До встречи с лётчиком, младшим лейтенантом Юрием Белянчиком, у Василия Гвоздева не было постоянного места дислокации. Он дневал и ночевал, как бездомный цыган, кочуя по всему обширному лесному массиву, каждый раз выбирая для своей лёжки самые укромные места. Спал короткими урывками, научившись за эти дни чутко просыпаться при всяком подозрительном шорохе: будь это самая безобидная легковесная синица, беспечно скакавшая над головой по веткам, или даже неуклюже ползущий в траве на расстоянии нескольких шагов твёрдый, как жёлудь, жук-носорог.

Теперь же, когда при нём находился раненый лётчик, за жизнь которого Васёк нёс полную ответственность, надо было определиться с местом, где можно было на время спрятаться, не опасаясь, что их могут застать врасплох. У Гвоздева давно было на примете заброшенное волчье логово. Обнаружил он его случайно, когда пробирался на рассвете через сырую лощинку, непроходимо заросшую молодой ольхой и орешником. Туда он и доставил лётчика. Особой надежды Васёк, конечно, не питал, что их не смогут обнаружить фашисты, если вдруг надумают устроить на них настоящую охоту. Рисковать лётчиком, оставлять его одного в беспомощном состоянии, он не имел права, поэтому на неопределённый срок перестал совершать даже ночные вылазки.

Васёк натаскал в расширенную нору сосновых лап, толстым слоем устелил прохладную, чуть влажную землю, сверху же бросил огромную охапку травы, нарванную им на поляне. В лесной траве попадалось много ромашек, васильков и розовых колокольчиков; от травы шёл густой духмяный аромат, напоминавший покос в деревне. Парни лежали в покинутой зверем норе, обустроенной теперь по-человечьи, и с наслаждением вдыхали многогранные запахи чуть подвялого разнотравья.

С новым приятелем Ваську стало жить повеселее; было с кем поговорить на родном языке, а то у него уже складывалось впечатление, что это не фашисты, а он находится на вражеской территории. Поэтому свободное время проводили в основном за разговорами. Первым делом Васёк поинтересовался у Юры Белянчика сложившейся на фронте обстановкой, особенно волновал его вопрос о том, когда вернётся Красная Армия. Для него было сильным потрясением неожиданно услышать горькие слова, которые больно резанули его в самое сердце.

– Вася, сейчас конец июля, чуть больше месяца прошло с начала войны. – Было заметно, что говорил это младший лейтенант через силу, как видно, очень ему не хотелось произносить такие страшные слова. – А немецкие войска успели захватить много наших городов. Под их оккупацией оказались Киев, Псков, Кишинёв, Минск, Могилёв, Смоленск, Ельня, Бобруйск, Великие Луки, уже подошли к Ленинграду и теперь продвигаются к Москве. А свой первый массированный налёт на Москву немцы осуществили 22 июля. Такие вот неутешительные дела на фронте. Но товарищ Сталин, выступая по радио, сказал: «Наше дело правое! Враг будет разбит! Победа будет за нами», – в этом месте голос Белянчика возвышенно зазвенел. – Вот как он сказал, и я ему верю, Вася.

Гвоздев слушал его с жадностью, нервно кусая горький, как полынь, стебель ромашки, не замечая его противного вкуса. С минуту он молчал, не находя нужных слов, глядя перед собой затуманенным взглядом в видимую только ему точку, мысленным взором представляя висевшую у них на заставе в Ленинской комнате политическую карту Советского Союза, по которой на восток неумолимо движется чёрная орда, оттесняя Красную Армию. Затем выплюнул изжёванный стебель, с твёрдой уверенностью произнёс:

– Верное слово сказал товарищ Сталин. Победа будет за нами, я в этом ничуть не сомневаюсь. Жидко ходят по-большому фашисты, чтобы нас одолеть. В носе у них не кругло.

Временные неудачи Красной Армии ничего в планах пограничника не изменили, он всё так же намеревался в одиночку противостоять фашистам, защищая до последней капли крови свой участок границы.

Юра улыбнулся простой ребячьей улыбкой.

– Кто бы сомневался…

Васёк порывисто приподнялся на локте; заглядывая в его голубые, как ясное небо, глаза, жарким волнующим говорком зачастил:

– Ничего, Юра, немного поправишься и к своим уйдёшь. По-прежнему станешь бить нашего ворога, ни на минуту не давать ему покоя ни днём, ни ночью. Всё равно мы его силу сломим своей силой… не ноне, так завтра. Будь уверен.

– Отлетался я, Вася, – неожиданно признался младший лейтенант.

Чуть замешкавшись, Васёк неуверенно спросил:

– Почему это?

– А то сам не знаешь, – горько вздохнул Белянчик и, помедлив, усмехнулся: – Одноруких лётчиков не бывает. Я даже пальцами не могу шевельнуть.

– Зря ты так говоришь, – попробовал разубедить Васёк. – Заживёт всё, как на собаке. Ещё повоюешь.

– В пехоте, может, и повоюю… Только и там калеки не нужны.

Из левого глаза лётчика выкатилась слезинка, повисла на нижней реснице. Сморгнув её, Юра осекшимся от волнения голосом предложил:

– Давай, Вася, вместе пробираться к своим. Ходить я уже могу… правда, с палкой. Доберёмся потихоньку. Чего здесь напрасно прозябать.

Он повёл глазами по земляному с глиняными прожилками потолку, с торчавшими из него тонкими коричневыми кореньями росшей на верху старой ольхи.

– Не могу, – качнул головой Васёк, снова ложась на спину, закидывая за голову руки. – Границу охраняю. Я один теперь за неё в ответе.

– Понимаю…

Где-то за лесом глухо громыхнул далёкий гром, запахло приближающимся дождём. Васёк нащупал пальцами в головах былинку какого-то цветка, достал её. Это была ромашка. Подрагивая ноздрями, парень с чувством втянул увядающий, влагой напитанный перед дождём аромат, и его худое лицо, минуту назад суровое, с поперечной складкой на переносице, вдруг преобразилось, словно ясный свет пробежал по нему.

– Юра, – с любопытством поинтересовался Гвоздев, – а у тебя до войны девушка была?

– Была, – как-то неохотно признался младший лейтенант. – Только кому я теперь, инвалид, нужен. Разве одной матушке…

– Ты это брось, – сказал Васёк, поспешно поднялся на локте и, сдвинув сурово брови, заглянул в тоскливые глаза лётчику. – Брось, говорю, – уже более весомо повторил он. – Если любит, то и такому будет рада. – Он опять лёг на спину, лицо его вновь приобрело тот неизъяснимый свет, когда он с прежним вниманием стал рассматривать цветок с белоснежными лепестками с жёлтым солнышком посредине, будто впервые видел живую ромашку. – А вот у меня девушки не было… Не нашёл я себе девушку по сердцу. Марфушка за мной всё увивалась, соседка моя… так она…

Рассказ Василия неожиданно прервал громкий голос на русском языке, пронёсшийся глухим эхом по лесу. Говорил, по всему видно, иностранец, потому что слова были хоть и русские, но с заметным акцентом.

– Русский зольдат… пограничник… сдавайся. Ты окружён. Сопротивление бессмысленно. Переходи на нашу сторона. Германская армия ценит геройских солдат. Ничего плохо тебе не сделают, сытно накормят, будешь спать в человеческих условиях. Ваш народ обманут большевиками-евреями. Они врут, что мы пришли вас уничтожать… Это неправда… Мы пришли вас освободить от большевистского рабства. Только в этом заключается наша миссия, и ни в чём другом. Не подвергай напрасно свою жизнь опасности. В случае несдачи в плен будешь уничтожен, как дикий зверь.

Словно подкинутый трамплином, Васёк резко вскочил. Ударившись затылком в потолок, с омерзением почувствовал, как холодные, осклизлые от влаги корни оплели его шею, словно ядовитые змеи. За шиворот тотчас посыпалась сырая земля.

– Явились, не запылились, – зло проговорил он, катая тугие желваки на обтянутых смуглой кожей скулах. – Подтянули установку с громкоговорителем. Наверное, на опушке находится.

Лётчик с трудом поднялся, сел, опираясь за спиной на здоровую руку.

– Отсидимся? – одними губами спросил он настолько тихо, что Васёк скорее догадался, чем разобрал вопрос; младший лейтенант вопросительно взглянул на пограничника.

– Вряд ли, – качнул головой Гвоздев. – Это уже серьёзно, всю местность будут обшаривать. По мою душу пришли, про тебя они не знают. Так что сиди и не рыпайся. Я их уведу отсюда.

Васёк торопливо надел фуражку, заправил лакированный, во многих местах потрескавшийся ремешок под подбородок, взял в руки автомат.

– Это ты сиди, – неожиданно возразил Белянчик и, горячась, заговорил: – Ты пограничник, ты на боевом посту. А от меня уже никакой пользы. Назад в лётчики не возьмут… А без неба жить я не могу. А так хоть фашистов уведу… Ты нужней для страны, – сделал он упор на «ты», выполз из норы наружу, с трудом поднялся на ноги, неловко опираясь на сучковатую палку. Затем для устойчивости пристроил конец в виде рогатки под мышкой, и требовательно протянул узкую кисть: – Подай другой автомат.

– Автомат я тебе, конечно, подам, – согласно кивнул Васёк, с беспокойством оглядывая младшего лейтенанта сквозь щёлку прищуренных глаз. – И даже последнюю гранату для тебя не пожалею. Но дай слово, что будешь стрелять только тогда, когда тебя немцы обнаружат. А так будешь сидеть ниже травы, тише воды.

– А чего ты здесь раскомандовался? – с вызовом ответил Юрий Белянчик, дрожа побелевшими губами. – Я старший по званию. Поэтому тебе приказываю дать мне автомат… а самому затаиться. Для меня это…

– Не болтай ерунду, – резко оборвал его красноречие Васёк, тотчас круто развернулся и, скользя подошвами сапог по сыпучему суглинку, сполз вниз. Должно быть, предчувствуя, что не вернётся, не оборачиваясь, послал прощальный жест рукой растерянно застывшему у входа в убежище Белянчику и что есть духу понёсся по заросшему высокими, по грудь, папоротниками дну в противоположную от лощины сторону, направляясь на поляну, где стояла установка. В голове у него билась лишь одна мысль, словно попавшая в силки птица: «Чтобы я, советский пограничник, да сдался вам? Это надо же такое придумать! Сволочи! Сейчас вы у меня договоритесь! Кровью собственной умоетесь! Русские не сдаются!»

В лесу, где и без того было сумрачно от раскоряченных над головой замысловато переплетённых веток деревьев, отягощённых густой листвой, заметно потемнело. Это наползала с северо-запада грозовая туча, накрывая своим тёмно-синим крылом огромную площадь лесного массива. В редкий просвет между кронами было видно, как тёмные, казавшиеся грязными облака клубились, как будто грузно перекипал дым, валивший от сырых картофельных плетей, когда их по осени деревенские жгли на своих огородах. Неожиданно в вышине, раскалывая находившую тучу надвое, сверкнула зигзагообразная яркая молния, и с запозданием в несколько секунд громыхнул отдалённый гром.

…Проводив пристальным взглядом худенькую, невзрачную фигуру, одетую в сопревшую от пота, вылинявшую на солнце военную форму, словно стараясь запечатлеть образ пограничника в своей голове, младший лейтенант перевесился своим туловищем через палку, взял в правую, здоровую, руку автомат, закинул за плечо, сунул последнюю гранату за пояс. Опираясь на палку, торопливо полез по пологому склону наверх, волоча безвольно повисшую левую руку по траве. Из-под ног с шорохом сыпался вниз сухой суглинок. Последние метры до кромки лощины он добирался на четвереньках. Наверху с поспешной суетливостью поднялся и быстро, насколько позволяла сломанная в голени нога, помогая себе палкой, заковылял вперёд.

Лётчик шёл наугад, торопясь первым обнаружить немцев. И они не заставили себя долго ждать: объявились неожиданно. По тому, как солдаты растерянно замерли, удивлённо выпучив глаза при виде калечного парня, они и сами не ожидали его так быстро встретить. Опираясь подмышкой на палку, Белянчик лихорадочным движением сорвал с плеча «шмайсер» и, держа его одной рукой, дал длинную очередь по фашистам, не успевшим ещё отойти от изумления. Выгибаясь в пояснице назад, судорожно дёргаясь туловищем, с изрешеченными пулями грудью, солдаты опрокинулись на спину, безвольно распластавшись среди розовых и синих колокольчиков.

…Голос немецкого переводчика, усиленный в несколько раз громкоговорителем, с каждым шагом становился ближе; до поляны, где находилась установка, оставалось пройти всего ничего, как внезапно за спиной Гвоздева раздались выстрелы, а спустя минуту с глухим звуком взорвалась граната. Васька сразу опалила нехорошая мысль, что это, не послушав его, в ожесточённое сражение с фашистами вступил Юра Белянчик, желая увести немцев от него. «Что ж ты натворил-то, – стонущим голосом про себя произнёс пограничник, став как вкопанный, прислушиваясь к выстрелам. – Го-во-рил ведь тебе…»

Васёк бросил обречённый взгляд в сторону поляны, резко повернулся и быстро побежал назад, по дороге перепрыгивая через поваленные бурей сгнившие стволы деревьев. В одном месте он всё же не заметил скрытый лопухами прелый комель ольхи, валявшийся там с незапамятных времён, запнулся об него и во весь рост растянулся на траве, выронил из рук автомат. Он ещё не успел подняться, как услышал приближающийся сбоку топот множества ног. Васёк стремительно закатился под развесистый куст боярышника, затаился. Мимо, сипло дыша, пробежали солдаты, мелькнув у его лица пыльными голенищами сапог. В той стороне, куда они направлялись, выстрелы продолжались недолго, потом как-то сразу всё стихло. Колючий до дрожи холодок пробежал по спине пограничника.

– Что ж ты наделал, лейтенант, – плачущим голосом произнёс Васёк и уткнулся распаренным от бега лицом в коричневую сухмень низкорослой, отмершей травы под кустами. Не глядя, нашарил рукой какой-то бугорок земли, сгрёб её в ладонь и вместе с муравьями (а это был муравейник) запихал в рот, принялся с противным хрустом жевать оскаленными жёлтыми зубами. Из-под пограничной фуражки по вискам сочились крупные горошины пота.

Накрапывал дождь. И вдруг он хлынул с небывалой мощью, с глухим стуком ударяясь в широкие листья лопухов. Вскоре равномерный шорох раздавался уже по всему лесу…

– Это не он, – сказал Гельмут Гофман гауптману Фридриху Шлаусмину, внимательно вглядевшись сквозь сетку дождя в лицо младшего лейтенанта Юрия Белянчика. На лице у лейтенанта застыли смятение и растерянность. От бессилия что-либо теперь изменить и оттого, что он снова вляпался по уши в дерьмо, что, несомненно, нелучшим образом скажется на его дальнейшей службе на благо Третьего рейха, лейтенант несколько раз выстрелил Белянчику в грудь.

Напитавшаяся водой гимнастёрка вмиг обагрилась кровью, которая, стекая вместе с водой на траву, на глазах превращалась в густую красную лужу.

* * *

Дождь лил как из ведра, и хотя Васёк находился в самой середине кустарника, он успел промокнуть насквозь. Укрытие оказалось ненадёжным: вначале сочились между листьями мелкие капли, а потом, когда водой напитались ветки и листья под весом уныло обвисли, не выдержав нагрузки, скопившаяся вода потоком обрушилась вниз.

После скоротечной перестрелки младшего лейтенанта с фашистами прошло уже достаточно времени, и немцы, скорее всего, покинули лес, догадавшись, что лётчик специально задержал их, чтобы пограничник успел скрыться, своевременно покинуть опасный для себя район.

Васёк выбрался наружу, постоял в раздумье и пошёл в ту сторону, где недавно геройски погиб его новый товарищ Юра Белянчик. Он шёл под дождём, с каждым шагом убыстряя свой ход. И скоро уже бежал, отслоняя ветки от лица.

Младший лейтенант лежал на спине, широко разбросав ноги. Откинутая в сторону рука по-прежнему крепко сжимала «шмайсер». То ли немцы не сумели разжать его пальцы, то ли посчитали гребостным брать автомат после того, как он побывал в руках этого варвара и недочеловека, кем для них являлись все русские. Голубые, но уже подёрнутые посмертной плёнкой глаза равнодушно глядели перед собой. Набравшаяся и пребывающая с каждой секундой дождевая вода в глазных впадинах ручейками стекала по щекам, словно это текли слёзы.

– Что ж ты меня не послушался, – прошептал с надрывом Васёк, не сводя полного скорби взгляда с его лица. – Может, я и скрылся бы на двух здоровых ногах. Глядишь, всё бы и обошлось. Эх, Юра, Юра…

Гвоздев медленно опустился на колени на сырую землю, мягкую и податливую, словно расплавленный пластилин. Вынул из-за голенища штык-нож и принялся с рвением копать очередную могилу, невольно думая о том, что в последние дни стал это делать довольно часто.

Дождь всё так же продолжал лить и, судя по тому, что не было и намёка на просвет между курчавившимися тёмными облаками, даже и не думал заканчиваться. Вода ручейками стекала обратно в могилу, неся с собой землю, старые иголки от сосны, и свёрнутые в трубку прошлогодние трупно-коричневые берёзовые листья.

Васёк, то и дело, вытирая мокрое лицо тылом ладони, руками тщательно выгреб влажную землю на поверхность; не вставая с колен, нарвал вокруг себя мокрой травы и устелил дно ямы, куда уже снова набиралась вода. Заботливо уложив мёртвого товарища, он прикрыл его лицо лопухом, чтобы земля не попала в глаза. Сам не зная для чего, соблюдая древние религиозные традиции, бросил в могилу три горсти земли и спеша лихорадочными движениями обеих рук быстро нагрёб сверху небольшой холмик.

– Покойся с миром… младший лейтенант… Юра Белянчик.

По его ввалившимся щекам текли слёзы, перемешиваясь с дождевой водой. Васёк усталым жестом вытер предплечьем мокрые глаза.