Оберст-лейтенант Ральф Вагнер стоял у окна. Оттого, что сегодня наконец-то завершится долгая эпопея с советским пограничником, он находился в благодушном настроении. Привычно заложив пухлые руки за спину, он размеренно перекатывался с носков на пятки, с довольным видом мурчал себе под нос старинную немецкую песенку о семи лесных гномах и прекрасной дочери короля Белоснежке.

На подоконнике распахнутого окна колыхались на утреннем ветру цветные занавески, алой кровью горели яркие цветы герани, находившиеся в глиняных горшках повсюду.

Господин Вагнер видел, как заросший низкорослой травой двор рысью пересекли двое солдат, сбивая голенищами сапог пыль с листьев подорожника. Проходившие ночью войска так напылили, что тонкий серый слой лежал даже на оконном стекле. «Надо приказать тётке, чтобы вымыла», – мимоходом подумал оберст-лейтенант, продолжая наблюдать за расторопными действиями своих подчинённых. За спиной у пехотинцев прикладами вниз болтались винтовки, торчали из-за плеч чёрные дула стволов.

Первым у дверей овина оказался высокий, как каланча, солдат из третьей роты Альфонс Шмидт. Он бежал довольно смешно: суматошно размахивал кистями длинных, до колен, рук, при этом туловище у него равномерно ходило взад-вперёд, словно его раскачивал ветер. Своим бегом он развеселил оберст-лейтенанта до того, что тот даже крякнул от доставленного ему удовольствия.

Пока рядовой Шмидт возился с ржавым штырём, вынимая из пробоя, подоспел его сослуживец – рядовой Людвиг Вебер. Широкоплечий и коренастый, он едва доходил до плеч своему приятелю. Ворота распахнулись, внутрь хлынул поток солнечного света. Из окна были хорошо видны раскиданные по земляному полу остатки ржаной соломы. «Варвары, – опять подумал, поморщившись, Ральф Вагнер. – Не могут даже полы настелить дубовые. Истинно варвары».

Солдаты, отсвечивая металлическими частями винтовок, скрылись в парной темноте овина, которая сразу начиналась за разделительной чертой света и тьмы. Вскоре они выскочили наружу с побледневшими лицами и перекошенными в крике ртами: «Убежа-а-ал! Убежа-а-ал! Погра-ани-ичник убежа-а-ал!» В лихорадочной спешке они сорвали с плеч винтовки и подняли беспорядочную пальбу.

– Что за чёрт! – воскликнул оберст-лейтенант, видя, что вокруг этих двух придурков начинают собираться другие солдаты. – Кто разрешил?! Ка-а-ак сбежал?! – наконец дошло до него.

Он круто развернулся и скорым шагом направился к двери. Ударом ноги резко распахнул её и вышел в сенцы. Хлобыстнувшись о стену, дверь с грохотом закрылась за его спиной. Выйдя на веранду, Ральф Вагнер с бардовым от гнева лицом, оглядел двор с бегущими со всех сторон солдатами к овину. Грузно сойдя по жалобно скрипевшим под ногами ступенькам, размашисто зашагал к собравшейся группе солдат. При его приближении все притихли, выжидательно глядя на разъярённое лицо командира полка.

– Герр оберст-лейтенант, – бросился навстречу рядовой Альфонс Шмидт, растерянно мигая белёсыми ресницами, поправляя дрожащей рукой на ходу ворот мундира, – пленный пограничник сбежал!

Он часто разевал кривившийся рот, как будто ему не хватало воздуха.

– Мы с рядовым Вебером вошли… А там… – Глаза его округлились, бледные голубые зрачки замерли по центру вылупленных белков. – Пусто… Мы осматривать сарай… Нет его… Мы и решили, что сбежал… Больше ему деться некуда. – Он совсем не по уставу развёл руками, сам удивляясь столь неприятному инциденту. – Герр оберст-лейтенант…

Рядовой хотел ещё что-то сказать, но Ральф Вагнер резким тычком в грудь бесцеремонно оттолкнул его в сторону, сам вошёл внутрь крестьянского овина. В нём стоял устойчивый запах ржаной пыли, которым за годы пропитались сосновые, с потёками янтарной смолы стены. В углу забыто висел на перерубе хилого вида сноп, очевидно, оставшийся от сушки. Прислонённым к стене, торчмя стоял старый, с потрескавшейся кожей изрядно потёртый хомут. О том, что здесь находился пленный советский пограничник, напоминало только расплывчатое пятно крови на потускневших жёлтых былинках сухой соломы.

Мысль о том, что с таким трудом задержанный пограничник вдруг смог легко сбежать, оберст-лейтенанта ввела в форменную ярость. Предателя во вверенном ему полку не могло быть по определению, значит…

– Немедленно доставить ко мне тётку вместе с её щенками! – заорал он; синие жилы на его шее вздулись, того и гляди лопнут, подбородок затрясся от охватившего бешенства. – Schnell, schnell! – яростно вращая белками глаз, закричал он вслед солдатам, побежавшим не медля ни секунды исполнять приказание разъярённого оберст-лейтенанта. – Казню! – неслось им в спины, и было непонятно, к кому относились его слова: то ли к тётке с её выводком, то ли к самим солдатам. Затем господин Вагнер, вжимая голову в плечи так, что на ворот мундира легла бардовая складка упитанной шеи, а на галстук с чёрным железным крестом спереди вывалился мясистый подбородок, всем корпусом обернулся к столпившимся возле него офицерам полка, задыхаясь, контуженно тряся перед собой сжатыми кулаками, выкрикнул: – Догна-а-ать! Схва-а-атить! Доста-а-авить! Он не мог далеко уйти! Всю местную шваль согнать на площадь! Буду проводить экзекуцию… Schnell! Schnell!

Вскоре две роты автоматчиков скрылись в лесу, рассредоточившись, начали прочёсывать местность. А ещё через минуту деревня огласилась злобными криками немецких солдат, неистовым плачем женщин, детей… Стариков фашисты гнали прикладами, пинали ногами кованых сапог; в горячем воздухе стоял невыносимый горестный стон нескольких сотен людей, не успевших покинуть свои дома, внезапно застигнутых начавшейся войной.

Из саманного дровяного сарая, крытого ржаной соломой, один из автоматчиков бесцеремонно выволок за кисть руки Серафиму. Она в ужасе цеплялась другой рукой за порог, траву, за стоявшее возле дверей ведро, за всё, что подворачивалось по дороге. Фашист же, не обращая внимания на её мольбу оставить хоть детей в покое, продолжал тянуть женщину за собой. Серафима мотала головой, линялый платок сбился на шею, и растрёпанные, успевшие поседеть за короткое время волосы жиденькими охвостьями метались в воздухе. Второй автоматчик за волосы безжалостно тащил по пыльному двору ревущих в голос девочек. Манька и Полька хватались за его обросшие рыжей шерстью загорелые руки, сучили грязными в цыпках ножками, пытались на них встать, чтобы облегчить невыносимую боль. Но и этот германский солдафон не обращал ни малейшего внимания на детские страдания, искренне веря в коварные и от этого ещё более мерзкие слова Гитлера, что русские – это не люди в общем понимании, а дикие племена варваров, отбросы, которым нет места на земле.

Несколько солдат услужливо бросились на помощь своим приятелям; один до боли вцепился в кисть руки Серафимы, которой она пыталась хоть за что-то ухватиться, пока её волокли через двор. Вместе автоматчики легко справились с женщиной, бегом притянули её и оставили лежать на земле возле ног оберст-лейтенанта. Господин Вагнер незыблемо, как скала, стоял посреди двора, широко расставив ноги, заложив руки за широкую спину, выпятив живот. Левый уголок его губы нервно дёргался, приподнимался, ощеряя влажный оскал белых зубов.

С запозданием в полминуты другие автоматчики доставили девочек, держа их в охапке, будто несли дрова. Манька и Полька брыкались, извивались у них в руках, ревели в две глотки с такой оглушающей силой, что из их опухших и покрасневших глаз слёзы с брызгами летели во все стороны. Брезгливо отворачивая лица от солёных влажных капель, солдаты тем не менее ни разу не сбились с быстрого шага. Дойдя, швырнули насмерть перепуганных сестрёнок на землю, как не бросают даже поленья, когда хозяева приносят их к печи.

Серафима тотчас вскинулась, на коленях подползла к дочерям, обняла их и крепко прижала к груди; женщина бурно дышала, то и дело безостановочно облизывала спёкшиеся губы. Манька и Полька испуганно жались к матери, ища в ней защиты, содрогаясь, громко всхлипывали.

– Я буду тьебя сей момент казнить… – раздельно выговаривая трудные для него русские слова, шевеля под фуражкой лохматыми бровями, раздувая крылья носа, хрипло заговорил Ральф Вагнер, сверля немигающим взглядом эту русскую глупую женщину, которая непонятно для чего, жертвуя собой и своими детьми, вдруг вздумала выпустить из сарая пленного советского пограничника. «Неужели эта дура не понимала печальные последствия своих действий? Или она думала, что я не догадаюсь, кто ему помог сбежать?»

– Не зря же мы сделать этот прекрасный виселица. Труд не должен пропадать. Тем более германских зольдат. Готова ли ты, дура баба, сдохнуть за никчёмный зовьет пограничника? Ну! Говори же… мерзавка. – Он носком сапога несильно, словно боясь испачкать начищенную до блеска обувь о её несвежую кофту, пнул женщину в бок. – Я слушаль внимательно…

Переживала ли Серафима в эту минуту о том, что так опрометчиво поступила, выпустив парня? Неужели её ночной поступок был обыкновенным порывом, бессознательным действием, когда ум ещё не в силах осознать происходящее, и поэтому она сделала то, что сделала? Или её выбор был осмысленным? Но зачем? Красная Армия ведь позорно отступила, оставив население приграничных деревень на растерзание фашистам, предоставив оставшимся в тылу людям выживать самостоятельно. А у неё тем более на руках находилось двое малолетних детей… Но не из-за них ли в том числе пограничник в одиночку сражается с лютым врагом: не отступил, не предал, не перешёл на его сторону.

Решившись на столь отчаянный поступок, Серафима тогда не думала о себе, её вело стремление стать полезной людям, на которых свалилось это несчастье – война. Кто может знать о том, сколько война ещё принесёт горя советскому народу? Русская женщина, сама проводившая на фронт мужа и родного брата, разве она могла поступить по-другому?

Серафима с вызовом вскинула простоволосую голову, ветер трепал её разлохмаченные волосы, глаза горели неистовым огнём.

– Детей только не трогайте, – сказала она окрепшим голосом.

Оберст-лейтенант, не ожидавший от неё столь жертвенного поступка, удивлённо и вместе с тем разочарованно вскинул брови.

– Похвально… – с ехидным выражением сытого лица он слабо, едва касаясь, похлопал в ладоши. – Похвально… – И, глазами указав на неё солдатам, обронил, словно выплюнул: – Повесить.

Двое автоматчиков с готовностью метнулись к Серафиме. Женщина, опережая их, проворно поднялась на ноги, быстро расцеловала девочек в обе щеки, смочив нежную, с лёгким загаром кожу своими слезами. Сердце у неё разрывалось на части; остро чувствуя молочный запах, исходящий от дочерей, ладонями погладила по головкам, опушённым мягкими, выгоревшими на солнце белобрысыми волосёнками. Они были тёплые и пахли почему-то полем и пшеничным хлебом. Затем решительно подтолкнула детей в сторону толпы, которую к этому времени согнали на площадь. Люди стояли с поникшими головами, с опущенными глазами, тупо глядя перед собой в землю, боясь взглянуть на происходящее, нутром чувствуя, что на этом всё не закончится, но не в их силах что-либо изменить.

– Детей уведите! – звонко крикнула в толпу Серафима, и сразу же голос её сорвался на горестный, рвущий душу стон, идущий из самого сердца, как будто с кровью отрывала слова: – Люди добрые! Простите, если кого обидела! Простите, родные!..

Женщину подхватили под руки автоматчики, повели к виселице. Она шла заплетающимися шагами, обвисала в их руках, но находила в себе силы и на какое-то время опять выравнивалась, делала два-три шага и снова обмякала. Неловко вывернув голову, Серафима старалась обернуться назад, чтобы в последний раз увидеть своих деточек. Она запрокидывала лицо, слёзы катились по бледным, как мел, щекам, капали на кофту, и мокрые пятнышки расплывались на груди.

Несмышлёные Манька с Полькой, взявшись за руки, продолжали стоять, глядя расширенными глазами на мать, которую уводили палачи, и никак не могли понять в силу детского возраста, что на самом деле происходит. К ним никто не подходил из-за боязни тоже пострадать. И только когда Серафиму подвели к эшафоту, от людской толпы отделилась маленького роста старуха в чёрной, вылинявшей до белёсого цвета, длинной юбке, в затёртой до дыр вязаной кофтёнке, в сером платке, повязанном под острым подбородком с крупной родинкой, прилепившейся возле сморщенной бесцветной губы.

Согбенная фигура престарелой Федулихи, шаркая в тишине босыми ступнями отечных ног, трудно двигая ими по земле-матушке, мелкими шажками двинулась к девочкам. Подошла. Цепко взяв детские розовые ручонки в свои мозолистые, зачерствелые от ежедневной работы, коричневые, с потрескавшейся грубой кожей ладони, она повела Маньку и Польку с собой, негромко бормотала, уговаривая их:

– Идите, идите, родненькие… не оглядывайтесь. Не нужно… Поживёте у меня… Знаете, какая со мной кошечка хорошенькая проживает? Друзьями будете с нею… А то как же… Жить-то надо как-то… – По её старческому, в глубоких морщинах лицу, словно по руслу высохшей реки, катились мутные слёзы, мочили дрожавший подбородок.

Оберст-лейтенант Ральф Вагнер, раздумчиво пожёвывая влажными губами, с видимым интересом наблюдал за разыгрывавшейся на его глазах занятной картиной, переводя тёмный с ехидцей взгляд то на Серафиму, на шею которой солдат уже надевал петлю из витой хозяйственной верёвки, то на торопливо удалявшуюся с её детьми горбатую старуху, чьи шаги неожиданно стали проворнее.

– Стой, бабка! – неожиданно приказал строгим голосом господин Вагнер. – Вернись! Бистро, бистро… Кому я сказаль!..

Но мудрая старуха сделала вид, будто его не слышит, всё так же продолжая поспешно уходить и уводить за собой девочек, даже, как ему показалось, невзирая на грозный окрик прибавив шаг.

– Nehmt dieser verrückten alten Frau die Kinder weg![2] – крикнул господин Вагнер солдатам, начиная беспричинно озлобляться. – Schnell, schnell!

Те же самые солдаты, которые несколько минут назад принесли девочек, бегом догнали старуху, грубо оттолкнули и насильно вырвали из её рук Маньку с Полькой. Древнего вида Федулиха, топтавшая землю уже девятый десяток лет, пушинкой отлетела далеко в сторону и, не удержавшись на высохших в былинку ногах, растянулась на просёлочной дороге, подняв лёгкое облачко пыли. Серое облако ещё не успело осесть, как настырная старуха, с трудом упираясь левой рукой в землю, немного приподняла своё невесомое тело, вытягивая трясущуюся правую руку, словно стараясь дотянуться до солдат, в голос жалобно запричитала:

– Что ж вы, ироды, делаете? Аль у вас у самих деток нет? Они же ни в чём не виноваты. Это же дети… неразу-у-умные-е… безоби-и-идные-е… Они же, как божии ангелочки… Грех так-то поступать с безвинными отроками… Ох, что же на белом свете делается-а-а… – Старуха стонала и ползла следом за автоматчиками, продолжая тянуть к ним дрожавшую руку с раскоряченными, похожими на корни старого дерева коричневыми пальцами. – Ослобоните дитятков… Не причиняйте им вреда-а-а… Умоляю ва-а-ас… Аль вы нелюди-и-и… окаянные-е-е…

Молодой пехотинец с ранцем за спиной, находившийся в трёх шагах от Федулихи, внезапно сорвался с места, на бегу скинул с плеча винтовку и с ходу ударил старуху прикладом в темечко.

– Halt die Klappe![3] – крикнул он, злобно ощеряясь, выказывая острые резцы, как молодой волчонок, уже успевший попробовать свежей крови.

Всхлипнув, старуха уронила голову, уткнулась заплаканным лицом в мягкую пыль, судорога потянула её маленькое тело, и душа Федулихи, освобождённая от всех земных забот и тягот, воспарила в небо.

– Отмучилась, сердешная, – прошептала стоявшая в толпе её соседка, старуха Жилкина. Дрожа выцветшими, блёклыми губами, промокнула кончиком платка в уголках повлажневших глаз и сурово сжала рот, окинув хмурым взглядом односельчан. – Безобидная была Федулиха. Царствие ей небесное. – Старуха наклонила голову и незаметно перекрестилась.

В толпе послышались приглушённые всхлипы, сморканье, протяжные бабьи вздохи – это были все эмоции, которыми только и могли сейчас выразить своё отношение к происходящему потрясённые увиденным сердобольные женщины. Но даже свалившееся на них огромное горе в виде войны и как последовавший следом за ней невиданный доселе страшный результат бессмысленной и жестокой расправы над советскими людьми они старались выразить как можно тише, чтобы не привлекать к себе внимание фашистов – этих ополоумевших от безнаказанности зверей в человеческом обличье.

Тем временем Маньку и Польку подвели к господину Вагнеру. Тот, поигрывая бровями, морща нос в довольной гримасе, ловко прищемил своими толстыми пальцами уши девочек и потянул вверх. В его потемневших зрачках вспыхнул садистский огонёк.

– Я думаль, это справедливо, если дети быть со свой муттер! – крикнул оберст-лейтенант Ральф Вагнер, обращаясь к настороженно притихшим людям, оглядывая толпу внимательным взглядом. Тень от козырька фуражки закрывала половину круглого лица, и трудно было определить по его глазам истинный смысл сказанных им слов, но то, что в них скрывался какой-то подвох, было несомненным.

Жалобно сморщив личики, девочки заплакали, изо всех сил вытягивая шейки, стараясь опереться кончиками пальцев в землю, чтобы ослабить боль, боясь, чтобы не оторвались уши.

– Плёхой дяденька, – вдруг тоненьким голоском произнесла Полька, сильно скосив глаза, неловко, снизу вверх, взглядывая на пузатого, туго затянутого в кожаные ремни, с пистолетом на боку мужика, неизвестно зачем причинявшего им с сестрёнкой невыносимую боль.

Оберст-лейтенант неожиданно громко рассмеялся, разжал побелевшие в суставах пальцы. Затем поднял голову и подал солдату рукой знак, чтобы к нему подвели Серафиму. Автоматчик, исполнявший обязанности палача, быстро снял с её шеи намыленную петлю и стволом «шмайсера» грубо толкнул женщину в мокрую от пота спину. Холодный пот стремительными ручейками бежал также по вискам, набирался мелким жемчугом в глазных впадинах, ставших за время нахождения Серафимы на эшафоте бездонно глубокими с фиолетовыми кругами, похожими на густые синяки.

Серафима спрыгнула с дощатого помоста, качаясь похудевшим телом, словно её всё время сносило ветром, подбежала к детям и, рухнув на колени, крепко прижала к себе Маньку и Польку, принялась исступлённо их целовать в щёки, в нос, в губы, куда попало… По её бледным, с налётом пепла щекам катились обильные слёзы, не сходила с лица дрожащая улыбка.

– Мам, не плачь, – тихо попросила Манька, двумя руками обвила мать за шею с оставшейся от петли розовой полоской, прижалась к мокрой от слёз щеке. С другой стороны к Серафиме прильнула Полька.

Господин Вагнер, раскачиваясь с носков на пятки, какое-то время глядел на трогательную картину, затем хмыкнул и пальцем поманил Гельмута Гофмана.

– Лейтенант, распорядись, чтобы всю эту семейку бандитов заперли в дровяном сарае, где они проживают. Потом спали его к чёртовой матери! Немедленно исполнить!..

Гельмут Гофман, победоносно прошедший всю Европу, раньше подобных приказов никогда не получал и в первую секунду немного растерялся, но тотчас взял себя в руки, принялся с чрезмерным усердием выполнять. Вскинув голову, как боевой конь, услышав призывный звук военной трубы, он во всю глотку закричал на толпившихся неподалёку солдат, для достоверности бурно размахивая руками. Что он говорил им на своём немецком языке, никто из собравшихся на площади людей не понял, только увидели, как автоматчики тотчас засуетились: плотным кольцом быстро окружили Серафиму с её детьми, скорым шагом повели к сараю. С бесцеремонной наглостью по одному втолкнув семью внутрь, немцы закрыли дверь на деревянную вертушку; но, должно быть, не надеясь на её крепость, для надёжности дополнительно припёрли дверь снаружи дубовым клином.

Спустя минуту, как видно, сердцем почувствовав что-то недоброе, изнутри стала поленом в дверь безостановочно стучать Серафима, громко кричать, взывать к совести фашистов:

– Вы что задумали, ироды? Откройте, я вас умоляю! Люди добрые, выпустите нас! Да как же это так! – В её тревожный, полный скорби голос вплёлся жалобный детский плач.

Догадываясь, что сейчас произойдёт нечто ужасное, не подвластное человеческому уму, толпа разом вздрогнула, волнами прошёл ропот, качнув людей вперёд. Но автоматчики торопливо взяли толпу на прицел, наставили на них своё оружие, и люди спешно подались назад, сминая последние ряды.

В это самое время площадь рысью пересекал рослый солдат, направлявшийся от грузовой машины. Согнувшись на одну сторону под тяжестью двадцатилитровой канистры с бензином, он довольно быстро оказался во дворе. Лейтенант Гельмут Гофман что-то сказал солдату, и тот послушно принялся поливать из канистры стены сарая. В горячем воздухе остро завоняло бензином, который поглотил все прочие запахи, даже душистый аромат дикой мяты, густо доносившийся из леса. Когда бревенчатые стены были щедро облиты спереди и с боков, лейтенант вразвалочку подошёл, не спеша прикурил от зажигалки сигарету, несколько раз глубоко затянулся и лишь после этого вальяжным жестом бросил мерцающую рубиновым огоньком недокуренную сигарету в стену.

Дровяной сарай вспыхнул мгновенно; объятый пламенем, он был похож на огромный костёр, вершина которого, состоявшая из колеблющихся огненных языков, сразу переходила в дегтярно-чёрный дым, клубами поднимавшийся к голубому безоблачному небу, с сияющим на нём ярким солнцем.

Несмотря на предупредительные выстрелы в воздух, народ стал разбегаться с площади по домам.

…Удушливый дым стал быстро заполнять небольшое без окон тёмное помещение дровяного сарая; горела соломенная крыша, сверху падали обугленные пучки спрессованной соломы, снаружи с ужасным треском лопались сосновые, напитанные смолой брёвна, и вскоре жар добрался и до внутреннего пространства. Одежда на Серафиме и на девочках начала с невероятной скоростью нагреваться, лицо и обнажённые части рук и ног остро цеплял жаркий, как в печи, огненный дух, белёсые ресницы у детей и у неё самой, кончики волос и девичьих косичек свёртывались от невыносимого жара. По багровому, мокрому лицу женщины, текли дорожки пота. А серый дым всё продолжал вползать внутрь клубящимся чудовищем, дышать становилось с каждой минутой труднее.

Серафима металась в замкнутом пространстве, как загнанная в западню волчица. Она исступленно кричала; оттого, что не могла ничем помочь своим детям, билась в истерике настолько страшно, что Манька и Полька, глядя на неё расширенными от ужаса глазами, громко плакали, кулачками размазывали слёзы по грязным от копоти щекам. Через некоторое время обессилев, чувствуя, что вот-вот потеряет сознание, Серафима обречённо села на земляной пол, поджав под себя ноги, прижила детей замызганными личиками к своей груди, чтобы они не видели всего этого ужаса. Колеблющиеся языки всепожирающего пламени уже пробирались сквозь стены, кровожадно облизывали изнутри брёвна.

– Родненькие вы мои, – горячечно шептала женщина блёклыми губами, которые безудержно прыгали, не находя себе покоя, – потерпите немного… Скоро всё закончится… И тогда Боженька возьмёт вас в рай… Вы же, как ангелочки, безгрешные…

Шорох посыпавшихся за спиной берёзовых чурок, заставил её обернуться. Дровяная поленница, которая аккуратно была сложена у задней стены, по непонятной причине обвалилась. А ещё через минуту она со страхом увидела, как чурки почему-то стали проваливаться под землю. Серафима быстро зажмурила глаза и замотала головой, разгоняя наваждения. «Никак я схожу с ума, – калёным железом опалила ужасная мысль. – А как же дети?»

– Серафима! Серафима! – донёсся откуда-то из-под земли знакомый глухой голос. – Это я, Васёк… ну, тот, которого ты ночью спасла… Тут дрова какие-то… Помоги…

Стремительно вскочив на ноги, Серафима, ободрённая нечаянной надеждой, принялась лихорадочно расшвыривать поленья по сторонам. Вскоре она увидела нору, откуда в её потное, багровое от жара лицо пахнуло свежим воздухом; ноздри у неё затрепетали, как у лошади, почувствовавшей после дальней, тяжёлой дороги запах родной конюшни. А ещё через секунду из чёрного провала высунулось потное лицо пограничника. Оно было густо перепачкано влажной землей, блестели лишь белки нездоровых глаз и оскаленные зубы.

– Девчонок давай сюда! Быстрей! – сбивающейся скороговоркой зачастил Васёк. – Ну же!.. Поторапливайтесь!

Серафима раненой птицей метнулась к лежащим без сознания детям. Первой на руки взяла Польку, головой вперёд по-быстрому сунула её в сырую нору, затем туда же отправила Маньку, выбралась сама, вдохнула полной грудью.

Сюда огонь ещё не добрался, только изредка залетала сажа, которая чёрными хлопьями летала над сараем. Здесь же нависали, тихо покачиваясь на ветру, листья молодых берёзок и ольхи, за которыми сразу начинался смешанный лес. Там беззаботно куковала кукушка, деловито стучал по стволу дерева дятел, и ещё кричала радостно какая-то невидимая глазу птица: её голос был похож на частый-частый треск, как будто кто-то всё время щёлкал клювом; потом к нему прибавились голоса иволги, поползня и других пернатых. Пролетела стайка желтогрудых синичек, и тотчас исчезла среди зелёной листвы. Затем откуда ни возьмись появилась вертлявая сорока, села на сухой сук и принялась громко стрекотать, оповещая лесных обитателей о затаившихся в кустах людях, и, как видно, не с добрыми намерениями, раз рядом с ними валялись вилы, с прилипшими к острым зубьям сырыми земляными комочками.

– Уходим! – поторопил Васёк, с ненавистью поглядывая на громкоголосую сплетницу-сороку. – Как бы фашисты не спохватились!

Охватив открывшую мутные глаза Польку левой рукой, бережно прижимая её к груди, пограничник со словами: «Пригодятся», поднял с травы вилы, крепко сжал черенок и спешным шагом направился в лесные дебри. Двумя руками прижимая к себе Маньку, Серафима заторопилась следом, отводя от распаренного лица нависавшие низко ветки.

– Я ведь… далеко не уходил, – не оборачиваясь, наспех рассказывал негромко Васёк, время от времени сбиваясь, запинаясь от быстрой ходьбы. – Знал, что немцы… обязательно пошлют за мной погоню… Вот я и затаился… неподалёку… Кто ж догадается, что я не кинулся сразу в бега, а находился совсем… совсем рядом. Обхитрил их… Я видел, как вас хотели… э-э… смерти предать. А уж когда я понял, что вас с детьми хотят… фашисты… живьём сжечь… так сразу и стал рыть подкоп… Не знаю, почему, но решил, что они… они для этого используют дровяной сарай. Наверное, оттого, что овин… ещё крепок и им может пригодиться… Самое главное нам сейчас… не нарваться на автоматчиков, которые ушли… меня искать… ловить.

– Тут, в полутора километрах, имеется одна ложбинка, – подала за спиной голос Серафима, слушавшая его рассказ вполуха и тоже с тревогой прислушивающаяся к лесным звукам. – Она такая глубокая, прям как расщелина… Да и заросла непроходимо… Там и ежевика, и волчьи ягоды, и шиповник… чего там только нет… В той ложбинке легко спрятаться…

– У вас есть куда пойти? – внезапно спросил Васёк, беспокоясь за их дальнейшую судьбу, и остановился, повернувшись к ней вполоборота. – Может быть, какие-нибудь родственники… или знакомые имеются у вас?

– Тётушка родная проживает в двадцати пяти километрах отсюда, в деревушке Лупиловка. У неё и побуду. А там, может статься, и Красная Армия вернётся…

Васёк не стал разочаровывать женщину, что немецкие войска находятся уже под Москвой, промолчал, лишь, бледнея, проскрежетал зубами от собственного бессилия.

– Поаккуратнее идите, – напутствовал он. – Поосмотрительнее… как бы чего не случилось.

– А ты разве не с нами? – вскинула брови Серафима. – Там места всем хватит…

– Не могу, – отрицательно качнул головой Васёк. – У меня здесь ещё дел невпроворот.

Потянуло сыростью, как бывает всегда перед дождём. Набежавший ветер качнул вершины деревьев. Пока добрались до ложбинки, стал накрапывать мелкий дождь.