Васёк шёл по лесу, заметно подволакивая ногу, старательно опираясь на сухую палку, подобранную по дороге. Иногда оступался в невидимые в траве ямки, и тогда острая боль в пострадавшей ноге мгновенно пронзала его исхудавшее тело. Болезненно морща осунувшееся лицо, которое за время нахождения в западне приобрело какой-то неживой серый цвет, парень судорожно передёргивал костлявыми плечами и невольно замирал на месте, пережидая физические страдания. Как только боль немного утихала, Васёк немедля пускался снова в путь. Он торопился до вечера добраться до границы, чтобы успеть под покровом короткой летней ночи установить советский пограничный столб.

«Радуются теперь сволочи, – с неприязнью думал он о фашистах, с невероятным упорством продираясь к границе сквозь непроходимые глухие дебри, где росли лишь несъедобные чёрные поганки да изредка попадались на тонких искривлённых ножках мухоморы с яркими красными шляпками. – Небось уже похоронили меня? Только хрен вы угадали, Васька Гвоздева за рупь двадцать не возьмёшь. Охренеете, когда завтра поутру снова увидите столб на прежнем месте. Не на того напали… гады».

Время от времени он останавливался, настороженно прислушивался. Но вокруг всё так же беззаботно и разноголосо пели многочисленные птицы, умиротворённо шуршали на ветру листья деревьев, выказывая свою серебристую изнанку. В одном месте парень разглядел среди ветвей могучего дуба огромного филина. Хищная птица сидела на суку возле самого ствола, почти сливаясь с его серой корой, поминутно моргала круглыми, как блюдца, глазами. Ничего враждебного в окружающей природе не наблюдалось, и пограничник устало брёл дальше.

Пройдя не менее трети пути, Василий присел на обросший сизым мхом валун передохнуть. Как только он опустился на его шершавую поверхность, так сразу же пострадавшая нога дала о себе знать ноющей болью. Гвоздев осторожно размотал потную портянку, с тревогой взглянул на распухший до невероятных размеров большой палец. Потрогав фиолетового цвета фалангу с почерневшим выпуклым ногтем и не ощутив такой сильной нестерпимой боли, которая была изначально, парень с видимым облегчением выдохнул. «Главное, перелома нет, а остальное – дело наживное», – подумал он и уже без помощи рук с трудом пошевелил большим пальцем. «До свадьбы заживёт», – решил Василий и стал тщательно наматывать портянку, стараясь затянуть потуже, чтобы было дальше удобнее шагать.

В этот момент неподалёку раздался подозрительный шорох. Кто-то явно направлялся в его сторону и, по всему видно, не с добрыми намерениями: пройдёт немного, остановится, как бы прислушиваясь, и опять начинает не спеша двигаться. Васёк беспорядочно, кое-как, на скорую руку замотал портянку и, откинувшись назад, замер, затаив дыхание, прикрываясь развесистым кустом боярышника.

Не прошло и минуты, как высокая трава в шагах пяти от него раздвинулась, и оттуда высунулась умильная мордочка поросёнка. Он пошевелил розовым пятачком, с шумом принюхиваясь к знакомому запаху. По надорванному уху животного Васёк угадал поросёнка по кличке Диверсант. Скучая первое время по привычной деревенской жизни, до войны он сам частенько его и подкармливал, вынося ему кое-какую еду с кухни. Оттого парень и обрадовался ему, как родному.

– Диверсант, – негромко окликнул он поросёнка и стал его подзывать, чмокая губами и маня щепотью, как будто у него в руке что-то находилось. – Иди сюда, паршивец ты этакий.

Поросёнок его тоже узнал. Он с радостным повизгиванием бросился к пограничнику, уткнулся розовым пятачком ему в ноги и принялся дружески повиливать закрученным в пружину тонким хвостиком.

– Диверса-а-ант, Диверса-а-антик, – с доброжелательной напевностью бормотал Васёк, с чувством почёсывая поросёнка за ухом, ощущая под рукой тепло его молодого ворсистого туловища. А тот доверительно хрюкал, млел от прикосновений парня, мигал от удовольствия живыми пуговками своих весёлых глазок, опушённых реденькими белёсыми ресницами. – Диверса-а-антушка-а-а…

И вдруг в какую-то секунду обветренные, с белыми заедями в уголках, губы Васька жёстко собрались в куриную гузку, а в глубине тёмных зрачков вспыхнуло одновременно отчуждение и раскаяние. Он судорожно сглотнул острым, пупырчатым, как у ощипанной курицы, кадыком и его рука потянулась к голенищу сапога, за которым находился немецкий штык-нож. Гвоздеву никогда не приходилось до этого резать свиней, но он видел, как это делал на колхозной бойне юркий мужичонка по кличке Лагун-Баш.

Васёк быстро повалил поросёнка, задрал ему переднюю ногу и стремительно нанёс удар ножом в то место, где у животного находилось сердце. Диверсант, не ожидавший от него такого предательства, завизжал на весь лес страшным, диким голосом, в котором слышались боль и отчаяние. И даже хотел было вырваться, но Гвоздев с необычайной ловкостью грудью навалился на животное, прижимая его к земле своим бараньим весом. Поросёнок немного проволок его по траве и, вскоре ослабев, задёргался в предсмертных конвульсивных муках. Когда с ним было покончено, Васёк, дрожа от волнения, тотчас располосовал брюхо Диверсанту, вынул ещё горячую печень и с жадностью принялся грызть, нервно отрывая зубами приличные куски. По мокрым губам парня сочились кровь и слизь от сырого мяса.

«До чего довели человека… ироды», – мимолётно подумал он, продолжая лихорадочно пихать в рот упругую печень и часто-часто жевать. Через минуту утолив умопомрачительный голод, которому не было ни сил, ни желания противиться, Васёк почувствовал, как к нему понемногу возвращается физическая сила. Вытерев рукавом гимнастёрки окровавленные губы, проворно поднялся на ноги. Всё ещё находясь в возбуждённом состоянии, легко взвалил исхудавшую, освобождённую от внутренностей поросячью тушу на плечи и, забыв о больном пальце, спешно зашагал в обратную сторону.

Вернулся он к озеру намного быстрее, чем шёл от него, хоть и был с ношей. А всё оттого, что головокружительный аромат разваренной молодой и нежной свинины, который от долгого пребывания без еды возник у него в сознании и не отпускал всю дорогу, неумолимо гнал его вперёд, торопил. От съеденной сырой печёнки парня мутило, и время от времени возникающая изжога, едва ли не выворачивала кишки наружу.

– Это ничего, – бормотал он, как заклинание, с трудом пробираясь через буреломы и чащу, словно первобытный охотник, упорно неся свою добычу на стоянку. – Это ничего… Сварю и поем… Наемся, а потом уж и за немцев возьмусь… с новыми силами.

На берегу Васёк с облегчением свалил тушу на песчаную косу. Его пошатывало. Опустившись дрожавшими от усталости коленями на горячий песок, принялся яростно орудовать штык-ножом, выкапывая ямку такого размера, чтобы в ней поместился весь поросёнок. Затем он оборвал с деревьев листья, густо выстелил ими дно. Обмазать свинину илом, как прежде намеревался, не хватило терпения, и Васёк просто её закопал, предусмотрительно прикрыв тушу ворохом ясеневых листьев.

Всё это Гвоздев проделал с лихорадочной поспешностью, с неуёмным желанием побыстрее поесть. Он даже сухие ветки на берегу собирал бегом, несмотря на то что ноги, налившиеся свинцовой тяжестью, то и дело подгибались. Передвигался он как будто на полусогнутых в коленях ногах.

Но Васька вновь постигло разочарование: соорудив сверху островерхий шалаш из дров для костра, он не сразу смог его разжечь. Четыре спички, чудом сохранившиеся в коробке, отсырели, и ни одна не хотела загораться. И только, когда он догадался бережно положить последнюю спичку с полустёртой серной головкой на горячий валун, к его неописуемой радости, загорелась. Расположившись возле костра с поджатыми под себя ногами, облокотившись на них, Гвоздев стал неотрывно глядеть на весело полыхавший огонь, от нетерпения ежеминутно сглатывая непроизвольно набиравшуюся во рту клейкую слюну.

Свиную тушу сообразительный парень специально закопал в землю, чтобы острый запах жареного мяса, который бы, несомненно, распространился далеко окрест, не выдал его место пребывания. Тем было для него неожиданней, когда через какое-то время он вдруг услышал совсем близко, за каменной грядой, находившейся в двадцати шагах от песчаной косы, немецкие голоса. Васёк вздрогнул. Лающие голоса приближались, и парень подскочил, как ужаленный самой ядовитой гадюкой. Поспешно хватая горевшие ветки голыми руками, принялся бросать их в воду. Головешки гасли с глухим шипением. Потом он ногами разворошил песок и побежал к подножью огромных валунов, нагроможденных друг на друга, поднимавшихся к небу сплошной стеной. На её вершине росли карликовые сосны с замысловато искривлёнными стволами. Стремительно забравшись на середину скалы, Васёк спрятался в расщелине между серыми камнями и затаился. Осторожно выглядывая сбоку камня, где рос кустовой очиток пурпурного цвета, стал незаметно наблюдать.

Вскоре к озеру вышли трое немецких солдат. По их петлицам пограничник легко определил связистов. Судя по тому, что рукава мундиров у них были высоко завёрнуты, а пилотки засунуты под погоны, парням было жарко. Свежий ветерок, набегавший с озера, трепал их белокурые чубы; тугие, не успевшие обрасти волосами стриженые затылки были отмечены поперечными жировыми складками, что без слов говорило о сытости фрицев. Они о чём-то громко разговаривали, беззаботно хохотали, щеря здоровые молодые зубы.

Чего Васёк особенно не переносил, так это того, что фашисты чувствовали себя полновластными хозяевами на чужой земле. От этого он так расстроился, что сам не заметил, как рука нашарила камень с острыми краями и крепко-накрепко сжала его, настолько в нём кипела злоба к жестоким и бесцеремонным завоевателям.

– Весело вам… сволочам, – бормотал Васёк с ненавистью наблюдая потемневшими глазами за солдатами. – Ишь ты, как разошлись… раскудахтались курицы. Ну, ничего… ничего, сейчас я вам преподам урок, – многообещающе процедил он сквозь стиснутые зубы и слегка привстал, чтобы сверху поразить камнем самого рослого весельчака, который находился к нему ближе других. Но, заметив, что тот расстегивает сияющую на солнце пряжку ремня, как видно, собираясь купаться, мигом передумал и снова присел, с волнением дожидаясь, когда разденутся все.

Тем временем немцы, сняв с себя военную форму, аккуратно сложили её на песке и наперегонки побежали к воде, отсвечивая белыми ягодицами и такими же белыми ногами, обросшими жёсткими волосками. А вот торсы у парней были загорелые и неожиданно мускулистые. С разбега бултыхнувшись в прохладное озеро, высоко подняв в нагретый воздух серебристые брызги, немецкие парни, как самые обыкновенные мальчишки, принялись дурачиться, оглашая лес радостными воплями.

Добраться незамеченным до оружия нечего было и думать. Тогда Васёк подумал о том, чтобы это расстояние преодолеть бегом. Но резво бежать по камням – тоже не самое лучшее решение, потому что легко подвернуть ногу. Но даже если всё и обойдётся, за это время, пока он будет находиться в пути, его точно заметят и… О том, что потом будет с ним, лучше было и не представлять. Васёк нервно пожевал нижнюю губу и только сейчас обратил внимание, что всё ещё продолжает держать в руке камень. Он с недоумением повертел его и отбросил в сторону. Ладонь, порезанная об острые, как бритва, края, кровоточила. Гвоздев тщательно вытер её о галифе, и тут его осенило, у него даже хмурое лицо на пару секунду просветлело.

Оглядевшись по сторонам, он заметил подходящий валун, который чудом держался на самом краю, опираясь своим основанием на мелкий камешек. Васёк на коленках подобрался к нему, упёрся потной спиной в ребристую стену скалы, а ногами в валун, напрягся… Но, как он ни силился, огромный камень даже не покачнулся. Тогда пограничник на корточках скрытно добрался до кривой сосны, возле которой он приметил здоровенный сук. Схватив его, Васёк вернулся к валуну. Он сунул один конец сука в узкую щель под валуном, а сам повис на другом его конце, болтая ногами, и, используя сук как рычаг, силился сдвинуть огромный камень с места.

…Немецкие солдаты, которых звали Ганс, Фриц и Гоц (распространённые в Германии имена), чувствуя в своих молодых телах избыток сил, всё так же продолжали дурачиться, в шутку топя друг друга в прохладной воде лесного озера.

– Гоц, – орал жизнерадостный Фриц, – я слышал, что ты собираешься скоро в отпуск?

– Да, через неделю, – охотно отвечал смуглый парень со светлыми, выгоревшими на солнце волосами, ловко рассекая водную гладь мускулистыми руками. – Можешь не переживать, я проставлюсь. Я уже припас замечательный виски… Швейцарский.

– Виски – это хорошо, – согласился Фриц, щеря в довольной улыбке влажные зубы, стараясь ухватить товарища за ногу. – Но я бы хотел попросить тебя об одном одолжении…

– Я всегда к твоим услугам, герр сержант, – отозвался Гоц и дурашливо вскинул руку к мокрому виску, отдавая честь.

– У меня родители живут под Мюнхеном, в деревеньке Кохель-ам-Зее.

– О-о, озеро Кохель, подножье северных Альпийских гор. Хорошо устроился, мой друг.

– Не издевайся, Гоц. А то я ведь могу и побить тебя…

– Ты о чём-то хотел меня попросить, – напомнил Гоц, ловко уворачиваясь от крепких рук приятеля. – Или уже передумал?

– Не передумал. – Фриц зачесал растопыренной пятернёй назад мокрый чуб. – Будешь в Германии, загляни, пожалуйста, к моим родителям, передай им от меня скромную посылочку. Когда мы были в польском Кракове, я в одном зажиточном доме разжился…

Но чем разжился там хозяйственный немецкий солдат, договорить он не успел, потому что в эту минуту с криком: «Как вы надоели своими пустыми разговорами!» на него навалился Ганс и увлёк с собой под воду.

Сквозь прозрачную толщу воды Гоц с улыбкой наблюдал, как его приятели боролись. Вода вокруг них бурлила, воздушные пузырьки один за другим всплывали вверх. Вскоре более сильный Фриц одолел своего мелкого, но довольно ловкого товарища, вынырнул.

– Чуть не утопил, дурень! – отфыркиваясь, закричал он, со смехом глядя на появившуюся на поверхности рядом с ним ухмыляющуюся физиономию Ганса.

– Тебя уто-о-опишь, – протянул Ганс, с уважением разглядывая покатые, влажные от воды могучие плечи приятеля, между которыми крепилась на коротком шейном столбе неестественно маленькая голова с сытым лицом. – Мало того, что боксёр, так ещё и плаваешь как… русалка. Хвоста только не хватает.

Громко захохотав, он стремительно развернулся и быстро отплыл в сторону, как бы опасаясь расправы за столь нелестное сравнение, не достойное истинного арийца. Но Фриц на его провокацию не поддался, широкой ладонью послал в его сторону мощный водопад искристых брызг и поплыл к берегу, лениво огребаясь лопатообразными руками.

Ганс с завистью проследил, как у него на плечах попеременно напрягались мышцы.

– Ну и чёрт с тобой! – крикнул он и поплыл к Гоцу, рассчитывая продолжить игру с ним.

Фриц брёл по мелководью, привычно поправляя пятернёй мокрые волосы, направляясь к косе, чтобы поваляться на горячем песке, как вдруг почувствовал, что под его подошвами дрогнула земля. Затем он услышал грохот, сопровождавший падение камней, вскинул голову и увидел катившийся прямо на него огромный валун. Фриц отвлёкся только на секунду, чтобы предупредить приятелей об опасности, и не успел своевременно отскочить в сторону: тяжёлый, может, даже не в одну тонну, валун сбил его с ног, ломая их и кромсая, и покатился дальше, с громким всплеском влетев с разгона в озеро.

От боли, которая в один миг пронзила от пяток до макушки его красивое, как у Аполлона, тело, Фриц заорал ужасным голосом. Но, внезапно увидев в нескольких шагах от себя сбегавшего по камням советского пограничника, он тотчас оборвал крик и торопливо, с силой упираясь локтями в песок, стиснув зубы, пополз к оставленным автоматам, волоча за собой непослушные ноги. Только куда ему – беспомощному – было тягаться в скорости с Васьком Гвоздевым, который хоть и неимоверно похудел, находясь долгое время без пищи, зато имел стойкий дух и питал неизмеримую ненависть к фашистам! Васёк проворно схватил один из автоматов, хладнокровно передёрнул затвор и наставил ствол на лежавшего у его ног немца.

– Ну, что фриц, – сказал он суровым голосом, подразумевая общее название немцев, (как сами немцы называли всех русских иванами), но вышло так, будто он знал его имя, – допрыгался? Вот тебе и пришёл каюк.

– Я, я, – залопотал Фриц, мелко и часто кивая, очевидно, надеясь на снисхождение этого лопоухого, на вид почти мальчишки, низкорослого солдатика. Он судорожно сглотнул, захлебнувшись слюной, которая вдруг стала горькой-прегорькой, и опять несвязно залопотал: – Я, я…

– Зря вы к нам пришли, – устало сказал Васёк.

Автомат коротко дёрнулся у него в руках, и немец уткнулся лицом в песок. Потом Гвоздев быстрым шагом подошёл к кромке воды, где в растерянности замерли застигнутые врасплох Ганс и Гоц. Они застенчиво прикрывали своё «хозяйство», с суеверным ужасом не сводили испуганных глаз с пограничника. Безостановочно дрожа телом, они выглядели очень жалкими, за пару минут растеряв былую уверенность и весёлость. Им Васёк ничего не сказал, посчитав напрасным тратить слова, молча направил на них автомат и нажал курок. Немцы одновременно подпрыгнули и упали на мелководье, широко раскинув руки. Через минуту прозрачная вода вокруг их распластанных голых тел окрасилась в насыщенный розовый цвет.

Ни одна чёрточка не дрогнула на исхудавшем лице пограничника, рядового Гвоздева. Он вернулся к вещам. Присев на корточки, с деловой сосредоточенностью покопался в сухарных сумках, переложив в один ранец все продукты, переобулся в удобные немецкие сапоги с широкими голенищами. Затем Васёк надел на себя не привычный для красноармейца разгрузочный ремень с патронташем, где хранился боезапас, прицепил к нему сапёрную лопатку, котелок, флягу, другой инвентарь, сунул за голенища две гранаты с длинными рукоятками, похожими на толкушку, которой в деревнях мнут картошку, ещё три сунул за пояс за спиной. Чуть поколебавшись, закинул за спину все три «шмайсера» и тяжёлым шагом человека, совершившего трудное, но необходимое на войне дело, уверенно направился вверх по каменистому склону, с необыкновенной ловкостью перебираясь с камня на камень, в особо опасных, крутых местах помогая себе руками. На вершине, заросшей дикими травами, на вольном ветру призывно шумел его родной лес, который никогда не предаст и всегда укроет в своих самых потаённых местах.