К концу июля Васёк сильно пообносился, щёки и подбородок, туго обтянутый смуглой кожей, с выпирающими, словно вытесанными из камня, узкими скулами обросли жиденькой спутанной бородкой. Под ней нестерпимо зудело, и он едва ли не до крови расчёсывал сухую кожу.

Обнаружив в немецком ранце алюминиевый контейнер, парень, к своей несказанной радости, нашёл в нём душистое туалетное мыло, флакон одеколона, наборы для бритья, зеркальце и даже пилочку для ногтей. Пилочку он за ненадобностью тут же выбросил, потому что ногти на руках Васёк ещё с деревни привык обгрызать. А вот найденные им крошечные ножницы, которые, должно быть, входили у немецких солдат в гигиенический набор, но, скорее всего, чужие, где-нибудь по случаю прихваченные с собой (мало, что ль, они успели наворовать в завоёванной ими Европе), пришлись как нельзя кстати: не мог же он дотянуться ртом, чтобы обгрызть отросшие ногти на ногах. Дюже пригодился и набор для шитья. Пора было уже залатать прореху на плече, которую он выдрал специально, чтобы заманить фашистов в западню в Волчьей пади.

Наложив на практически сопревшую гимнастёрку латку от немецкого ранца, пришпилив её большими мужскими стежками и сполоснув тщательно выбритое лицо свежим одеколоном, Васёк занялся ногтями на ногах. Он сидел на траве у подножья покатой скалы. Подтянув стопу, высунув от усердия кончик языка, сосредоточенно стриг толстые с жёлтыми прожилками ногти. Особенно доставлял неудобство ноготь на большом пальце, который имел фиолетовый цвет и уже болтался практически на одной кожице. Васёк колебался не больше секунды, а потом просто отрезал его напрочь и выкинул в кусты шиповника.

Он уже добрался до мизинца, как вдруг услышал отдалённый, едва различимый в многоголосом стрёкоте кузнечиков и жужжания полосатых чёрно-жёлтых шмелей тонкий, похожий на писк комара звук самолёта. Пограничник рывком поднял голову: из-за клубившихся сизым дымом высоких стоячих облаков выскочил маленький юркий истребитель. Было отчётливо видно, как на крутом вираже у него ярко вспыхнули красные звёзды. От одной мысли, что это наш «ястребок», у парня на глазах непроизвольно выступили слёзы.

– Красная Армия возвращается… дождался, – растроганно прошептал пограничник, и сухие потрескавшиеся губы запрыгали, не находя себе покоя от охватившего парня счастья. – Ничего, скоро мы выдворим врага снова за Государственную границу Советского Союза. Никогда не сломить фашистам советского человека.

Тем временем в мерный звук нашего истребителя вторгся грубый, надрывающийся рокот, как будто в сладостную для сердца соловьиную песню вдруг вклинилось отвратительное карканье проголодавшегося ворона. Из-за пышного, похожего на огромное скомканное голубое покрывало облака, неподвижно зависшего на западной стороне неба, появились два «мессершмитта». Они стремительно приближались. Завязался воздушный бой.

Васёк поспешно вскочил на ноги; как был босой, побежал по отлогой стороне, по шершавым, кое-где покрытым зелёными лишайниками камням, на вершину скалы. Мелкие острые камешки больно впивались в подошвы, но он не обращал внимания. Став на вершине в полный рост, приложил руку козырьком к глазам, с волнительным чувством стал наблюдать за боем. А там, в небесной синеве, густо застланной нагромождёнными без всякой меры кучевыми облаками, творилось невообразимое: самолёты пикировали, каруселью кружились в воздухе, гонялись друг за другом, делали «бочки», «кобры», «восьмёрки», «горки», «мёртвые петли» и другие боевые элементы высшего пилотажа, желая во что бы то ни стало перехитрить противника. Всё это перемежёвывалось выстрелами крупнокалиберных авиационных пулемётов.

Васёк с силой сжимал правую руку в кулак, переживал за русского лётчика. В какой-то момент советский Як-1 свалился в плоский штопор, потом низко спикировал, пролетев над головой парня буквально в нескольких десятках метров. Гвоздев успел заметить на его фюзеляже ряд маленьких красных звёздочек – так лётчики отмечали сбитые вражеские самолёты. И в этот короткий момент какая-то неведомая сила заставила Васька помахать ему рукой. Увидел его лётчик или нет, но самолёт, сделав в воздухе «мёртвую петлю», ловко зашёл в хвост одному из «мессершмиттов», открыл огонь. Немецкий истребитель, прошитый пулями, загорелся. С невыносимым рёвом раненого зверя по наклонной траектории пошёл к земле. За ним тянулся чёрный шлейф дыма. Срезав пропеллером макушки высоких сосен, «мессершмитт» пропал за деревьями, вскоре раздался взрыв, к небу поднялись дегтярно-чёрные клубы дыма.

– Так ему! – ликовал Васёк. – Так!

Увидев, что второй «мессершмитт» тотчас трусливо скрылся за облаками, и наш истребитель остался в просторном небе полновластным хозяином, он тылом ладони с облегчением вытер выступивший от волнения пот на лбу.

– Молодчина, парень, – сказал он, с искренним чувством похвалив лётчика. – Так им и надо, вражинам.

У нашего Як-1, очевидно, заканчивалось горючее, он развернулся и направился на восток, где находился аэродром. Внезапно из-за облаков ему навстречу вынырнул «мессершмитт», который на самом деле, как теперь выяснилось, никуда не улетел, а описав крутую дугу, зашёл со стороны солнца. Ослеплённый ярким солнечным светом советский лётчик его не видел и продолжал лететь прямо в лапы врага, навстречу своей погибели.

– Немец впереди! – громко закричал Васёк, неистовствуя в проявлении чувств, исступленно размахивая руками, чтобы привлечь внимание лётчика, как будто он мог его слышать: – Немец! Фашист! Боже ж ты мой! – простонал он, охватив голову руками, видя, что Як-1 и не думает сворачивать.

В самый последний момент лётчик всё же успел заметить вражеский самолёт, спешно попытался уйти с линии огня, сделав немыслимый по виражу разворот в сторону. Но было слишком поздно. Раздались выстрелы скорострельной пушки, и наш истребитель с насквозь продырявленной металлической обшивкой на крыльях, с перебитой трубкой подачи топлива, с искорёженным пулями мотором, вспыхнул, словно напитанный керосином факел. Самолёт свалился в штопор, по крутой спирали стал падать на землю.

Васёк увидел, как перевалившийся через борт лётчик камнем полетел к земле. Вскоре раскрылся парашют, и пилот завис, словно белый зонтик одуванчика, плавно покачиваясь на ветру. Прикинув на глаз место приземления, Гвоздев уже собрался бежать вниз, как вдруг заметил, что немецкий самолёт возвращается, и ужаснулся в душе своей догадке. Охваченный яростью, сквозь стиснутые зубы процедил:

– Сволочь… самолёта тебе мало.

Немецкий лётчик облетел вокруг парашютиста, изгаляясь, покачал крыльями, затем сделал боевой разворот и с близкого расстояния подло выстрелил. Парашют загорелся, охваченный еле видимым на солнце оранжевым огоньком, схлопнулся, став бесполезной вещью, и наш лётчик, кружась вокруг своей оси, начал стремительно падать с высоты метров пятисот – восьмисот. За ним тянулся к небу тонкий дымный шлейф от горевшего парашюта.

Немец указал советскому лётчику большим пальцем вниз, давая понять, что его ожидает неминуемая смерть. Так делали граждане в древнем Риме во время боя гладиаторов, когда хотели, чтобы победитель добил поверженного противника. Затем развернулся и полетел на запад, на свой аэродром. Пролетая над скалой, где в полный рост стоял человек в зелёной пограничной фуражке и грозил ему кулаком, немецкий лётчик с ухмылкой развернулся и дал по нему очередь. Пули, скалывая мелкую крошку, поднимая белые бурунчики мела, с равными промежутками прошили вершину скалы, словно две параллельные строчки прострочила стальная иголка швейной машинки.

Васёк кубарем скатился с пологой скалы, прикрывая голову руками. Немец, потешив своё самолюбие, улетел. Внизу Гвоздев проворно намотал сушившиеся на горячих камнях портянки, сунул ноги в сапоги, за голенище – штык-нож, подхватил автомат и во весь дух пустился к тому месту, где предположительно разбился наш лётчик. Надо было успеть до прихода фашистов разыскать тело геройски погибшего пилота и по-человечески похоронить. Ветки беспощадно хлестали по лицу, ноги время от времени попадали в невидимые в траве ямки; Васёк оступался, падал, быстро поднимался, упираясь в землю ладонями, и снова продолжал свой бесконечный бег.

Лётчик болтался на стропах, зацепившись за сук высокой сосны. Васёк закинул за спину автомат, сноровисто взобрался по липкому от смолы шершавому стволу вверх. Навалившись животом на толстый сук, осторожно пополз к месту зацепа. Добравшись, обрезал стропы возле купола не успевшего до конца сгореть парашюта и, придерживая за стропы, аккуратно спустил лётчика вниз. Спустился сам.

Лётчик лежал на траве, безвольно запрокинув голову. Лёгкий ветерок ласково шевелил на выпуклом лбу непокорно выбившийся из-под лётного шлема тёмный завиток волос. На вид парню было лет девятнадцать. Неестественно бледное, с каким-то пугающе голубоватым оттенком юное лицо даже в смерти выглядело мужественно красивым.

Васёк на всякий случай расстегнул ворот гимнастёрки, приложил ухо к хрупкой, по-мальчишечьи узкой груди и неожиданно услышал далёкий, еле различимый стук сердца.

«Живой! Только без сознания! – мигом опалила радостная мысль. – Должно быть, сосновые лапы смягчили удар. Повезло тебе, парень».

Он заметил застрявший в левом плече дюралевый осколок, перебивший мышцу, скрепляющую руку с туловищем. Васёк не был врачом, но догадывался, что разрушенный плечевой сустав уже не восстановить и рука потеряна безвозвратно. Для лётчика это трагедия, и он сочувственно вздохнул. Потом осторожно ощупал безвольное тело, определил, что сломана голень.

– До свадьбы заживёт, – вслух утешил Гвоздев, взвалил его на спину и понёс, широко расставляя ноги для устойчивости, стараясь поскорее уйти как можно дальше.

Парень хоть и весил немного в свои молодые годы, но и сам Васёк ещё не набрался сил. Закусив губу, он сипло дышал, обливался потом, но продолжал упорно идти вперёд. Когда ноги в коленках стали неумолимо подгибаться и Гвоздев со страхом почувствовал, что окончательно выбивается из сил, решил немного передохнуть. Расположившись под зелёными лопушистыми кустами боярышника, тяжело вздымая грудью, Васёк взглянул на лётчика. Тот беспомощно лежал в том же положении, в каком его оставили, всё ещё находясь без сознания.

– Ничего, парень, очнёшься, – прошептал пограничник, ладонью вытирая под своим носом выступившую от усердия светлую каплю. – Главное, живой.

Его чуткие лопоухие уши зашевелились, уловив приглушённые густым частоколом деревьев невнятные голоса. Васёк с тревогой прислушался, напрягая слух. Различив приближавшуюся немецкую речь, встрепенулся; взял сзади лётчика под мышки и осторожно поволок в середину разросшегося боярышника. Затаился.

Солдаты были уже совсем близко: отчётливо слышались не только гулкий топот кованых каблуков о твёрдую землю, но и шум распрямлявшихся за немцами упругих веток, шорох листьев. Внезапно лётчик, потревоженная рана которого дала о себе знать, протяжно застонал, да так громко, что растерявшийся в первые секунды Васёк поспешно зажал ему рот ладонью. Выжидательно замер. Им повезло, что в это время офицер подгоняя своих солдат, закричал: «Schnell, schnell!»

Подождав, когда немцы удалятся на достаточное расстояние, пограничник снова взвалил лётчика на свою спину. Теперь Васёк передвигался по лесу с чрезмерной осторожностью, боясь нарваться на других солдат неприятеля. Это настолько сказалось на его физических возможностях, что, когда добрался до подножья скалы, тотчас без сил повалился на спину. В эту минуту единственным его желанием было немного передохнуть. Но парень, превозмогая себя, поднялся, вынул перевязочный пакет из ранца, достал оттуда пропитанный стрептоцидом тампон и бинт. Разорвав на лётчике гимнастёрку, осторожно извлёк дюралевый осколок у него из плеча, перевязал. Затем он срезал штык-ножом четыре ровные палки от молодой сосёнки, остругал. Аккуратно вспоров галифе лётчика на правой ноге, приложил палки со всех сторон к голени и туго перевязал оставшимися бинтами.

– Всё, паря. – Васёк облегчённо вздохнул, вытер тылом ладони взмокший от усердия лоб. – Сделал всё, что в моих силах. Уж не обессудь.

У лётчика неожиданно дрогнули веки, и сидевший на коленях пограничник подался к нему всем корпусом. Внимательно вглядываясь в чуть порозовевшее лицо, заметил, как у того затрепетали по-девичьи изогнутые тёмные ресницы. Прошло ещё какое-то время, лётчик с трудом открыл подёрнутые нездоровой поволокой глаза. Пронзительно голубые, они были удивительно похожи на цвет неба, где летал парень. С минуту он с удивлённым недоумением смотрел на склонившегося над ним Васька, чьё лицо выдел впервые.

– Где я?.. – тихо спросил он молодым ломким голосом, с усилием разомкнув спёкшиеся губы.

– Ты, это самое, – растерянно засуетился Васёк, на секунду замявшись в нерешительности, – только не волнуйся. Сбили тебя… А я пограничник… тут неподалёку наша граница проходит…

Лётчик наморщил лоб, тужась вспомнить, что с ним произошло.

– Нет, не помню, – качнул он головой.

– Где ж тебе вспомнить, когда ты с такой высоты без парашюта навернулся. Удивительно, что вообще остался жив. Тебя как звать-то?

– Юрочка, – тихо ответил лётчик и сейчас же поправился: – Юра, Юрий.

– А меня Васёк, – добродушно заулыбался Гвоздев.

Юра сделал слабую попытку подняться, но пронзившая руку боль снова заставила лечь. Тогда он, не поворачивая головы, правой здоровой рукой ощупал своё раненое плечо, щедро обмотанное бинтами. Затем вопросительно взглянул на спасшего ему жизнь пограничника.

– Ничего серьёзного, – преувеличенно бодрым голосом поторопился ответить Васёк, не желая разочаровывать нового приятеля. – До свадьбы заживёт. Мне матушка всегда так говорила, когда я маленьким был. Ну… там, когда шишку себе на лбу набьёшь или, например, на стекляшку напорешься…