Пограничник, рядовой Василий Гвоздев, ничуть не сомневался, что после того как он нанёс существенный урон Третьему рейху, за ним начнётся настоящая охота. А тут ещё он заметил одну немаловажную странность: настоящий пограничный столб уже несколько дней валялся на вершине пологого холма бесхозным, чего раньше с ним никогда не было. Отсюда вывод напросился сам собой: или немцы заминировали местность вокруг столба, или где-то поблизости сидит в засаде снайпер, терпеливо дожидается, когда советский пограничник явится восстанавливать поруганную честь страны. Чтобы не угодить в засаду и не подорваться на противопехотной мине, Васёк с того дня стал вкапывать самодельные столбы на своём участке границы в разных местах. Брёвен на пепелище было в избытке, как и жжёного угля. Выводя крупными буквами надпись «СССР», которую легко можно было разглядеть издалека и без бинокля, Васёк всякий раз радовался, как мальчишка, мысленно представляя реакцию гитлеровцев, взбешенных этим обстоятельством.

Пришедшая внезапно мысль о снайпере побудила парня теперь и по глухим лесным дебрям передвигаться с чрезмерной осторожностью, внимательно отмечать на своём пути любую мелочь, чтобы не доставить фашистам радость быть убитым. А пока он живой, немецкие солдаты не смогут чувствовать себя спокойно.

Гвоздев научился ходить, как следопыт, выслеживающий чуткого зверя: под его шагами ни одна сухая ветка не хрустнет, ни один цветок не будет раздавлен подошвой тяжёлого сапога, ни одна былинка не сломается, и без нужды не будет примята даже трава. Васёк всегда найдёт другой путь, чтобы обойти опасное место, где его может выдать самая, казалось бы, незначительная деталь: будь то едва заметный отпечаток грязного каблука на камне или неосторожно задетый плечом куст шиповника, с оставшейся на шипах зелёной ниткой от гимнастёрки. Сменил он и своё лежбище, находившееся в волчьем логове; стал по-прежнему ночевать по всему обширному лесному пространству, выискивая самые укромные места. Предупредительность чувствовалась во всём. Но даже столь осмотрительное поведение единственного оставшегося в живых пограничника, рядового Гвоздева с 12-й заставы, не помогло ему…

В рассветной полутьме Васёк крадущимся шагом направлялся по знакомой тропинке в сторону границы. Этой тайной и оттого безопасной тропой он пользовался в исключительных случаях, когда надо было скрытно доставить на свой участок границы пограничный столб. Сегодня как раз такой случай и был: он нёс на плече очередной изготовленный им из подручных материалов столб; прежний, который Васёк вкопал неделю назад, фашисты сожгли, облив бензином. В это время сам он находился неподалёку, прячась в кустах малины. Из своего укрытия парень видел, как горел столб, полыхал настолько ярко, будто это был настоящий факел. Наблюдать за этим действом было невыносимо, Васёк в ярости скрипел зубами, и мотал головой, чтобы унять внутреннюю боль. Потом выбрался из малинника и пошёл неустойчиво, покачиваясь, безвольно уронив руки; ноги заплетались, как у пьяного, и столько муки было в его лице, что он и сам это чувствовал, будто смотрел на себя со стороны.

Вспомнив тот злополучный день, Гвоздев снова заскрипел зубами, непреходящей болью отозвалось в тщедушной груди, стенала душа. «Ничего, – со зловещей многозначительностью подумал парень, осторожно пробираясь между лопушистыми листьями давно отцветших ландышей, низко гнувшихся под весом зелёных размером с крупные горошины ядовитых плодов, – будет и на нашей улице праздник. Посмотрим, как вы тогда запоёте».

Миновав поляну с ландышами, находившуюся во влажной, спрятанной от солнечного света низине под густыми сводами приземистых вековых дубов, Васёк вступил в обширные владения сочного, отягощённого обильной росой лесного душистого разнотравья. В этом месте водились гадюки, и пограничнику всё время приходилось смотреть себе под ноги. На нём хоть и были крепкие кирзовые сапоги, это, однако, уверенности не придавало: случайный укус в незащищённое место чуть выше коленей – и поминай как звали… «Васей его звали», – хмыкнул Гвоздев и сокрушённо мотнул головой от своих невесёлых мыслей.

Голенища блестевших, словно лакированных, сапог хлестала высокая трава, галифе намокли и прилипали к ногам. Стали просыпаться ранние пташки; ещё негромко, как будто пробуя, подавали слабые, неуверенные голоса. А уже вскоре угрюмый до этого лес оживился, наполнился щебетанием и весёлым пеньем. Перелетая с одного дерева на другое, птицы сыпали вниз прохладную росу.

Ёжась от проникающих за ворот капель, Васёк переложил на левое плечо увесистый столб, прибавил шаг, чтобы быстрее миновать гадючье место. Внезапно его острый взгляд заметил, как возле ноги дрогнули метёлки травы, и он тотчас отпрянул в сторону. В эту секунду и прозвучал выстрел. Он был короткий, хлёсткий, как удар кнута. Парень даже сразу не понял, что произошло, лишь почувствовал болезненный укол сбоку в основание шеи, словно его ужалила свалившаяся с ветки змея. Уронив столб, пограничник упал плашмя в мокрую от обильной росы траву, неловко вывернув голову, плотно прижавшись небритой щекой к влажной земле. Немигающий взгляд его страшно застыл, упёршись тёмным зрачком в качающуюся у него перед лицом зелёную былинку вейника…

Сидевший в засаде на высокой сосне, расположенной в противоположном краю луговины, по кромке которой возле самого леса осторожно передвигался Гвоздев, немецкий снайпер спешно перезарядил винтовку, снова навёл оптический прицел на лежавшего неподвижно пограничника. Видя, что тот не шевелится, а воротник гимнастёрки быстро напитывается хлеставшей из пулевого отверстия на шее кровью, фашист не стал тратить очередной патрон на мертвяка. С довольной ухмылкой ещё минуту наблюдал за ним, потом закинул винтовку за спину и по стволу, осыпая на землю коричневую, похожую на кожуру от лука, сосновую кору ловко спустился вниз.

Немец был невысокого роста, плотно сбитый, с сильно выдающимся вперёд подбородком, отчего его покрытое тёмной мазью лицо, выглядело довольно воинственно. Одетый в пятнистый маскировочный костюм, он, даже когда переходил луговину, оставался незаметным на фоне деревьев, испятнанных в промежутках светлыми и серыми тонами.

Привычно оглядевшись по сторонам, снайпер заторопился к убитому им пограничнику. Темнота поредела. Ещё издали немец разглядел на переломанной, с зазубренными краями доске крупную надпись углём: «СССР». Он шёл и с раздражением думал о том, насколько же советская пропаганда овладела душами русских солдат, каким образом за короткое время большевики-евреи сумели своему народу засрать мозги, если они вместо того, чтобы сдаться в плен и остаться в живых, в одиночку продолжают сражаться с великой Германией, которую победить в принципе невозможно. «Недочеловеки… рабы… варвары», – пришёл он к окончательному ответу на свои неожиданно возникшие вопросы, которые, впрочем, и задавать-то себе не следовало из-за их никчёмности. И криво ухмыльнулся, увидев свалившуюся с листа дикого тёрна крошечную личинку, извивающуюся прозрачным тельцем на серой коже щеки мёртвого советского солдата.

– А теперь тебя сожрут черви… – с отвращением сказал снайпер, как будто труп пограничника мог его слышать, и небрежно пнул его носком сапога, переворачивая на спину. То, что произошло с удивительной быстротой дальше, австрийскому немцу, гордившемуся тем, что он является соотечественником самого фюрера, считавшему себя истинным арийцем, (впрочем, как и все немцы), и в самом ужасном сне не могло присниться.

Васёк неожиданно схватил двумя руками снайпера за ноги, рывком повалил его на спину. Потом пружиной взметнулся вверх и всем туловищем навалился на немца, схватил его левой рукой за горло, а правой нащупывал за голенищем штык-нож. Растерявшийся в первые секунды от стремительного наскока снайпер принялся отчаянно брыкаться, стараясь оторвать руку, сжимавшую шею всё туже и туже.

Чувствуя, как пульсирует под кожей тонкая жилка, глядя в расширенные от ужаса глаза снайпера, слыша его хриплое, тяжёлое дыхание, Васёк с замахом сильно вонзил в грудь штык-нож едва ли не по самую рукоятку. Обуреваемый яростью, что этот гад мог его убить, он бил и бил фашиста ножом и прекратил только тогда, когда у немца изо рта вывалился синий язык, он судорожно дёрнул ещё несколько раз ногами и затих. Перепачканный своей и чужой кровью пограничник, жадно хватая разинутым ртом воздух, тяжело поднялся. Руки и ноги у него ходили ходуном. Неустойчиво держась от пережитого на ногах, подошёл к столбу. На поверхности была отчётливо заметна метка от пули, оторвавшей щепку. Оттого, видно, пуля и не убила его насмерть, не попала в голову, куда целился снайпер, а, срикошетив, прошла навылет, не задев жизненно важные органы на шее. Васёк бережно поднял столб на руки и, как младенца, унёс в глубь терновых кустов, спрятал, завалив сухими ветками.

Вернувшись к трупу, снял с него снайперскую винтовку, закинул себе за спину. Присев на корточки, обыскал у немца карманы. Ненужных вещей при нём не было, только всё самое необходимое для того, чтобы долгое время находиться в засаде. Даже излишка галет не обнаружил, зато много было патронов. В нагрудном кармане мундира Васёк разыскал кожаное портмоне, в котором вместе с немецкими марками находились две цветные фотографии. На одной была запечатлена маленькая белокурая девочка, радостно улыбавшаяся в камеру, на другой – эта же девочка, но со взрослыми людьми. В молодом мужчине в белой рубахе, с белобрысым тугим чубом, аккуратно зачёсанным на бок, Гвоздев угадал зарезанного им снайпера; красивая же молодая женщина с длинными, ниспадавшими на плечи волнистыми волосами, по всему видно, была его женой. А оба они, очевидно, являлись родителями жизнерадостно улыбающейся девочки.

– Заказывайте помин по своему… – Васёк хотел было сказать «кормильцу», но, запнувшись, быстро поправился: – Завоевателю. Обманул вас Гитлер, а вы и рады. А по виду и не скажешь, что вы… дурные.

Он положил фотографию на залитую кровью грудь фашиста, вздохнул как-то нерадостно, поднялся с корточек; зажав кровоточившую рану на шее, которая при любом движении головы давала о себе знать острой болью, пьяно покачиваясь, пошёл обратно, к каменной скале, где у него в тайнике хранилась медицинская аптечка. Испачканная в крови ладонь, подсыхая, липла к коже и, когда Васёк на неё время от времени глядел, отнимая от раны, была похожа на гусиную красную лапку. «Перепонок ещё не хватает», – думал в такие моменты парень, стараясь шутливыми мыслями отвлечь себя от невыносимой боли: идти постоянно со скособоченной на сторону головой было неудобно. Глядя на приметы, определяющие дорогу, он исподлобья косил глазами, как человек с физическими недостатками, мучительно морща бледное, выхолощенное от живых красок, унылое лицо. Хотя и было неудобно передвигаться в столь застылом положении, Гвоздев всё же шаг не убавлял, старался быстрее добраться до тайника.

Каково же было разочарование, когда он внезапно услышал принесённый ветром с той стороны, куда он направлялся, хриплый лай собаки. Пригнувшись, чтобы его вдруг не обнаружили, Васёк на полусогнутых ногах заторопился. Взобравшись на каменную гряду, выглянул из-за валуна и застыл, потрясённый увиденным: около тайного убежища, на которое возлагались огромные надежды, суетились немецкие солдаты с овчарками. Руководил ими его старый знакомый, офицер Гельмут Гофман. Каким образом вездесущему лейтенанту стало известно скрытое от чужих глаз место, не поддавалось человеческому разуму. Хорошо, что ветер дул от них, в лицо пограничнику, иначе собаки давно бы его почуяли.

Стараясь не задеть неосторожным движением мелких камушков, Васёк аккуратно спустился вниз и стремительно побежал вдоль каменной гряды, направляясь к протекавшей в трёх километрах реке, чтобы затерять свои следы в её тихих водах. Добравшись до берега, Гвоздев, не раздеваясь, вошёл в воду; держа над головой автомат и снайперскую винтовку, поплыл на ту сторону.

Широкая в этом месте река, на его несчастье, имела глубокие омуты с ледяной водой. Плыть, огребаясь одной рукой, было и без того физически тяжело, а тут ещё он почувствовал, как его пробитая пулей шея наливается свинцовой тяжестью, с каждым метром никнет к воде и он вот-вот начнёт хватать разинутым ртом пресную воду. Так оно и случилось, когда Васёк оказался на середине. Какое-то время он ещё пытался бороться, чтобы не наглотаться воды, высоко задирал подбородок. Но, глотнув один раз, затем другой, с содроганием понял, что сейчас нахлебается и утонет. Он уже стал уходить с головой под воду, когда решился бросить автомат, чтобы легче было держаться на поверхности. Расстаться же со снайперской винтовкой, которую пограничник впервые держал в своих руках, для него было превыше его сил. Но, даже избавившись и от сапог, в голенища которых набралась вода и которые неумолимо тянули на дно, он облегчения не испытал, продолжая всё так же погружаться с головой. К тому же сковывала движения и напитавшаяся водой мокрая форма.

Васёк пошёл на хитрость: начал набирать в лёгкие побольше воздуха и плыть под водой. Стало чуточку легче. Но во время очередного такого погружения внезапно его захватил водоворот, стремительно закрутил, опалил кожу ледяной водой, словно по нему пробежал электрический ток, сердце сжалось в предчувствии беды. Из последних сил барахтаясь, поднимая над водой серебристые на солнце брызги, он рванулся к берегу. Голова Васька то появлялась над поверхностью, то пропадала. В какой-то момент его босые ноги коснулись осклизлой поверхности затонувшего в этом месте дерева, как видно, зацепившегося раскоряченными сучьями за дно. Да так крепко, что с ним не мог справиться даже водоворот.

Парень упруго оттолкнулся и, насколько ещё хватало сил, быстро-быстро заработал ногами, огребаясь свободной рукой. Изрядно нахлебавшись воды, но так и не бросив винтовку (хотя неоднократно возникали пораженческие мысли), он всё же сумел выгрести на спокойную воду. Возле берега его подхватило слабое течение и вынесло к крутояру. Низко нависавшие над водой ветки ракит закрывали обрывистый берег. Проплывая мимо, Васёк ухватился за одну из гибких веток и случайно заметил за ними глубокую вымоину, оставленную по весне полой водой. Речного песка за это время сюда нанесло достаточно, спуск к воде был пологим. Донельзя обессиленный пограничник на четвереньках выбрался на берег. Заполз в глубь пещеры, свернулся калачиком и замер, безостановочно дрожа телом, зубом на зуб не попадая.

Пришёл в себя Васёк под вечер: сквозь обвислые листья ракит в пещеру скупо точило закатное солнце свои лучи, отражаясь на земляных стенах розовыми пятнами.

Рана горела, будто к ней приложили горячие угли, а его самого бил озноб. Парень перевернулся на спину, задрал низ гимнастёрки, дрожащими руками с трудом оторвал широкую полоску от нательной рубахи. Туго обмотав шею, завязал бант спереди, потом сложил руки на груди, поджав согнутые в коленях ноги, стараясь согреться. Через какое-то время свет снаружи стал расплываться в глазах, словно их застилали слёзы, а затем померк совсем, и Гвоздев провалился в тягостное забытьё. Когда среди ночи очнулся, то увидел между тёмными листьями совсем крошечный треугольный кусочек жёлтой луны, очень похожий на сыр с дырками.

По вискам ручейками сочился пахучий пот, бисеринки липкого пота выступили на опалённом нездоровым румянцем лбу. Васёк расцепил руки, приложил ладонь ко лбу и тотчас почувствовал, как задубевшую кожу обдало жаром. «Заболел, – ворохнулась в затуманенном мозгу страшная по своей значимости мысль. – Никакой из меня теперь боец. Должно быть, пока бежал, распарился… А потом сразу в ледяную воду… Вот и простыл… На покосе мой папаня вот так простыл и Богу душу отдал… Да ещё эта рана…»

Приподнять голову сил не было, и он осторожно просунул между шеей и суглинистым полом горячую ладонь. Нащупав ссохшуюся от кровяной корки бязевую повязку, Васёк неожиданно почувствовал тошноту, глаза сами собой медленно закрылись, и он опять потерял сознание.

Он не помнил, сколько суток находился в беспомощном состоянии, в памяти запечатлелись только отдельные моменты, когда он изредка приходил в себя. Ничего утешительного в них не было. Не поднимая головы и не шевелясь, он усиленно прислушивался к тому, что делается снаружи, и вновь терял сознание. А однажды, очнувшись, поймал себя на том, что в бреду метался и стонал, скрежеща зубами. После этого, как только чувствовал, что теряет сознание, быстро натягивал на лицо широкий подол гимнастёрки и плотно зажимал рот ладонями, чтобы ни один звук не просочился наружу.

Поэтому он не мог знать, что немцы несколько дней его разыскивали с собаками по всему лесу. Овчарки обнаружили капли его крови, довели солдат до берега, и тут следы пропали. Разъярённые неудачей солдаты обшарили весь берег на протяжении десяти километров, но так и не смогли найти ни одной приметы, за которую можно было бы зацепиться и выйти на его утерянный след. И тогда фашисты решили, что обессиленный от потери крови советский пограничник утонул, не справившись с глубокими омутами и водоворотами в реке.

Сутки пролетали с пугающей скоростью: день, ночь, день, ночь… И однажды Васёк, широко распахнув глаза, с облегчением почувствовал, что жар спал, дело наконец-то сдвинулось с мёртвой точки, помаленьку шло к его выздоровлению. Правда, рана давала о себе знать: хоть и не было прежней невыносимой боли, повернуть голову всё так же было сложно. А когда он шею размотал и, закусив нижнюю губу, оторвал присохшую повязку, едва опять не потерял сознание. Нащупав вспухший, толщиной в большой палец болезненный рубец, парень догадался, что дела его не совсем хороши, потому что, скорее всего, рана загноилась. «Ничего, – по старой привычке подумал он, насупив белёсые, выгоревшие на солнце брови. – Раздобуду у фашистов аптечку и перевяжу уже с тампоном, пропитанным стрептоцидом. Главное, что пока живой».

Во рту у Гвоздева всё это время не было ни капли воды, ни малой даже росинки. Его мучила жажда, нестерпимо хотелось пить. Ослабленный физически Васёк стал на четвереньки и, медленно переставляя руки, пополз к реке, поверхность которой матово блестела в пяти шагах под ракитовыми кустами. Опираясь левой ладонью в сырой песок, он хотел было правой зачерпнуть воды, но левая рука вдруг подломилась, и он уткнулся лицом в воду. Пограничник с жадностью делал громкие глотки, не отрывая лица, пил прохладную влагу и никак не мог насытиться.