В предрассветной сумеречной глухой тишине, когда особенно сладок заревой сон, когда даже ранние пташки ещё спят в своих тёплых гнёздах, Васёк по-хозяйски повесил на себя два увесистых ранца с запасными магазинами, закинул за спину автомат и, взвалив на плечо тяжёлый пулемёт, отправился претворять в жизнь задуманное им накануне. Чтобы возникшее внутри волнение не завладело им полностью, парень грыз по дороге засохшую галету, случайно обнаруженную им в уголке сухарной сумки.
Когда до деревни осталось не больше километра, пограничник стал вести себя более осмотрительно. А уже на подходе к дому, где квартировал оберст-лейтенант Ральф Вагнер, Васёк с особой тщательностью контролировал каждый свой шаг. С величайшей предосторожностью приблизившись незамеченным к ольшанику, он тихо забрался в самую его непролазную гущу, установил на сошки пулемёт, оставил около него два цинка с патронными лентами.
Выбравшись назад, пограничник крадучись, аккуратно ступая на носки сапог, двинулся к заднему окну. Очерченный наличниками четырёхугольник тускло светился, освещаемый изнутри колеблющимся жёлто-розовым огоньком лампы с подвёрнутым фитилём. С затаённым дыханием Васёк приблизился вплотную. Прищурив один глаз, осторожно заглянул в узкую щёлочку между задвинутыми цветными занавесками.
Господин Вагнер в кальсонах и ночной сорочке лежал на широкой двуспальной кровати с широко разбросанными ногами. Его круглые пятки молочно желтели, отсвечивая по-женски светлой кожей. Правая рука, откинутая в сторону, свисала с кровати. Спать на мягкой, взбитой перине, по всему видно, было очень приятно, оберст-лейтенант громко храпел, выдувая мясистыми губами слюнявые пузыри. Четыре металлических хромированных шара, украшавшие изголовье и спинку в ногах, матово блестели, отражая розовые огоньки.
Васёк осторожно попробовал открыть створки, но они были предусмотрительно заперты изнутри на шпингалет. Тогда он вынул из-за голенища гранату, выдернул чеку и прицельно бросил её в верхний широкий глазок окна, а сам метнулся за угол, прижался к стене.
Оберст-лейтенант проснулся от звука разбитого стекла, внезапно ворвавшегося в его сон, в котором они на пару с какой-то миловидной барышней прогуливались по Парижу. Он испуганно вскочил, сел на кровати, свесил ноги, в недоумении озираясь по сторонам. В этот момент и прозвучал взрыв: огонь плеснул ярким пламенем вверх, колыхнул спёртый воздух горницы; от множества попавших осколков сорвалась с крючка лампа, упала на пол, и тотчас загорелся разлитый по дорожкам керосин. Несколько осколков, стремительно прошуршав в воздухе, глубоко вошли чуть ниже сосков в пухлую грудь господина Вагнера, в мягкий, выпуклый живот… Белая сорочка моментально напиталась кровью, вытекающей из тела пульсирующими ручейками. Ральф Вагнер, выкатив в предсмертном ужасе глаза, смотрел на пламя, охватившее, как ему померещилось уже всю горницу. В горячке он ещё не успел почувствовать ту обширную шоковую боль, которая лишает человека сознания, а в большинстве случаев и самой жизни, только ощутил острые уколы, распространившиеся по всему его полному торсу, как будто в его кожу воткнули швейные иголки. Он ещё находился в сознании, когда грузно и мешковато свалился с кровати и пополз к двери…
Стоявшие у крыльца автоматчики непроизвольно пригнулись, услышав взрыв внутри дома. Стёкла со звоном вылетели из окон. Переглянувшись, немцы метнулись в дом. В горнице горели половики, огненные языки подбирались к занавескам. По стенам метались оранжево-жёлтые блики. В свете колеблющегося пламени солдаты увидели ползущего к двери оберст-лейтенанта, за ним стелился кровавый след. Сорочка на офицере горела от попавших на неё брызг керосина. Один из автоматчиков быстро схватил с кровати тонкое шерстяное одеяло, накрыл господина Вагнера, перекрывая огню доступ кислорода. Второй, запнувшись о перевёрнутой вверх ножками стол, кинулся к занавескам, торопливо сорвал их и, бросив под ноги, затоптал не успевший разгореться огонь. Затем, круто развернувшись на каблуках, поспешно поднял за край горевшие дорожки и поволок к выходу. Они тянулись за ним извивающимися огненными змеями. Оставив дорожки догорать во дворе, солдат бегом вернулся; вдвоём они подхватили оберст-лейтенанта Ральфа Вагнера под руки и скорым шагом поволокли его тяжёлую тушу на улицу. Босые обожжённые ноги офицера безвольно волочились по полу…
Васёк осторожно выглянул из-за угла. Дождавшись, когда автоматчики скроются в доме, с разбега запрыгнул на перила ограждения крыльца, уцепился за козырёк и, подтянувшись, ловко забрался на крышу. Фашистский флаг с ненавистной ему свастикой он сковырнул ударом сапога, а на его место водрузил свой – алый стяг Страны Советов. В этот момент с востока подул свежий ветер, как будто он специально ждал подходящего случая, чтобы наглядно продемонстрировать своё предпочтение одной из противоборствующих сторон, флаг заколыхался ободряюще и обнадеживающе. Пограничник хотел было уже слезать, но в этот момент услышал торопливые, шаркающие шаги внизу и через секунду на пороге появились автоматчики, на плечах которых тяжело обвисал раненый оберст-лейтенант Ральф Вагнер.
– Живучий гад, – непроизвольно вырвалось у парня, он поспешно передёрнул затвор, сверху громко крикнул: – Хенде хох!
Замешкавшись, немцы обернулись не сразу, лишь, когда Васёк заорал: «Хальт!», они испуганно оглянулись через плечо. В рыжих сполохах догоравших дорожек Васёк с небывалым чувством удовлетворения разглядел на их сытых лицах одновременно замешательство и удивление, когда солдаты увидели стоявшего на крыше советского пограничника. Крайне тревожное состояние автоматчиков передалось и оберст-лейтенанту, он вдруг, найдя в себе силы, оттолкнул солдат и резко повернулся, вскинув голову. В его страдающих от боли глазах плеснул животный ужас, а через секунду мерцающие в свете убывающего огня глаза его как-то быстро потухли, в них разом уместились и обречённость, и равнодушие, и тупое безразличие к своей судьбе. Оберст-лейтенант Ральф Вагнер знал, что пощады ему не будет.
– Смерть немецким оккупантам! – быстро крикнул Васёк, заметив, что солдаты, выйдя наконец из оцепенения, собрались в него стрелять от живота, не целясь. И, опережая их действия, первым открыл огонь. – Это вам за моих товарищей…
Расстреляв почти в упор самого командира полка и двух его подчинённых, Васёк, громыхая сапогами по железу, пробежал, клонясь вперёд, цепляясь за ребристые стыки, поперёк островерхой крыши, перебрался через конёк, спрыгнул позади дома на землю. Непонятно для чего пригнувшись в темноте, почти касаясь руками низкорослой травы, юркнул в густой ольшаник.
Лёжа за немецким пулемётом MG-34, пограничник с презрительной насмешкой наблюдал за поднявшимся в деревне невероятным переполохом. Суматоха, граничащая с паникой, была такая, будто расположение пехотного полка в тылу атаковали по меньшей мере две роты советских солдат. Люди со всех сторон бежали к дому, проехали, подпрыгивая на ухабах, два одиночных мотоцикла с водителями в очках. В разных концах деревни раздавались заполошные крики, отрывистые команды офицеров, время от времени слышались выстрелы. Приехала легковая машина-внедорожник с прожектором, стала посреди площади, и его узкий мощный сноп света тотчас прорезал длинным ровным лучом сгущавшуюся предрассветную мглу, ярким пятном высвечивая хаты, дорогу, кромку леса…
– Ишь ты, как загоношились, – прошептал Васёк, пристраивая к плечу прохладный приклад пулемёта, терпеливо выжидая, когда соберётся побольше немецких солдат. – Сегодня я устрою вам настоящий ад на земле… – зловеще пообещал он, вдруг вспомнив своих погибших товарищей. От горьких воспоминаний в левом боку больно сжало сердце, громко заколотилось, в сдавленные виски упруго ударила кровь. – А ведь все они были мне как братья…
Пограничник сощурил глаза, разглядывая метущиеся серые тени перед домом, на площади. В какой-то момент он услышал взволнованный голос, который в грубой форме что-то кричал, и сейчас же луч прожектора, отвернув от леса, осветил группу офицеров, собравшихся у крыльца. Они, очевидно, обнаружили трупы своих солдат. Смерть рядовых незначительных персон по большому счёту их нисколько не беспокоила, судя по тому, что они склонились над одним трупом, заметно возвышавшимся среди редких былинок вытоптанной травы небольшим светлым бугорком.
Через минуту высокий офицер, в котором Васёк угадал по обличью лейтенанта Гельмута Гофмана, оглушительно громко закричал, бурно жестикулируя. Момент для атаки был самый подходящий, и пограничник, ощущая каждой клеткой своего тщедушного тела подходивший кураж, когда реальность вдруг начинает переплетаться с воображаемой картиной, где уже не поймёшь, что происходит по-настоящему, а что – только в твоей голове, с видимым облегчением нажал на гашетку.
– Вот вы и попались, которые кусались! – торжествующе выкрикнул Васёк, прицельно расстреливая столпившихся вокруг мёртвого тела оберст-лейтенанта людей. – Что, не нравится?!
Несколько человек из числа младших офицеров, насквозь прошитые пулями, как стояли, так и рухнули на землю, будто скошенные косой, как упругие стебли полынь-травы. А вот сам лейтенант, к большому разочарованию Гвоздева, не пострадал: при первых же звуках выстрела он стремительно упал на руки, ловко извернулся на земле и, лихорадочным движением вытянув из кобуры «вальтер», принялся наугад стрелять по кустам. Безобразно исказив рот с посиневшими губами, щеря зубы, он беспрестанно кричал, как оглашённый: «Фойер! Фойер!»
– Будет вам «фойер», – цедил сквозь стиснутые зубы Васёк, плотно прижимая к щеке потный приклад подрагивающего, словно в судорогах, пулемёта.
Немцы мгновенно рассыпались по двору, по площади, залегли и спрятались за домами и сараями, поднялась невообразимая пальба. Кто-то из слабонервных солдат наугад метнул в лес гранату. Во влажном от росы воздухе запахло жжёным порохом, гарью. Срезанные пулями мелкие ветки сыпались на голову пограничнику, со щемящим свистом пролетали мимо, с коротким чмоканьем впивались в стволы деревьев за спиной. Вокруг, словно рои диких пчёл, с жужжанием и свистом летали пули.
Израсходовав одну ленту, Васёк, то и дело поглядывая из кустов на немцев, принялся с лихорадочной поспешностью вставлять второю. Фашисты, очевидно, решили, что у него закончились патроны, вскочили и извилистой цепью, на ходу стреляя, побежали к лесу. Гвоздев схватил автомат и дал по ним очередь. Пока немцы, уже лёжа, продолжали стрелять, он быстро перезарядил пулемёт. Лишь только немцы вновь поднялись в атаку, пограничник длинной очередью уложил насмерть несколько человек, остальные упали на землю и, пятясь задом, как речные раки, поползли назад.
Внезапно снова вспыхнул прожектор, пятно невыносимо яркого света медленно поползло по лесной кромке, освещая деревья, как при дневном солнечном свете. Васёк затаился, прижавшись подбородком к траве, одними глазами вглядываясь из-под зелёной фуражки в пространство перед собой. Ослеплённый сияющим белым до синевы светом, он не видел, как солдаты поднялись и, низко пригибаясь, бежали в его сторону. Жмуря глаза, глядя сквозь частую сетку по-девичьи загнутых ресниц, пограничник долго целился в расплывающееся перед его глазами пятно. Через минуту пулемёт коротко дёрнулся в его руках, и свет погас. Но светлое пятно какое-то время всё ещё держалось в его выцветших зрачках, а когда глаза снова привыкли к темноте, он, к вящей своей досаде, увидел в каких-нибудь нескольких шагах от себя немецких солдат, молча приближавшихся к его огневой позиции. Васёк схватил автомат, поднялся во весь рост и от живота, поводя стволом, послал в них такую длиннющую очередь, что рожок быстро опустел. Но и результат такого расточительного огня не был напрасным: все немцы остались лежать в самых живописных позах. Если так можно сказать о мёртвых людях. Впрочем, какие фашисты люди? Обыкновенные звери в человеческом обличье.
Неравный жаркий бой продолжался в течение сорока минут. Пограничнику повезло, что немцы не могли точно определить место его засады, в противном же случае парня хватило бы ненадолго. Но разгоряченный сражением Васёк пропустил момент, когда можно было скрытно, беспрепятственно покинуть удобную позицию, уйти без вреда для своего здоровья, а может статься, что где-то глубоко в подсознании он и не собирался этого делать, решившись сражаться до конца. Потому как устал скрываться от кровожадных завоевателей на родной земле.
Первый же луч солнца, пробившийся сквозь низкие, вытянутые длинной цепью перистые облака с розово-пурпурным красивым подбоем, упал на колышущийся на вешнем ветру флаг, отчего он неожиданно вспыхнул блестящим золотым кумачом. Немцы, на глазах которых произошло это едва ли не Божественное явление, на какое-то время растерянно воззрились на советский красный флаг, который неведомо каким чудом очутился на том месте, где ещё недавно развевался флаг Великой Германии с чёрной свастикой в белом круге.
Васёк не понял, что заорал, брызгая слюной, лежавший на земле лейтенант Гельмут Гофман, а затем взмахнул рукой с пистолетом. Но когда двое солдат поднялись и, низко пригибаясь, на согнутых в коленях ногах, побежали, по-заячьи петляя к сараю, где стояла прислонённая к стене деревянная лестница, он без труда догадался о сказанных им словах. Автоматчики схватили лестницу и всё так же, не разгибая своих скрюченных, словно в унизительном поклоне, спин, рысью припустили к крыльцу.
Не дожидаясь, когда они установят лестницу и полезут на крышу, чтобы скинуть красный флаг, – чего комсомолец Гвоздев не мог допустить в силу воспитания, с малых лет привившего ему любовь и уважение к советским символам, – Васёк прицелился из пулемёта и одним коротким выстрелом срезал особо прыткого приземистого солдата. Было похоже на то, что автоматчик на бегу споткнулся и растянулся, уткнувшись носом в землю. Второй солдат, испуганно выронив из рук лестницу, сразу же упал грудью в траву и, извиваясь телом, как крупная ящерица-варан, сильно вжимаясь в спасительную землю, спешно пополз прятаться за дубовую колоду, бесхозно брошенную посреди двора.
Этим выстрелом Васёк и выдал себя. Дальнейшие действия стали происходить с немецкой расчётливой педантичностью: по команде опять-таки лейтенанта Гельмута Гофмана солдаты стали его окружать. Одни вели по нему частый огонь, другие же, прикрываясь стенами домов и сараев, отступили назад, а затем, уже вне досягаемости его выстрелов, скрылись в лесу.
Бой длился ещё минут двадцать, а потом у пограничника закончились патроны, и грозный немецкий пулемёт MG-34 стал обыкновенной бесполезной железкой. Остался лишь последний, да и тот полупустой, магазин в автомате. Васёк решил уходить. Метнув в приближающегося противника две гранаты, он, уже не таясь, метнулся по кустам в сторону угла дома, рассчитывая укрывшись за бревенчатыми стенами добраться до леса, тайными тропами вернуться в волчье своё логово.
Пограничник успел сделать всего лишь нескольких шагов, как три шальные пули, срезав сбоку гибкие ветки, злобными осами впились в его тело: одна из пуль угодила в левое плечо, вторая продырявила живот чуть ниже солнечного сплетения, а третья вошла в бедро, порвала мышцу. Раскалённый комочек свинца в животе ожог его внутренности таким жаром, что Васёк мгновенно выронил «шмайсер», поспешно схватился за живот, с горячительным замешательством переживая, что кишки вылезут наружу. Но кишки остались на месте, только руки густо обагрились пульсирующей из раны кровью. Васёк покачнулся, но устоял, чувствуя опалённым сознанием, что ноги с каждой минутой ослабевают, подгибаются. Он всё больше клонился к земле; попробовал в таком положении продолжить свой путь, но пробитая пулей левая нога, по которой обильно текла кровь, основательно вымочив липнувшее к коже галифе, вдруг подломилась, и Гвоздев опрокинулся на бок. Из-за голенища выскользнул в траву штык-нож. Сквозь смутное сознание Васёк слышал приближающийся шорох веток, приглушённые расстоянием голоса немецких солдат.
Собравшись с силами, пограничник перевернулся на живот, орошая кровью сочные зелёные листья подорожника, бархатистую поверхность широких листьев лопухов, медленно пополз к выходу из кустов. Когда до открытого пространства осталась пара шагов, Васёк, собрав всю волю в кулак, упираясь в землю, с трудом поднялся на ноги. Держась окровавленной рукой за ветки молоденькой ольхи, чтобы не свалиться, качаясь, словно маятник, вправо и влево, вышел из леса.
Неожиданное появление советского пограничника, один вид которого вызвал у немецких солдат лёгкое замешательство, граничащее с невольным уважением, немного отдалило скорую расправу над ним. Вылинявшая до неопределённого цвета военная форма Василия, и без того штопаная-перештопанная, была настолько залита кровью, как будто на него вылили ведро красной краски.
Лейтенант Гельмут Гофман предупреждающе поднял руку, чтобы кто-нибудь из солдат не вздумал стрелять. Он молча наблюдал с торжествующей усмешкой за приближавшимся с мучительной медлительностью пограничником. В какую-то минуту лейтенанта осенило, он громким гортанным голосом, чтобы слышали все солдаты, сказал:
– Вот с кого надо брать пример! Вот как надо самоотверженно сражаться за свою Родину! Если вы будете такими стойкими, как этот советский пограничник, слава Великой Германии поднимется на недосягаемую высоту! И тогда сапог германского солдата победным маршем пройдёт не только по обширным землям Советского Союза, но и ступит на землю Соединённых Штатов Америки, а также на острова Великобритании. Не этого ли всем своим горячим сердцем добивается наш великий фюрер?
– Чего ты лопочешь… гад, – бормотал Васёк, остановившись против офицера. Из уголков рта по подбородку у него бежали тоненькие ручейки крови, влажные зубы были розовыми. Безрассудная, слепящая ненависть обволакивала его сознание. – Молись своему немецкому богу, что у меня закончились патроны… а то тебе бы давно настал каюк. – Гвоздев с усилием приподнял дрожащую руку и коротко черкнул себя по горло ребром ладони. – Чик – и поминай, как звали…
Расставив широко неустойчивые ноги, он медленно нагнулся и пошарил рукой за голенищем. К своему разочарованию, не обнаружив на привычном месте штык-нож, Васёк подобрал возле своих ног увесистый камень, выпрямился. Парня сильно качало из стороны в сторону. Лейтенант Гельмут Гофман ещё что-то долго говорил, но Гвоздев потерял уже ко всему интерес: от потери крови его неумолимо клонило в сон, перед поникшими глазами лопались радужные круги… Ноги подкосились, и он упал навзничь, беспомощно раскинул руки, выронив камень.
Тем временем Гельмут Гофман, возвышаясь над распластанным окровавленным телом пограничника, поскрипывал офицерскими сапогами, слегка покачивался вперёд-назад, явно наслаждаясь своим превосходством, говорил о том, что никто не может противостоять немецкой военной машине, её сокрушительной мощи, сметающей со своего пути любую армию мира. И если бы пограничник своевременно сделал правильный выбор, перешёл на сторону Третьего рейха, сейчас бы жил. Потому как Германия уважает смелых противников. Даже если бы просто сдался в плен, то и в этом случае ему бы ничего не грозило, провёл какое-то время в сытости в концлагере, а потом отправился бы в Россию трудиться на своих новых господ.
Едва ли вообще Гвоздев слышал его голос, потому что в эти последние для него секунды в затуманенном сознании возникла одна-единственная мысль: скоро он встретится со своими товарищами. Наверное, в эту минуту Васёк впервые по-настоящему сильно пожалел о том, что был неверующим, считал, что религия – это обман, опиум для народа, потому что надежда на осуществление этой мысли смогла облегчить его страдания.
– Стреляй, что ль, – устало попросил Васёк, на губах его выступила розовая пена. – Всё равно я ни черта не понимаю… чего ты там лопочешь.
Гельмут Гофман, непривычно для себя горячась, высказался и как-то сразу потерял всякий интерес к пограничнику. Тот хоть и валялся беспомощно у его ног, всё же сохранял мужество и самообладание, глядел на него немигающим ледяным взглядом, в котором, кажется, скопилась ненависть всего мира. Настолько сильно он ненавидел немцев, пришедших на его землю не в качестве желанных гостей, а как завоеватели, в одночасье нарушившие спокойную, счастливую жизнь советских людей.
– Ну! – с выхрипом подтолкнул его к действию Васёк и, опёршись на локти, выгнул тощую свою грудь выпуклой полудугой, подставляя её под пулю. – Стреляй!
Полные алые губы у лейтенанта покривились, он холодно усмехнулся и направил дуло пистолета не в сердце, как того хотел пограничник, а в его покрывшийся испариной лоб, с прилипшем к нему чубчиком, выбивавшимся из-под сдвинутой на затылок зелёной фуражки. Выстрел совпал с тем моментом, когда Васёк потерял сознание…
Он не видел, как лейтенант Гельмут Гофман, всплеснув руками, опрокинулся на спину, мелко-мелко задёргал ногами. За какую-то минуту выскреб каблуками сапог глубокую ямку и затих, глядя изумлёнными потухшими глазами в небо, так до конца и не поняв, что же произошло с такой быстротой… А из леса, который минуту назад казался безлюдным и тихим, вдруг стремительно стали выбегать солдаты в зелёных пограничных фуражках, стреляя на ходу из автоматов, пулемётов, забрасывая фашистов гранатами. Немцы, не ожидавшие встретить глубоко в тылу красноармейцев, дрогнули и в панике побежали…
Васёк очнулся оттого, что ему под нос сунули пропитанную нашатырным спиртом вату. Веки его дрогнули, с медлительной неохотой поползли вверх; глаза распахнулись окончательно, когда он вдруг увидел перед собой миловидное лицо девушки в военной изрядно поношенной, но чистой форме с петлицами младшего сержанта медицинской службы, заботливо склонившейся над ним. Васёк, вдоль и поперёк туго обвязанный бинтами, лежал на самодельных носилках, голова его покоилась на немецком ранце, набитом душистыми лесными травами. Он шевельнулся, пытаясь подняться.
– Лежите, лежите, – сейчас же встрепенулась медсестра. – Вам нельзя шевелиться.
– Вы откуда тут взялись? – тихо спросил дрожащими губами Васёк, скользя взглядом по столпившимся вокруг людям в пограничной форме. – Я уж и не чаял никого встретить… – Он не замечал, как непрошеные слезы катятся по его исхудавшим щекам. – А тут вы…
К нему протиснулся крепкого телосложения военный в звании капитана погранвойск. Его приземистая фигура, обутая в пыльные сапоги, была ловко перетянута кожаными ремнями портупеи, на боку болтался офицерский планшет, на шее висел автомат ППШ. Он присел на корточки.
– Твоя знакомая… Серафима нам подсказала, что в её деревне молодой пограничник сражается в одиночку с фашистами. Мол, приказа не было отступать. Мы вначале даже не могли поверить в её слова… – Суровое в оспинах лицо капитана вдруг посветлело, глубокие морщины вокруг жёстко сжатых губ и на выпуклом лбу разгладились, он положил свою широкую ладонь на кисть парня, легонько сжал её. – Тут такое дело… Мы тоже сражались до конца, пока не поступил приказ отойти от границы и влиться в части регулярной Красной Армии… Только вот… нескладно вышло… в окружение мы попали… Собрались мы… пограничники из разных частей… Вначале хотели прорываться к своим, а потом решили вести партизанскую войну… Такие вот обстоят дела на данное время. Спасибо тебе… сынок, что не посрамил честь погранвойск… – Он разжал свою ладонь, поднялся.
Васёк заволновался, качнул в сторону дома головой, указал глазами.
– Там… на крыльце, флаг с нашей погранзаставы…
– Винокуров, – окликнул кого-то капитан и улыбнулся, блеснув неровной подковкой прокуренных влажных зубов. Потом, не оборачиваясь, протянул руку себе за спину, что-то взял у красноармейца и положил на грудь пограничника прямоугольной формы алый предмет. – Ещё раз спасибо тебе… Василий.
Васёк благодарно взглянул на капитана, потом крепко-накрепко прижал к простреленной груди сложенный вчетверо закопчённый, продырявленный осколками и пулями в нескольких местах флаг, дрогнувшим голосом негромко сказал:
– Служу Советскому Союзу… Граница на замке… – И чуть помолчав, добавил: – А ключ в кармане…
Застенчивая радость тронула его зарумянившееся лицо, глаза оживлённо блеснули. Он улыбнулся тихой, умиротворённой улыбкой, и впервые с 22 июня с безмятежным спокойствием устало прикрыл глаза, отдаваясь во власть неодолимого сна, понимая, что находится среди своих.
В мае 1945 года старший лейтенант контрразведки СМЕРШ Василий Гвоздев случайно обнаружил в Берлине, на бульваре Унтер-ден-Линден своего старого знакомого – Христиана Хольмстона. Тот сидел на скамейке под цветущими липами вместе со своей женой и сыном лет десяти. В правой руке, покоившейся на коленях, бывший унтер-офицер держал «парабеллум», из которого он пару часов назад вначале застрелил Жюли, потом Эмиля, а затем выстрелил себе в рот. Настолько сильный страх перед Красной Армией, очевидно, в нём жил, что бывший подданный Российской империи господин Хольмстон не стал дожидаться, когда его повесят за измену и решил собственноручно покончить разом со всем своим семейством. К тому же надежда на то, что он вернёт свои поместья в России, растаяла, как прошлогодний снег, вместе с ампутированной ногой.
Когда Василий рассказал своему товарищу, молдаванину лейтенанту Петро Загребе, с которым они проходили мимо, откуда он знает немца, тот думал недолго, со злостью ответив:
– Предатели и смертью не покроют свою вину…
А по земле шла опьяняющая радостью свободы и мира победная весна, настал цветущий и поющий яркий май, который все так долго ждали.