из виду, лейтенант, не надеясь на то, что пограничник направится в сторону границы, а, скорее всего, уйдёт вглубь советской территории, где обширные леса особенно густы и непроходимы, чтобы на время затаиться, приказал сопровождавшему их отделению миномётчиков открыть огонь. Вскоре три лёгких 50-мм миномёта были установлены на крутом берегу с таким расчётом, чтобы их смертоносной работе не мешали толстые ветки.

Гвоздеву оставалось преодолеть последние метры. Упёршись в плоский валун, он задрал голову, примериваясь, как удобнее зацепиться. От нагревшегося на жарком солнце огромного камня поднимались прозрачные, едва видимые струйки лилового пара. По светло-голубому спитому небу, словно с любовью выкрашенному нежной акварелью, плыли белые, насквозь просвечивающиеся лёгкие облака. На недосягаемой высоте, в потоках тёплого воздуха, раскинув вольно крылья, величественно парил крошечный коршун. Из леса доносились весёлые птичьи голоса. В эту минуту Васёк испытал давно не виданную им покорную умиротворённость, непроизвольная улыбка озарила осунувшееся лицо. Внезапно он услышал за своей спиной отдалённый глухой треск, донёсшийся с противоположного лесистого берега и следом пронзительный свист мины, звук которой спутать он ни с чем не мог. Не прошло и пары секунд, как мина, угодив в расщелину между камнями ниже его, разорвалась с неимоверным грохотом, во много раз усиленным эхом. Осколки от камней ударили в отвесную стену вокруг, чудом его не зацепив. Вздрогнув от неожиданности, парень стал быстро карабкаться наверх, поспешно цепляясь за острые выступы, время от времени оскальзываясь ногами. Вниз с шорохом сыпались песок и мелкие камешки.

На том берегу тоже стали спешить; снаряды стали рваться вокруг с пугающей частотой, всё ближе и ближе подбираясь к пограничнику.

– Недолёт, перелёт, – машинально бормотал Васёк, испуганно косил глазами по сторонам, со страхом ожидая каждую секунду, что снаряд точно угодит в движущую цель, которую представлял он на практически отвесной стене. – Опять недолёт…

Лихорадочно взбираясь наверх, как заведённый, работая руками, ломая хрупкие ногти и в кровь царапая пальцы, он всё же успел быстро подняться, животом лёг на валун, стремительно перевалился на ту сторону гряды. Бежать дальше, когда мины, со свистом вспарывая воздух, ложились впереди, было глупо, и Васёк, заметив узкую расщелину между валунами, с диковинным проворством юркнул внутрь. Здесь было уже не так страшно, как на воле. Парень огляделся, переводя дыхание. Это было устроенное природой небольшое пространство среди камней, представляющее собой нору с низким потолком. И хотя внутри было довольно тесно, находиться здесь было безопасно: снаружи то и дело хлестали металлические осколки мин по камням. «Как только перестанут стрелять, так сразу же выберусь отсюда и подамся в бега, – обрывисто думал парень, мысленно перескакивая с одного на другое. – Как же они так быстро меня смогли разыскать? Не иначе где-то карту раздобыли. А может, она у них уже изначально имелась. Основательно к войне подготовились, сволочи. А уж догадаться о том, куда я могу податься после налёта на них, легче лёгкого. Ну, точно… по карте и вышли на меня».

Подтянув к себе автомат, лёжа на животе, Василий время от времени осторожно выглядывал наружу, с нетерпением дожидаясь, когда прекратится обстрел. Наконец выстрелы стали происходить намного реже. Только он приготовился покинуть своё убежище, как очередной снаряд угодил точно в камень, нависавший своим выпуклым шершавым низом над расщелиной. Огромный валун опасно затрясся и через секунду тяжело, с грохотом обвалился, наглухо перекрыв вход в нору, заживо замуровав пограничника в каменном мешке.

Как только пыль рассеялась, Васёк натурально, прямо нечеловеческим голосом взвыл от бессилия и досады, мигом осознав, что он угодил в западню, из которой ему уже ни в жизнь не выбраться. Может, случайно и найдут его косточки через тысячу лет, но, скорее всего, от него к тому времени и косточек никаких не останется. Губы у парня непроизвольно задрожали, лицо перекосилось в плаксивой гримасе, и по лицу потекли непрошеные горькие слёзы, хоть он и старался изо всех сил крепиться. Теперь только и оставалось ему, что бесцельно лежать, словно угодившая в мышеловку глупая мышка, и ждать своей неминуемой смерти. Смерти как таковой он не страшился – уже успел наглядеться на своих товарищей, геройски погибших в сражении с коварным врагом, а он всего лишь чуточку с этим задержался, но умирать мучительной смертью от банального голода было несправедливо и очень больно.

«Только всё равно придётся», – вдруг с обречённым безразличием подумал Васёк и костяшками пальцев вытер слезливую муть на глазах. Взгляд его упал на автомат, и следом за этим он явственно почувствовал за голенищем немецкий штык-нож, который до этой минуты привычно не замечал. «Ну что ж, придётся сделать себе харакири, как делают все япошки», – мимоходом вспомнил он недавнее политзанятие с политруком. Но подумал об этом Васёк без всякой скабрезной шутки, а на полном серьёзе, как о выходе из сложившейся безвыходной ситуации. «Нет, всё-таки, наверное, самое лучшее – это застрелиться», – решил он окончательно и крепко-накрепко сжал автомат, как будто его мог кто-то отнять.

Но тем не менее, когда он через какое-то время снаружи услышал громкие голоса немецких солдат, то мигом затаился, не подавая никаких признаков жизни. Уж больно ему не хотелось, чтобы внутрь к нему бросили гранату, а наоборот, сильно захотелось пожить хоть ещё немного. Васёк с малых лет не носил креста и Богу не молился, потому что был комсомольцем, но где-то в душе, как видно, всё же надеялся на чудо.

Лопоча что-то на своём тарабарском языке, фашисты ушли. Васёк повернулся на бок, упёрся спиной в стену, а ногами в камень, изо всех сил напрягся, стараясь его сдвинуть с места. Потом он сунул ствол «шмайсера» в щель и попробовал камень сдвинуть, используя автомат как рычаг. Единственное, что ему удалось сделать, так это заметно погнуть ствол, и теперь автомат к стрельбе стал не годен. Напрасно промучившись целый час, а то и намного больше, Васёк наконец понял всю тщетность своих неимоверных усилий.

Тогда он судорожными движения достал из ранца оставшиеся четыре галеты. Одну, не утерпев, сразу же съел, три опять приберёг, рассчитывая по возможности растянуть их на три дня. Ещё была банка рыбных консервов и фляжка с несколькими глотками вонючего шнапса. Вот и весь находившийся при нём запас съестных продуктов.

Силы воли парню хватило только на то, чтобы, как и было изначально задумано, съесть крошечные квадратики мучных галет в течение трёх дней. Но потом голод взял своё, и Васёк, уже не отдавая себе отчёта, разом, не прожёвывая, в две секунды проглотил консервы, с трудом вскрыв металлическую банку штык-ножом, держа его двумя трясущимися от нетерпения руками. В последующие дни им овладели бессилие и апатия, а прежде тесная нора стала заметно просторнее оттого, что и без того щуплый Васёк высох настолько, что был похож на мумию с тёмными кругами вокруг пронзительно сухих, неестественно вытаращенных глаз. Его постоянно мутило, белёсая пелена периодически заволакивала зрение, и перед глазами всё плыло, как в густом сером тумане.

Васёк несколько раз порывался по примеру японских самураев вспороть себе живот. Он задирал подол гимнастёрки, исподнюю рубаху, но, как только его обнажённой кожи на животе касалось остриё штык-ножа, решимость сразу куда-то улетучивалась, и рука обессиленно роняла нож. Судорожно сглатывая горечь, парень доставал из тёмного мрачного угла влажный от росы камень и жадно лизал его прохладную поверхность шершавым сухим языком. Таких камней у него было несколько штук; он на ночь их выставлял наружу, чтобы на них оседала роса, а потом заботливо убирал в тёмный, пахнущий сыростью дальний угол своей лисьей норы.

В последние дни Васёк догадался жевать телячью шкуру, из которой был изготовлен клапан немецкого ранца. Одно было плохо: рыжая шерсть то и дело набивалась в рот, и её приходилось оттуда выковыривать пальцем, потому что слюны практически не было. Но и такая еда не могла долго продлить его существование. А тут ещё неожиданно объявились лесные крысы, которые так и норовили сожрать его заживо.

И тогда Васёк Гвоздев решил покончить со всем разом: выпить те несколько глотков шнапса, которые он берёг на всякий случай (да и не любитель он был алкоголя), и в пьяном виде совершить самоубийство.

С утра небо заволокло грозовыми тучами и внутри, куда и днём-то солнечный свет проникал с трудом, точил в крошечные отверстия довольно скупо, стало непривычно сине, запахло сыростью, находившим дождём. В какой-то миг снаружи полыхнула яркая молния, и в норе у Василия стало на миг так светло, как будто всё накрыло первозданным белым снегом. Следом прогрохотал одуряющей мощи гром, словно надвое расколов низкое небо с клубящимися дегтярно-чёрными тучами, и тотчас проливной ливень с силой ударил, выщёлкивая, в гладко-шершавую поверхность камней, словно кто-то невидимый щедро сыпал немеряное количество крупного гороха. Вскоре вокруг всё бурлило и стонало, с шорохом и плеском стремительно текла вода и извилистые ручейки, стекавшие сверху, начали быстро заполнять пустоту, в которой находился Васёк.

При виде прибывающей внутрь воды парень неожиданно оживился, подумав о том, что лучше захлебнуться, чем вспарывать себе живот. Он зачерпнул в ладонь прохладной дождевой воды, омыл лицо, шею, поплескал за пазуху. Запрокинув голову, торопливыми глотками, с непривычки давясь, выпил шнапс. Обросший щетиной кадык его судорожно двигался вверх-вниз. Через минуту, чувствуя, как приходит опьянение, Васёк вдруг решил: «Умирать, так с музыкой» и, тужась, громко заорал:

Васёк самозабвенно пел, краем глаза наблюдая, как стремительно пребывает вода, и десяток напуганных крыс, ошалелых от безысходности, бегают по его ногам. А за стенами жутко грохотало, гнулись и скрипели деревья, частые молнии ослепляли, и от ударов неимоверно трескучих громов закладывало уши. У Василия из воды торчала уже лишь одна голова, время от времени скрывавшаяся в мутной зелёной толще, но он продолжал всё так же упорно тянуться к потолку, вытягивая губы трубочкой. Неожиданно, камни над ним зашевелились, готовые вот-вот обвалиться, а затем произошло такое, во что он не сразу смог поверить: где-то внизу, очевидно, подмыло почву, потому что валун вдруг с шорохом опустился, образовав щель – небольшую, но достаточную для того, чтобы в неё пролезть исхудавшему до невозможности пограничнику.

Поражённый Васёк на секунду оторопел, а потом следом за хлынувшей в отверстие водой, подгоняемый упругой струёй, извиваясь большим червяком, пополз к выходу, суматошно работая локтями. Ему казалось, что он движется проворно; на самом же деле, обессиленный от голода и долгого пребывания в тесном заключении, он еле полз, продвигаясь, сантиметр за сантиметром. Над ним опасно шевелились валуны, вниз сыпался песок и мелкие отколовшиеся при ударе камешки. С трудом протиснувшись в узкую щель наполовину, с жадностью глотнув вольного, напитанного дождём и свежестью воздуха, Васёк поднапрягся и из последних сил совершил спасительный рывок. Только он оказался на свободе, как тяжёлый валун обвалился, намертво придавив носок правого сапога. Парню повезло во второй раз: кирзачи были ему великоваты, и пострадал только большой палец на ноге. С трудом освободив ногу от сапога, он трясущимися руками размотал мокрую портянку, чувствуя острую боль. Подушечка пальца прямо на глазах опухала, прибавляя в размерах, а ноготь наливался нездоровым сливовым цветом. Но это была такая мелочь по сравнению с тем, что он успел претерпеть, что на такую ерунду не стоило и обращать внимания.

Грозовые тучи свалили за лес, и дождь постепенно прекратился, как будто окончательно иссякла вода, только изредка с деревьев падали за шиворот холодные живительные капли. От озера тянуло пресной сыростью. Огромная выпуклая радуга, насыщенная сочными цветными красками, одним концом упиралась в воду, другой её край невидимо рассыпался где-то над лесом, над мокрыми кронами деревьев.

Васёк с усталым облегчением привалился спиной к влажной поверхности камня. Удобно вытянув пострадавшую ногу, вдруг нервно засмеялся, вздрагивая худенькими костлявыми плечами. Он смеялся, а из глаз у него катились слёзы. Разве это не счастье: уже расставаясь с жизнью, внезапно вновь её обрести? «Ничего, – думал Васёк, по-мальчишечьи слизывая кончиком языка чуть солоноватые слёзы и нисколечко их не стыдясь, – мы ещё поживём. Мы ещё доставим вам хлопоты. Как советский пограничник это я вам гарантирую».