Жестокая расправа над женщиной и её малолетними детьми произвела на оберст-лейтенанта Ральфа Вагнера тягостное впечатление. До сего дня он не считал себя палачом, потому что не служил в гестапо, чьи сотрудники любят измываться, пытать попавших в их застенки людей, будь то немецкие коммунисты, члены подполья, шпионы всех мастей и уж тем более советские солдаты. Но долг перед Великой Германией, перед Третьим рейхом и священная клятва самому фюреру обязывают его, несмотря ни на что, совершать любые человеконенавистнические действия, чтобы не было повадно другим. Требуется сильной рукой жёстко держать в повиновении покорённые народы, чтобы безраздельно владеть ими, как бессловесным скотом. А Советский Союз, что уже видно по первым боям на границе, не та страна, с которой легко справиться, быстро захватить её обширные территории, и то, что в данное время германские войска находятся под Москвой, по большому счёту пока ничего не значит.

Когда в бушующем огненном смерче, голодным чудовищем пожирающем всё живое и неживое, прекратились жалобные детские вопли и умоляющие крики их матери, господин Вагнер, в глазах которого жутко отсвечивали огненные сполохи, не торопясь, тяжёлой поступью ушёл в дом. В горнице он достал из шкафа графин с виски, налил себе рюмку и залпом выпил, не закусывая. Потом прошёл к столу и со стуком поставил графин на его поверхность, накрытую чистой скатертью. Затем он усталым движением руки снял с головы фуражку, положил возле графина, пригладил ладонью и без того гладкие, до глянца светлые волосы и, сев на пискнувший под его весом стул, грузно облокотился на стол, сжал пухлыми пальцами правой руки чисто выбритый с утра четырёхугольный подбородок. Воротник на спине поднялся, туго врезался в жирную шею, отчего на его мясистом затылке тотчас собрались глубокие, бугристые складки.

Какое-то время просидев в таком положении, оберст-лейтенант снова налил себе полную рюмку, выпил. Идти самому за закуской на кухню было лень, и он продолжал пить рюмку за рюмкой без какой-либо закуски. Ближе к полудню явился на мотоцикле связной из штаба дивизии с пакетом. Ральф Вагнер, откинувшись на спинку стула, пробежался глазами по тексту. Командир дивизии генерал-майор Остин Брехт приказывал завтра утром выступить на станцию Платоновая-1 для отправки его полка на Восточный фронт, под Москву. А на смену им прибудут две роты егерей, которые считаются профессионалами в своём деле. Они незамедлительно займутся советским пограничником, и генерал-майор более чем уверен, что егеря справятся с этим незначительным делом в довольно короткий срок, а не будут вести себя вызывающе безответственно, как к этому отнеслось командование полка и лично он, оберст-лейтенант Ральф Вагнер, который был не способен силами одного своего полка справиться непозволительно длительное время с диверсиями пограничника, в одиночку бросившего вызов вермахту.

– Ну что ж, – с облегчением произнёс господин Ральф Вагнер, засовывая бумагу обратно в жёлтый плотный пакет, – что Бог ни делает, всё к лучшему. Буду непосредственным участником взятия Москвы.

Отложив пакет в сторону, он прижал его ладонью к столу. С минуту сидел неподвижно, шевеля бровями, тяжело ворочал глыбами мыслей, раздумывая о своей дальнейшей судьбе, потом, как видно, что-то надумав, быстро наполнил очередную рюмку и со словами «За победу германского оружия» довольно ловко опрокинул её содержимое в рот. Обтёр ладонью мокрые губы и… тщательно вытер влажные волосатые руки пакетом со стола.

* * *

Когда Васёк возвращался, дождь припустил с такой силой, что пришлось срочно искать укрытие. Спрятавшись под развесистым кустом боярышника, сунув руки под мышки, чтобы сохранить тепло, он на корточках удобно примостился у разветвлённых корней, привалившись к коричневой коре мокрой спиной.

Дождь над головой барабанил по поникшим листьям, стекал вниз, но до съёжившейся фигуры парня ещё не добрался. Едва ли не ежеминутно громыхал гром, сверкали яркие синие молнии с каким-то странным розовым оттенком, отчего на душе становилось до того муторно, что хотелось без причины плакать. Ваську на память пришёл давний случай, когда однажды, застигнутые проливным дождём на лугу, они с сестрёнкой прятался возле стога сена, а потом полыхнула особенно ясная зигзагообразная молния, и стог загорелся. Они бежали под дождём по лугу, разбрызгивая лужи, направлялись к лесу, где можно было укрыться под кронами деревьев. Тогда они тоже сидели под кустами боярышника, ели кисло-пряные мясистые ягоды и смеялись, глядя на испачканные густым красным соком губы. Потом простывшая сестрёнка долго и тяжело болела, но всё обошлось, выздоровела. Придётся ли ещё увидеть дорогую сестрёнку, матушку, бог его знает.

В этот момент ослепительно-белая, похожая на блистающий первый снег молния, на мгновение ослепив пограничника, ударила сквозь деревья в высокую берёзу. Берёза дрогнула, посредине толстого ствола пролегла расщелина, а ещё через секунду ствол переломился, с шумом упала раскидистая крона на траву. Лёгкий сизый дымок поднялся на месте слома, и следом сейчас же вспыхнул огонь, как будто ствол облили бензином. Парня, поражённого увиденным им нечастым явлением природы, прошиб холодный пот.

– Вот так шанда-ра-хнуло, – произнёс он потрясённо, не в силах отвести глаз от горевшего ствола берёзы.

Налитые водой свинцовые тучи медленно ползли по небу, увлекали за собой основную дождевую массу. Гром, отдаляясь, звучал уже не так устрашающе, молнии сверкали реже и выглядели на большом расстоянии довольно невзрачными, какими-то безобидно тусклыми. Дождь немного поутих, но продолжал всё так же проливаться с рыхлого края тучи на землю, питая её живительными соками.

Сквозь частый шорох дождевых капель о листья Васёк услышал далёкий натужный треск мотоциклетного мотора. Надрывный звук приближался со странной медлительностью, как будто мотоцикл был загружен с чрезмерным усердием и его лошадиных сил не хватало на перевозку такого веса. «Что бы это значило?» – машинально озадачился Васёк и, повернувшись в ту сторону правым ухом, прислушался, рассчитывая услышать и человеческие голоса. В том, что там находились немецкие солдаты, он был полностью уверен, но… чем чёрт не шутит. Всё-таки надежда встретиться со своими – пограничниками ли, красноармейцами ли, его не покидала ни на минуту.

Продолжая слушать треск, временами переходящий в грозный рык обиженного зверя, Гвоздев нашарил рукой черенок, поднялся и с вилами в опущенной руке, похожий на первобытного охотника с копьём, отправился на разведку. Скользя босыми ногами по осклизлой, влажной земле, он подобрался очень близко к лесной дороге.

Осторожно раздвинув мокрые ветки, пограничник увидел любопытную картину, которая тотчас выдавила у него на исхудавшем лице невольную улыбку. По сильно разбитой траками танков, гусеницами бронемашин, колёсными грузовиками и подводами неширокой глухой дороге с глубокими колеями, в которых стояла мутная вода с плавающими в ней листьями, мелкими ветками и другим лесным мусором, двое немецких автоматчиков в плащ-палатках усиленно толкали густо забрызганный грязью мотоцикл с коляской, а третий солдат, очевидно, водитель, сидел за рулём и газовал. Вонючий, чёрный, с сизыми прожилками дымище валил из выхлопных труб, длинным извивающимся хвостом тянулся следом за ними. Колёса, крутившиеся с бешеной скоростью, буксовали. Жидкие брызги и ошмётки закрутевшей грязи летели по сторонам, заляпывали мокрые листья деревьев и кустарников, росших у самой дороги, цветы и травы, усталые, озлобленные лица вымокших до нитки автоматчиков, несмотря на их брезентовые плащ-палатки.

Согнав с лица ненужную улыбку, Васёк сурово сдвинул белёсые брови и поудобнее перехватил черенок вил. Затем деловито смахнул ладонью дождевые капли с ресниц, мешавшие ему отчётливо видеть своих врагов, и, стиснув зубы, метнулся к мотоциклу.

Упиравшегося в коляску, то и дело оскальзывавшегося сапогами на грязи немца, он поразил первым. Удар был такой силы, что острые зубья, с хрустом вошедшие в поясницу, насквозь пробили торс солдата и со скрежетом упёрлись в металлический багажник. Выгнувшись назад, немец расцепил руки и рухнул перекошенным лицом в колею, погрузившись наполовину в воду. Второй фашист, упиравшийся в седло мотоцикла, обернулся только тогда, когда боковым зрением заметил, что его приятель отлынивает от работы. На миг испуганно выпучив глаза под глубоко надвинутой на лицо облезлой каской, со стекавшей с неё водой, он схватился за болтавшийся на груди автомат, но в спешке никак не мог передёрнуть затвор. А когда с трудом это проделал, зацепился стволом за край обвислой под дождём плащ-палатки. Промедление стоило ему жизни: зубья вошли в грудь чуть повыше автомата, немец задёргался из стороны в сторону, разжал пальцы и схватился за черенок, силясь вынуть вилы из груди. Но с другого конца напирал пограничник; упираясь в ребро высокой колеи ступнями обеих ног, он всё глубже и глубже вонзал зубья. Вскоре немец уронил руки и уже мертвым, безвольным телом, подавшись вперёд, навалился грудью на вилы.

Васёк замешкался, с трудом вынимая из его тела зубья, и лишь в последний момент успел увидеть, как водитель, очевидно, расслышав сквозь сетку дождя за своей спиной вязкий топот ног в грязи и сдавленный хрип, поспешно соскочил с мотоцикла, резко развернулся и вскинул автомат. Времени у пограничника было в обрез и он без замаха, коротко метнув в немца вилы, мгновенно упал в грязь. Выстрел прозвучал одновременно с полётом сельскохозяйственного орудия. Пули просвистели в нескольких сантиметрах над головой Гвоздева, не причинив ему вреда, зато зубья вошли сбоку в шею автоматчику, которому не хватило каких-то секунд, чтобы увернуться. Этот фашист тоже захрипел, выкатив белки глаз так, что больше уже некуда, и тоже ухватился руками за черенок, с намерением выдернуть вилы. Он боролся со смертью недолго, а потом зашатался и рухнул на бок, отчаянно дрыгая ногами, поднимая брызги.

Окутанный дымом мотоцикл, как ни странно, не заглох, колёса продолжали крутиться вхолостую, далеко выкидывая из-под задних ребристых шин струи жидкой грязи.

Васёк, оскальзываясь на скользкой, чёрным глянцем блестевшей дороге, дрожа, как в лихорадке, устало подошёл к мотоциклу, заглушил мотор, чтобы его треском не привлекать других немцев. Обследовав вещи убитых им фашистов, забрал ненужные им теперь автоматы «шмайсер», ранцы с едой и медикаментами, запасные рожки с патронами. С деловой сосредоточенностью выбрав из трёх пар подходящие по размеру сапоги, стянул их с трупа, не спеша переобулся, сидя на мотоцикле. Не забыл хозяйственный пограничник прихватить с собой и пулемёт MG-34 с сошками, крепившийся к поверхности люльки на подвижной турели, достал из люльки два цинка с патронами к нему.

Взвалив тяжёлый пулемёт на плечо, покачиваясь под грузом трофейных вещей, обвешанный сумками, ранцами и подсумками, всем своим видом похожий в эту минуту на бродяжку, Васёк зашагал прочь от мотоцикла. Он уже отошёл на порядочное расстояние, но вдруг резко развернулся и, прислонив пулемёт к стволу сосны, торопливо вернулся.

Выдернув толстостенный шланг подачи топлива, Васёк достал трофейную зажигалку, которую обнаружил в кармане у водителя, и поджёг льющийся из шланга бензин. Мотоцикл быстро окутался дегтярно-чёрным дымом. Дым клубами просачивался сквозь сетку дождя, поднимался вверх, застревал в кроне деревьев, растекался по всему лесу на небольшой высоте, в воздухе запахло жжёной резиной, раскалённым металлом.

Гвоздев, ловя подрагивающими ноздрями запах гари, снова взвалил на плечо тяжёлый пулемёт. Не успела его мелкорослая фигура скрыться в лесу, как за спиной грохнул взрыв; эхо пугливо метнулось среди мокрых от дождя деревьев, а вскоре его отголосок уже опять вернулся к горевшему мотоциклу, вокруг которого валялись разбросанные взрывом обгорелые части.

* * *

Васёк с усилием поднимался по каменной гряде вверх, где примерно на высоте метров пяти-шести заметил среди беспорядочного нагромождения камней небольшую расщелину. Подумав о том, что это вход в пещеру, которые в этой местности можно встретить нередко, и устроить там для себя временное пристанище, чтобы наконец-то отдохнуть от изматывающе-нудного дождя, лившего практически не переставая весь день, и, по всему видно, не думающего в ближайшее время прекращаться, он и свернул с тропы.

Придерживая одной рукой на плече пулемёт, другой прижимая к груди болтавшийся на шее автомат, он вдруг услышал наверху шорох, несколько мелких камушков скатились вниз. Васёк рывком поднял голову.

На краю расщелины, куда он направлялся, стоял рослый широкогрудый волк. Широко расставив мощные лапищи, он угрюмым взглядом смотрел на человека. По палевой окраске шерсти с боков у подбрюшья Васёк признал в нём того самого волчару, который пару месяцев назад наведывался к нему в гости, когда он ненадолго задремал. И вот опять нежданная встреча. Тогда у него при себе имелась только сапёрная лопатка, единственное его оружие, но сейчас…

Васёк, не сводя своих потемневших глаз с мерцающего, налитого злобой волчьего взгляда, замедленным движением передёрнул затвор. Сухой щелчок пружины подействовал на волка неожиданно: по его мощному туловищу пробежала крупная дрожь, он звучно лязгнул ощеренными резцами, круто развернулся на самом краю и крупными скачками стремительно понёсся в правую сторону, за какие-то доли секунды скрывшись за огромными валунами.

– Ну, извиняй, брат, – сказал Васёк, проводив его долгим немигающим взглядом. – Сам живу, как… неприкаянный волк-одиночка. Ежели завтра не вернусь, можешь снова занять свои хоромы… А уж если останусь в живых, тогда не обессудь… дружище.

Пещера на поверку оказалась не такой уж и тесной. В дальнем углу лежал выложенный глубокой чашкой сухой хворост. Потускневшая от времени рыжая шерсть плотным одеялом устилала дно. На логово волка это не было похоже; выходило так, что злодей сам у кого-то отнял жилище, нагло выжил самого хозяина. На шероховатой поверхности неровного каменного пола в беспорядке валялись обглоданные кости мелких животных.

Васёк не стал ломать голову, кому из лесных обитателей могло принадлежать скрытое от людских глаз тёплое лежбище, а сразу принялся хозяйничать. Обрадованный тем, что здесь полно сухих веток, он быстро разжёг огонь. Пока его мокрая одежда сушилась, причудливо устроенная на раскоряченных палках вокруг жаркого костра, он разогрел на огне банку тушёнки; ловко орудуя штык-ножом, оголодавший за эти дни пограничник, почти не разжёвывая, глотал красное, подёрнутое жёлтым жиром месиво, которое нашёл довольно вкусным и приятным по запаху. Потом съел несколько галет, запил горячим кофе.

Устроившись поудобнее возле костра на полу, камни которого заметно нагрелись, сытый Васёк извлёк из сваленной на пол груды вещей бритвенный станок, зеркальце. Взглянув в крошечный светлый квадратик, он неожиданно встретился взглядом с чужим человеком, который смотрел на него из глубоко ввалившихся глазных впадин воспалёнными глазами. Обросших жидкой бородёнкой впалых щёк практически не было видно, как будто они провалились внутрь, губы, сейчас блестевшие от жира, полопались, покрылись спёкшейся коркой. Васёк едва смог узнать в этом чужом человеке себя. В таком обличье его вряд ли и родная мать угадала бы, если только ей не подсказало бы чуткое материнское сердце.

Гвоздев протяжно вздохнул и выдавил на лицо пену. Через полчаса его посвежевшее лицо выглядело совсем молодо. Единственное, что его портило, это две глубокие складки, протянувшиеся от носа до подбородка, суровые поперечные морщины на лбу и россыпь мелких морщинок в уголках плотно сжатых губ. Пограничник провёл ладонью по чисто выбритым щекам.

– А ты, Васёк, оказывается, парень хоть куда. Прям жа-а-аних. – Ребячья стеснительная улыбка тронула его губы, в глазах блеснул задорный огонёк. – Хоть сейчас отправляйся свататься… – Он приглушённо засмеялся, и тотчас же в шею кольнуло острой болью, голова непроизвольно наклонилась набок, как будто её неожиданно перекосило, мышцы напряглись, вздулись бугром. – Чёрт, – беззлобно выругался пограничник, замерев в неловком положении. – Этого ещё не хватало.

Стараясь не шевелить пострадавшей шеей, Васёк поднял нож, тщательно вытер о клапан немецкого ранца, изготовленного из рыжей телячьей кожи, потом накалил кончик на огне и, нащупав рукой болезненный нарыв, осторожно вскрыл его, крепко закусив нижнюю губу. Горячий гной потёк по пальцам, по шее, в ноздри ударил тошнотворный запах гниющих отходов.

– Терпи, Васёк, терпи, – уговаривал себя парень, зло покусывая губы. – Писатель Островский и не такое вытерпел. Его роман «Как закалялась сталь» – книга на века.

Боль утихла, он легонько поворочал шеей. Затем вынул из сумки медицинскую аптечку, приложил к ране пропитанный стрептоцидом бинт, перевязал шею. Почувствовав себя относительно здоровым, Васёк надел сухую форму, натянул на завёрнутые в портянки ноги немецкие короткие сапоги с расширенными голенищами. Сунул за голенища сапог штык-нож, две гранаты и, пригнувшись, вышел из пещеры.

Дождь прекратился, выглянуло солнце. Чисто умытое проливным дождём, оно сияло на пронзительно-голубом ясном небосводе ярким расплывчатым пятном, лило на парившую от тепла землю ослепительно-жёлтые лучи.

Васёк поправил на плече автомат, стараясь не поскользнуться на влажных камнях, аккуратно спустился вниз. Огляделся, настороженно прислушиваясь к шуму ветра в вершинах деревьев, к птичьему разноголосому пенью, которое после дождя стало намного оживлённее, чем до него, когда горячий воздух не располагал к веселью, к другим лесным звукам, и направился по одному ему ведомой тропинке в сторону сгоревшей погранзаставы.

Там пограничник выкопал сейф, вынул из него флаг, зачем-то развернул. С горечью отметив обгоревшие края и рваное отверстие, посредине оставленное осколком от снаряда, и ещё несколько мелких дырочек от пуль, он вдруг почувствовал, как у него защипало глаза от выступивших слёз. Васёк, порывисто прижав флаг с золотым тиснением серпа и молота и пятиконечной звезды к прыгающим губам, несколько секунд стоял на коленях, вдыхая волнительный запах алой материи, пропахшей порохом и гарью, потом аккуратно сложил флаг и, не желая его осквернять немецкой сумкой, обмотал его вокруг тела, заправил под гимнастёрку.

Парня ни на минуту не отпускало чувство долга перед погибшими товарищами-пограничниками. Теперь он один был в ответе за свой участок границы, а может даже, и за всю границу… Он разыскал на пожарище твёрдый дубовый уголёк, надпись от которого смогла сохраниться надолго, и, выбрав сухое и закрытое место, куда ни дождь, ни влага не проникли, жирными аршинными буквами написал: «Мы держались до последнего, пока все не погибли! Остался я один! Завтра я тоже умру!» – Он подумал и приписал: «Мы все погибли, но не сдались! 22 июня – 6 августа 1941 года. Написал рядовой погранвойск Василий Гвоздев».