Дня через два после того, как Васёк пошёл на поправку, он вдруг с поразительной ясностью осознал, что может умереть в любую минуту, отдать Богу душу за здорово живёшь, так и не успев в полной мере отомстить фашистам за гибель своих товарищей. Смятение серой тенью отразилось на его худом лице, стало заметно в каждом его суетливом движении. Подавленный страхом бессмысленной смерти пограничник принял решение переходить к более активным действиям, так сказать, вложить свои скромные пять копеек в общую Победу.

Намереваясь в ближайшие дни посетить разделительную полосу на границе, чтобы, как всегда, установить столб с обозначением принадлежности раскинувшейся за ним земли Советскому государству, Гвоздев колебался недолго и на время отложил свою вылазку. Не хотел он преждевременно накликать на себя беды в виде новых облав, которые ему уже порядком надоели.

– Пускай он полежит в кустах вместе с сапёрной лопаткой до завершения мною одного очень важного дельца, – тихим шёпотом, шелестя сухими, обветренными губами, вслух рассуждал парень, и на его лице дрожала таинственная улыбка. – Я вам испорчу весёлую жизнь… Васёк Гвоздев ещё никогда своих слов на ветер не бросал.

За время долгого пребывания в скрытном убежище под берегом Васёк как-то незаметно для себя научился разговаривать сам с собой. Он сидел на земляном полу, по-турецки поджав ноги, с величайшим любопытством рассматривал немецкую снайперскую винтовку системы Mauser 98k с полуторакратным прицелом ZF41. Выщелкнув из магазина на ладонь патроны, пересчитал. Их осталось всего четыре штуки, один патрон снайпер неудачно потратил на самого Васька.

– Занятная штука, – отвесил губу пограничник, с удовольствием чувствуя в своих руках приятную тяжесть. – Поглядим, какова она будет в деле.

Он резко вскинул винтовку, плотно прижал приклад к плечу; зажмурив левый глаз, прицелился в сидевшего на ветке зимородка, караулившего в воде добычу. Не успел Васёк поймать в перекрестье крошечное тельце, как птица, ярко блеснув опереньем, без всплеска стремительно нырнула в реку, надолго исчезнув в глубине. Вынырнул зимородок уже в другом месте, держа в чёрном клюве серебристо трепыхавшуюся уклейку.

– Ловко, – восхищённо качнул головой Гвоздев. – Мне бы так.

Вернув патроны в магазин, он аккуратно отложил винтовку в сторону. Затем снял задубевшую от крови гимнастёрку, с яростью принялся оттирать побуревшие спереди пятна. Бесцельно провозившись с гимнастёркой где-то с минуту, Васёк пришёл к неутешительному выводу, что дело это безнадёжное: лишь сумел кое-как отодрать особенно густую, пристывшую к зелёному сукну твёрдую корку. Но не это больше всего волновало пограничника, а безвозвратно утерянная фуражка во время его неудачной переправы через реку. Эту потерю он считал едва ли не главным своим несчастьем и переживал до такой степени, что воспоминания о зелёной фуражке причиняли ему невыносимые душевные страдания. Без неё рядовой пограничных войск Васёк Гвоздев внутренне ощущал себя как бы пограничником не настоящим, а обманным.

Вот и сейчас, взглянув на грязные петлицы неопределённого цвета, которые пару месяцев назад выглядели светло-зелёными, и на потускневшую эмблему скрещённых винтовок на фоне мишени, Васёк снова погрустнел. Он со вздохом натянул на себя гимнастёрку, не подпоясавшись ремнём, выбрался наружу. Подтянув галифе к коленкам, ступая босыми ногами по зернистому песку на прохладном мелководье, направился вдоль берега, внимательно всматриваясь в прозрачную речную воду. Вскоре он разглядел в тени нависшей над водой ракиты тёмную извивающуюся спину налима. Васёк замер на месте, дожидаясь, когда эта глупая, не пуганая людьми рыба подплывёт ближе, уткнётся губами в его икры и станет их обслюнявливать. Чего налим нашёл в потных ногах для себя хорошего, было не совсем понятно. Может статься, что его и привлекал острый запах пота.

Последние дни пограничник только и жил за счёт пойманной рыбы, которая на вкус была отвратительно пресной, зато питательной для здоровья. Медленно наклонившись, стараясь, чтобы тень от него не упала на налима, Васёк стремительно погрузил руки в воду, вцепившись мёртвой хваткой у основания головы. Ощущая упругое трепыхание склизкого, словно вымазанного в липкую слизь, рыбьего туловища, Гвоздев поспешно прижал его к груди и едва уловимым, быстрым жестом завернул широкий подол гимнастёрки. Стараясь не выронить, торопливо пошёл к берегу. Тут его взгляд случайно и наткнулся на пограничную фуражку. Её прибило к берегу, где коричневые, опушённые сырыми лишаями торчали влажные корни старой ракиты. Вокруг пограничной фуражки уже успел собраться разный мусор: сосновые иголки, мелкая ряска, кора деревьев, всевозможные упавшие в воду листья, бугрилась, вскипая, жёлтая пена.

– Мать моя женщина! – радостно вскричал Васёк и, выронив налима (было уже не до рыбы), аршинными прыжками побежал к тому месту, с шумом поднимая брызги.

Смеясь и ликуя, он поднял обмякшую от воды свою пограничную фуражку, ценней которой для него сейчас вещи не было на целом свете. Бережно смахнул с зелёной поверхности мусор, сжал, выдавив из неё саму гущу и тотчас нахлобучил на голову, для надёжности заправив ремешок под подбородок.

Вернув таким образом прежнее расположение духа, парень вернулся в пещеру. С его лица всё так же не сходила благостная улыбка. Он лёг на сосновые лапы, которые с недавних пор заменяли ему простыню. Закинув за голову руки, терпеливо снося ноющую боль в шее, стал мысленно разрабатывать предстоящую операцию, которую вечером надумал совершить. Незаметно для себя уснул и безмятежно проспал до самих сумерек – настолько благодатно подействовала на него находка.

– Пора, – подстегнул себя Васёк, нащупал в темноте винтовку и, цепко взяв её за цевьё, проворно поднялся.

На фоне синеющего неба чётко вырисовывались тёмные силуэты деревьев, с левого бока мягко лила жёлтый свет луна, похожая на изъеденный мышами сыр. На ходу поправляя на плече ремень винтовки, Васёк, стараясь не свалиться в реку, пошёл береговой бровкой вдоль реки. Выбравшись на открытое место, он взглянул наверх, где синь сумеречного неба слабо пронзал янтарный свет, низко нависший над лесом лунный диск. С трудом поднявшись на крутояр, пограничник, ориентируясь по звёздам, в весёлом расположении духа зашагал по направлению к затерянной в лесных дебрях деревне под нерусским названием Курдюки.

Шестнадцать километров, которые их разделяли, он прошагал довольно быстро, несмотря на то что приходилось постоянно задерживаться в пути, чтобы вынуть из подошвы грязных босых ног острую сосновую иголку, сухую колючку или крошечный, но тем не менее причиняющий невыносимую боль камешек. Оставив за спиной нехоженую и уж тем более неезженую длинную, как Млечный Путь, лесную дорогу, Васёк наконец добрался до околицы.

Время хоть и стояло полуночное, на улицах чувствовалось небывалое оживление. Ходили толпами и поодиночке немецкие солдаты, с тарахтеньем проезжали мотоциклы, оставляя позади клубы пропахшего вонючим бензином дыма, с большим разрывом между машинами двигались крытые брезентом армейские трёхосные грузовики с автоматчиками, с грузами, санитарные машины с красными крестами в белом круге, проходили тягачи с прицепленными к ним орудиями, даже на бешеной скорости, обгоняя колонны, пролетела, куда-то торопясь, юркая танкетка. Просёлочная дорога клубилась незаметной впотьмах серой пылью, которую можно было определить лишь по мутным разводам двигавшейся пехоты и техники да по душному, набивавшемуся в ноздри пыльному запаху.

По всему видно, немцы готовились к чему-то серьёзному.

Нужный дом пограничник узнал по тяжело обвисшему флагу, прикреплённому над входом, а стоявшие у порога крыльца два автоматчика и пятиместный штабной автомобиль Mercedes-Benz L15000A окончательно утвердили его в своих предположениях.

Васёк отслонил от глаз оптический прицел, через который рассматривал наполненные солдатами и техникой сельские улицы: признаков наличия местных жителей он не заметил. Глядя на колеблющийся огонёк лампы за окном, с досадой подумал о том, что до дома будет не меньше восьмисот метров. С такого расстояния даже опытный снайпер вряд ли сможет точно попасть в цель, что уж говорить про него, впервые взявшего в свои руки снайперскую винтовку.

Пограничник озадаченно почесал потную макушку, надвинув козырёк фуражки на глаза. Что-то надумав, через минуту пополз вперёд, настороженно рыская взглядом по сторонам. Миновал заросли конопли. Острый запах травы отдалённо напоминал затхлый запах давно хранившейся в сундуках одежды, которую колхозники надевали всего лишь несколько раз в году, по большим праздникам, будь они советскими или церковными. Затем пересёк выкошенную кругом небольшую луговину. Жёсткие будылья жнивья кололись и царапали кожу. «Фашисты постарались для своих коней», – на миг мелькнула и тотчас исчезла мысль.

Добравшись с чрезвычайной осторожностью до плетня, один край которого завалился в огород, Гвоздев полежал возле него, прислушиваясь к шуму, потом медленно поднялся и плотно прижался к тёплым, нагретым за день извилистым сухим прутьям красной вербы, слившись с изгородью в одно целое. Пока глазами выискивал удобную позицию, успел наощупь пересчитать зарубки на прикладе, которые все снайперы обязательно делают после каждого уничтоженного ими солдата противника. Их было ровно семьдесят. «Гад, – озлобленно подумал Васёк, удобно располагая ложе винтовки на плетне, чтобы не дрогнула рука и выстрел не оказался напрасным. – Сколько уже наших парней успел положить. Вот сволочь. Но ничего-о, отольются слёзы и вам. Теперь пускай ваше хвалёное немецкое оружие нам послужит… во благо доброго дела».

Зажмурив левый глаз, Гвоздев приник правым глазом к окуляру прицела, и сразу же светлый прямоугольник окна приблизился к нему едва ли не на расстояние вытянутой руки. В слабом керосиновом свете лампы он увидел командира 437-го пехотного полка оберст-лейтенанта Ральфа Вагнера, прохаживающегося в белой майке с заложенными за спину руками по горнице. По всему видно, подполковник только что принял перед сном немного алкоголя, потому что на столе стояла початая бутылка с прозрачной жидкостью, очевидно, со шнапсом. Широкие, мешковатые в бёдрах галифе, державшиеся на коричневых вылинявших подтяжках, заправлены в сапоги; натёртые кремом до блеска голенища сияли даже при тусклом оранжевом свете лампы, висевшей с закопчённым стеклом под потолком на металлическом крюке. Незагорелые рыхлые плечи и бледные лопатки у него густо обросли рыжими волосами, на шее болтался на голубеньком гайтане крестик с распятьем.

«Ишь ты, гад, в Бога верит, а неугодные Богу дела творит», – невольно подумал Васёк, хмуря брови. Не надеясь попасть в голову высокого немецкого чина, неуловимо повёл стволом, старательно целясь в его пухлую грудь.

– Вот и отжил ты своё… падаль фашистская, – одними губами, беззвучно прошептал пограничник и, затаив дыхание, медленно начал давить на курок.

Гвоздев поздно услышал крадущиеся шаги за своей спиной, успел только вполоборота повернуть голову, как внезапно его ударили сзади по затылку. Удивительно, но его спасла влажная пограничная фуражка: приклад, скользнув по зелёному верху, в основном пришёлся по уху, ободрал правую щёку. Васёк покачнулся, но на ногах устоял. Стремительно развернувшись, он с ходу без замаха уже сам ударил прикладом винтовки в тёмный силуэт возникшего перед ним человека. От сильного удара в грудь тот опрокинулся на спину, задрав ноги, обутые в сапоги. Всего лишь на секунду Гвоздев отвлёкся на него, как второй из нападавших с такой силой хлобыстнул его прикладом в лицо, что из глаз брызнули искры. У пограничника хрустнули кости носа, из ноздрей тотчас хлынула кровь; свет в его глазах померк, ноги подкосились, и обмякшее тело безвольным кулем повалилось в траву.

Солдаты принялись зверски избивать советского пограничника окованными сапогами, стараясь причинить ему как можно больше страданий и невыносимой боли. Это были двое снайперов из взвода унтер-ефрейтора Отто Рихтера, Август Беккер, наиболее пострадавший от рук пограничника, и Генрих Шульц.

В то время когда Гвоздев в прицел внимательно разглядывал в оконный проём оберст-лейтенанта Ральфа Вагнера, Август Беккер вышел на улицу помочиться. С улыбкой прислушиваясь к взволнованным голосам приятелей в доме, где располагался их взвод, он, мерцая в темноте наглыми глазами с присущим ему отсутствием совести, специально облил упругой струёй цветущий куст алых, как кровь, пышных роз. Сделав своё дело, Август уже возвращался в дом, застёгивая на ходу ширинку. Он почти дошёл до сенцев, как вдруг увидел блеснувший в лунном неживом свете блик от линзы прицела. Беккер был опытным снайпером и с начала войны уже имел на прикладе и на ложе более трёхсот зарубок, поэтому у него не возникло ни капли сомнения, что он мог ошибиться. Парни из его взвода в эту минуту находилась на месте, и он был полностью уверен, что этим снайпером был только враг. Тут он вспомнил о неуловимом советском пограничнике, которого вот уже больше двух месяцев никак не могут поймать доблестные пехотинцы, к которым он как элита вермахта относился со жгучим презрением.

Загоревшись желанием отличиться перед начальством, тем более что за поимку неуловимого пограничника была обещана награда – орден и отпуск на родину, – Август Беккер быстро сориентировался в сложившейся обстановке. Побоявшись, что в одиночку он не справится со столь отчаянным по характеру пограничником, к тому же, наверное, комсомольцем, он позвал с собой на всякий случай приятеля – Генриха Шульца. Тот тоже слыл в полку опытным снайпером и имел на своём счету пару сотен уничтоженных солдат противника.