Всю ночь шёл проливной дождь. К утру стало разведриваться. Немцы, прятавшиеся от дождя в своих плащ-палатках, ещё дрыхли, когда на вершине холма внезапно раздался взрыв. Глухо качнув зыбкую влажную тишину, он спугнул дремавших на ясене галок, которые тотчас с заполошными криками, с шумом взмахивая крыльями, улетели в глубь леса. Через минуту гул взрыва увяз в мокром, упругом воздухе, вновь наступила тишина.

Гельмут Гофман спал в эту ночь беспокойным, тревожным сном. Он беспрестанно ворочался, не находя удобного положения, до крошева во рту скрипел зубами. В минуты короткого забытья, когда проваливался в мимолётный сон, ему снился советский пограничник в необычном образе неведомого чудовища с тремя головами, оскаленные пасти которых всё время старались проглотить Гельмута. Чудовище преследовало его всю ночь. Даже пули не брали этого загадочного персонажа: не причиняя ни малейшего вреда, они отскакивали от покрытого блестевшей чешуёй бронированного туловища, словно бесполезные горошины.

В ту минуту, когда чудовище с шумом изрыгнуло в Гельмута Гофмана огонь, это и был на самом деле взрыв, иезуитски проникнувший в сон. Лейтенант подскочил, словно ужаленный, мигом догадавшись о его причине. Как был в одной нательной рубахе, так и вылетел из палатки, сжимая в руке «вальтер». Следом из своей палатки выскочил в распахнутом мундире, но тоже с пистолетом в руке Христиан Хольмстон. Не сговариваясь, они побежали в сторону холма, тяжело топая коваными сапогами в твёрдую луговую землю.

– Я же говорил, что эта сволочь придёт. Не мог он не прийти… Уж так у советских заведено, – осекавшимся от быстрого бега голосом бубнил унтер-офицер. Полы его мундира развевались, рубаха на пухлой широкой груди взмокла от выступившего пота. Непривычный к бегу, Христиан Хольмстон задыхался, сипел, как закипавший чайник. – Теперь уж точно… будет с ним… покончено.

За спиной слышались разнобойный топот бегущих за ними солдат, металлическое лязганье торопливо передёргиваемых затворов.

Ещё издали в предрассветных сизых сумерках офицеры разглядели вкопанный столб. Но он почему-то находился не на самой вершине, как бывало раньше, а на спуске. Когда до него осталось не больше полутора десятка шагов, они вдруг с недоумением и разочарованием поняли, что этот столб вовсе не тот, который вчера минёры оставили на вершине с целью заманить пограничника на минное поле, а совсем другой. Офицеры замерли, с изумлением взирая на него. Вокруг столпились солдаты, тоже глядя на столб с удивлением. А там действительно было на что смотреть. Очищенное от сажи чем-то металлическим, скорее всего, сапёрной лопаткой, (её позже обнаружили в стороне), среднего размера бревно выглядело хоть и не очень презентабельно, но зато прибитая к нему ржавыми гвоздями табличка произвела на немцев неизгладимое впечатление. На широкой доске с усердием было выведено углём крупными жирными буквами «СССР».

Поражённые тем, что буквально у них под носом, практически на виду у часовых, советский пограничник в одиночку смог это сделать, фашисты пришли в такое состояние, что на какое-то время потеряли дар речи и только пялились остекленевшими немигающими глазами на этот самодельный пограничный столб, возникший словно из небытия символ того, что граница ещё жива.

Первым опомнился Гельмут Гофман. Сверкнув потемневшими от негодования глазами на Христиана Хольмстона, он каким-то горловым звуком, не разжимая стиснутых зубов, злобно промычал:

– Убрать!

Круто повернулся и раздражённо зашагал к вершине, вглядываясь в едва различимый в этот рассветный час репейник с розовой головкой – знак, откуда начиналось минное поле. Не доходя до него пары шагов, он остановился; вытягивая шею, пытался разглядеть, кто ж там взорвался на самом деле, уже догадываясь, что это точно не пограничник. Вскоре взгляд его упёрся в оторванную свиную голову, равнодушно таращившую подёрнутые плёнкой пуговки круглых глаз. Набежавший с востока ветер принёс с собой запах палёной щетины.

– Oh mein Gott! – воскликнул поражённый увиденным Гельмут Гофман и сейчас же грубо выругался: – Мать твою!

– Это не человек, это дьявол, – негромко произнёс подошедший Христиан Хольмстон, пытаясь неумело оправдаться. – В противном случае он не смог бы узнать, что подход заминирован.

– Пошли вы к чёрту! – с чувством выпалил, не сдержавшись, лейтенант. – К чёрту! – повторил он, беспричинно раздражаясь уже от одного присутствия этого человека, от которого не было никакого проку. На одних каблуках резко развернулся и широкими шагами поспешно направился вниз по холму, бормоча проклятья.

Унтер-офицер с угодливой расторопностью заторопился следом, старясь не отстать, неловко застёгивал на ходу пуговицы мундира, приводя себя в надлежащий вид.

– Герр лейтенант, – окликнули Гофмана, когда он поравнялся с кустами жимолости. – Здесь парни обнаружили сапёрную лопатку. На черенке ножом вырезано имя «Гоц». Думаю, это один из наших связистов, погибших у озера.

Гельмут Гофман коротко кивнул, не останавливаясь.

– Хольмстон, приготовьте два взвода, – тотчас распорядился он, не оборачиваясь.

– Яволь! – с готовностью отозвался унтер-офицер, в душе сильно переживая, что озлобленный на него лейтенант может отправить его назад в полк как не представляющего ценности для командования. А уж составивший ему протекцию оберст-лейтенант Ральф Вагнер точно с ним церемониться не станет, а тотчас сошлёт на фронт, разочарованный тем, что он не оправдал надежд. Надо было выслуживаться. И он зычно заорал, наливаясь от натуги бурой краской: – A-a-actung!..

Вскоре два взвода автоматчиков под командованием Гельмута Гофмана скрылись в лесу. Солдаты шли, растянувшись извилистой цепочкой. Они сосредоточенно глядели себе под ноги, на мокрые понурые деревья, с листьев которых за воротник стекала прохладная дождевая вода, внимательно отмечали сломанные недавно ветки, примятую сапогами пограничника влажную траву, зорко высматривали на напитавшейся водой мягкой податливой земле его следы.

После дождя лес пребывал в умиротворённом состоянии. Не шелохнувшись, обвисали отягчённые водой листья, высокая трава хлестала по коленям, обильной росой мочила галифе. В кронах возились птицы, принимая дождевые ванны. Оживлённые голоса раздавались по всему лесу. Куковала в чащи кукушка, пугая солдат, прыгали с ветки на ветку проворные белки, осыпая каски и плечи преследователей брызгами, кричала, как заведённая, иволга, выбивал дробь неутомимый дятел, выискивая под корой насекомых.

Не прошли немцы и пятисот шагов, как обнаружили неосторожно брошенную обёртку от галет. А ещё через два километра нашли порожнюю банку из-под свиной тушёнки, наспех вскрытую штык-ножом. Судя по примятой траве, здесь пограничник останавливался на кратковременный отдых, чтобы перекусить.

– Не очень-то он нас и боится, – проговорил прыгающими губами донельзя оскорблённый этим обстоятельством Гельмут Гофман и в ярости раздавил банку каблуком офицерского сапога. – Животное…

С опаской на него покосившись, Христиан Хольмстон осторожно заметил:

– Зато мы теперь знаем, что находимся на верном пути. Недолго ему предстоит от нас скрываться… бегать, как трусливый заяц.

Лейтенант окинул его быстрым взглядом, недобро щуря глаза, но промолчал, лишь с досадой пошевелил губами и прибавил шаг.

Стараясь не отстать, Хольмстон на ходу вынул из кармана платок, промокнул влажный лоб, трясущиеся щёки, затем с брезгливым выражением на полном лице стряхнул со своего мокрого, словно вымоченного в воде, мундира прилипшие листья и засохшие, отжившие своё коричневые иголки сосновой хвои.

Они находились в пути уже не менее часа.

– Герр лейтенант. – К Гофману скорым шагом подошёл высокий, тощий унтер-фельдфебель, держа в несуразно длинной, едва ли не до колена, костлявой руке треугольный клок, вырванный из гимнастёрки. Было похоже, что пограничник, спеша уйти от своих преследователей и неосторожно зацепившись за сук, разодрал одежду. – Там, – махнул унтер-фельдфебель в сторону, – на ветке висел.

Раздражённо вырвав у него из руки грязный клок, Гельмут Гофман швырнул его под ноги.

– Schnell, schnell! – заторопил он солдат, взволнованно блеснув из-под чёрного козырька фуражки оживившимися глазами. – Русский находится где-то уже близко.

И коротко взмахнув пистолетом, первый побежал сквозь кусты, отслоняя их от лица. Следом, шурша о растопыренные ветки, бросились автоматчики. Через полчаса нудного бега, которому, казалось, не будет конца, запыханные солдаты добрались до соснового бора. Миновав его, вышли к глубокой пади с отвесными стенами, с высоченными соснами, росшими по кромке. У подножья сосен громоздились камни, замшелые валуны; полтора десятка скатившихся валунов валялись на дне в разных местах и ещё какая-то мелочь.

С 1924 года падь эта называлась по имени пограничника – рядового Шоно Мергалисова, геройски погибшего здесь при задержании диверсанта и шпиона. «Шоно» имя бурятское и означает «волк». Поэтому падь пограничники и местные жители окрестили как Шоно-падь или по-другому Волчья падь. Кому как больше нравилось.

– Где-нибудь неподалёку тут и прячется. В какой-нибудь затхлой пещерке, – вслух предположил Христиан Хольмстон. – Но ничего, мы его быстро оттуда выкурим, – добавил он, желая реабилитироваться в глазах заносчивого немецкого лейтенанта, считавшего себя истинным арийцем. – Никуда он от нас теперь не денется.

Спустившись вниз с превеликой осторожностью, солдаты медленно двинулись по неширокому дну Волчьей пади, настороженно оглядываясь по сторонам, не сводя пристального взгляда с отвесных стен. Они без помех дошли до середины, где лежал особенно большой серый валун, весь в проплешинах зелёного мха и сизых лишайников. Солдаты обошли валун стороной, разделившись на две неравнозначные группы. В этот момент и раздалась откуда-то сверху автоматная очередь, безжалостно поразив смертоносным свинцом сразу несколько человек. Не видя стрелка, остальные тотчас принялись палить наугад во все стороны, выбивая из камней крошки и искры. Мощный огонь непрерывно длился не менее пяти минут. Солдаты лишь на миг прекратили стрелять, с чрезмерным вниманием стараясь разглядеть среди серых нагромождений камней прятавшего за ними пограничника, как выстрелы сверху вновь возобновились, с удивительной меткостью выбивая из рядов немецких солдат всё новых и новых людей.

Тогда автоматчики, как подкошенные, стремительно попадали на землю; скрываясь за камнями, начали более детально изучать отвесные стены, старательно пытаясь вычислить стрелка, потому что эхо выстрелов, отражаясь, неуловимо металось в замкнутом пространстве, и нельзя было точно определить настоящее место, где находился в засаде советский пограничник.

Христиан Хольмстон, трусливо запаниковавший при первых же выстрелах, мигом рухнул на землю, прямо в непросохшую лужу. Плотно прижимаясь животом к спасительной земле, по грязи проворно пополз к валуну. Неудобно примостившись под его защитой, упираясь подбородком в мокрый куст низкорослой травы, унтер-офицер время от времени осторожно вытягивал руку и стрелял из «вальтера» перед собой в каменную стену.

– Вон он! – вдруг крикнул длиннорукий унтер-фельдфебель, лихорадочно тыча пальцем на спрессованные за века плоские камни, за которыми на секунду мелькнуло смуглое лицо Васька. – Чуть левее кривой сосны!

Не успело эхо его голоса стихнуть, как автоматчики, прятавшиеся за камнями в разных местах, дружно принялись палить в указанном направлении. Пули с шумом ударялись в камни, уходили глубоко в плотный серый песок, рикошетили от гладкой поверхности круглых и овальных валунов, осыпанных меловой пылью и с визгом улетали непонятно куда. В Волчьей пади поднялся неимоверный грохот, от которого закладывало уши.

Снизу солдатам не было видно, как советский пограничник, оставив автомат на прежнем месте, откуда до этого вёл огонь по врагам, скрываясь за огромным камнем, метнулся в лес. Васёк налегке перебежал в другое место, где его поджидали второй автомат и пара гранат.

Тем временем Гельмут Гофман что-то резко скомандовал, коротко взмахнув пистолетом, и трое немецких солдат явно без особой охоты поднялись, побежали к отвесной каменной стене. Но забраться без специального альпинистского снаряжения наверх было не так-то просто. Пока они карабкались, по-черепашьи раскорячившись, Гвоздев, заняв удобную позицию, открыл разительный огонь по ним уже с другого места. Пули мгновенно вспороли серую мышиную ткань на спинах солдат, густо брызнула кровь, пачкая алыми каплями камни вокруг. Васёк видел, как под ударами свинца судорожно дёргались их тела, затем пальцы, ломая ногти, обессиленно скользнули по поверхности камней, и автоматчики один за другим, кувыркаясь, полетели с высоты вниз, ударяясь о камни. Через несколько секунд распростёртые, изуродованные и окровавленные тела безжизненно валялись на земле.

– Слабо́ взять советского пограничника? – зло бормотал Васёк, с тыла поливая огнём залёгших фашистов. – Это вам не хухры-мухры!

Ещё четверых немцев он оставил навечно лежать в чужой земле, но другие быстро сменили позицию, перебравшись под защиту валуна. Кое-кто, рискуя угодить под выстрелы, спешно перебежал к основанию отвесной стены, где было нагромождение камней, спрятались за ними, огрызаясь короткими очередями. Несколько человек, очевидно, самых отчаянных, перебежками двинулись к выходу из пади, через пять-шесть шагов, оборачиваясь и отстреливаясь.

Тогда Гвоздев снова оставил автомат, незаметно отступил в лес; невидимый за курчавившимися вспененными зелёными шапками кустами стремительно понёсся тоже к выходу из Шоно-пади. Там он спрятался за каменным выступом, дождался, когда немцы приблизятся на расстояние пятнадцати-двадцати шагов, и тотчас принялся по ним стрелять из третьего автомата. Сменив два рожка, положил шестерых фашистов, а когда патроны закончились, метнул в уцелевших врагов гранату. Громыхнул взрыв. Взметнулся вверх столб земли и мелких камней, перемеженный чёрными клубами дыма и оранжевого пламени. Послышались предсмертные крики и стоны раненых.

Прихватив вторую гранату, Васёк, обливаясь острым мужским потом, зло кусая сухие, обветренные губы, расторопно направил свои подрагивающие в коленках ноги к тому месту, где в одиночку начал ожесточённое сражение с врагом. Уже не скрываясь, он во весь рост стал на кромке Чёртовой пади и немедля ни секунды швырнул вниз гранату. Он не видел, какой урон принёс очередной взрыв, потому что сразу же сиганул с каменистого увала на крошечную неровную площадку около спрессованных камней. Цепко схватив лежавший в нише «шмайсер», стал хладнокровно расстреливать заметавшихся в панике немцев, которые было направились к выходу, торопясь скорее покинуть опасное место. Фашисты снова залегли, прячась за камни. Скрыться с простреливаемого со всех сторон замкнутого пространства было не так-то просто.

Христиан Хольмстон, который старался всё время находиться в окружении солдат, чтобы не угодить под пули, стремительно подался назад. Плотно прижавшись спиной к влажному, прохладному боку валуна, боязливо замер, не смея высунуться. От страха, исходя липким холодным потом, уже не пользовался надушенным платком, а просто вытирал бледное, перепачканное грязью лицо рукавом мундира.

«Этот советский пограничник заманил нас сюда специально… в эту чёртову западню, – неожиданно осенило лейтенанта Гельмута Гофмана, наконец осознавшего весь ужас своего практически безвыходного положения. Где-то в глубине души он с самого начала подозревал, что неспроста пограничник привёл их сюда, только не хотел признаться в этом даже себе. – Столько солдат положить… – Он взглядом пересчитал оставшихся в живых. Их стало меньше взвода. – Отныне этот бандит – мой личный враг, – подумал он, с ненавистью сверля глазами спрессованные плоские камни, за которыми затаился пограничник, пока автоматчики по нему вели шквальный огонь. – Клянусь честью немецкого офицера, что поймаю этого ублюдка и повешу на первом суку. За железный крюк подвешу, чтобы, прежде чем сдохнуть, он долго мучился, болтаясь на осине, как библейский Иуда Искариот, предавший Христа… Но это потом. А сейчас нам необходимо выбраться из устроенной им ловушки».

И Гельмут Гофман, настороженно бросая короткие взгляды вверх, повышая голос, обратился к солдатам, говоря о том, что срочно надо прорываться, иначе пограничник перестреляет всех, как неразумных куропаток… пока не закончатся у него патроны.

Христиан Хольмстон был полностью с ним согласен. Он первый с готовностью оттолкнулся спиной от нагретого бока камня. При виде знакомого унтер-офицера губы Васька невольно покривила торжествующая улыбка, глубокая морщина пролегла через левую страшно ввалившуюся щёку. Исхудавшее его тело подкинуло, словно на пружине. Несмотря на то, что немцы продолжали вести непрерывный огонь, он с отчаянной решимостью выпрямился и, широко размахнувшись, чтобы суметь добросить, с силой метнул гранату.

– За погибших ребят! – крикнул Гвоздев. – Смерть предателю!

Граната упала к ногам Христиана Хольмстона. Он испуганно рванул назад, но не успел: осколками взорвавшейся гранаты ему основательно посекло икры и толстые, как у бабы, ляжки, раздробило правую коленную чашечку так, что торчали белые кости. Запахло жжёным порохом, клубы дыма на секунду заволокли его объёмистую фигуру, туго подпоясанную ремнём, обтянутую портупеей. А когда дым рассеялся, унтер-офицер уже валялся на земле, с дикими воплями катаясь по грязи. Насмерть перепуганный, с лицом белее снега, с зелёной соплёй, текущей по аккуратным усикам. Из глубокой развороченной раны на бедре обильно сочилась тёмная кровь, и вскоре его одежда ниже пояса намокла от крови так, как будто он по пояс переходил речку вброд. В сапогах хлюпало от скопившейся внутри крови, ей не хватило там места, и она ручейками вытекала из голенища наружу. Не прошло и минуты, как под Хольмстоном образовалась алая лужа. Неестественно вывернутая от колена в сторону нога, отказывавшаяся повиноваться, выглядела так, как будто порванная в клочья правая штанина галифе была набита красными тряпками.

Судорожно нащупав её окровавленной рукой, потомок русских дворян с ужасом осознал, что вернуться победителем в Россию ему теперь не суждено – ногу отнимут и из армии комиссуют – и его обширные поместья достанутся другим. От бессилия что-либо сделать и от несбывшихся надежд заскрежетал зубами. Думать о том, что мечты никогда не исполнятся, было невыносимо. Это даже перевешивало ужасную боль, от которой мутился разум, а на лбу выступили капельки кровавого пота. Вдруг очень сильно захотелось жить. Просто жить…

– Герр лейтенант, не бросайте меня, – тихо попросил, дрожа пепельными губами, Христиан Хольмстон, глядя умоляющими, полными скорби и слёз глазами на Гельмута Гофмана, и горько заплакал, всхлипывая, как мальчишка.

Прятавшийся за валуном лейтенант мельком взглянул на него и тотчас отвёл свой взгляд. Неизвестно, о чём он подумал, но Хольмстону показалось, что у него губы на секунду едва приметно дрогнули в надменной, поганенькой ухмылке. «Я для них так и остался чужаком», – тоскливо подумал он, теряя сознание.

Стрельба неожиданно прекратилась, и сразу же наступила оглушающая до звона в голове тишина, словно у всех одновременно заложило уши. Прошло несколько томительных минут, а пограничник так ни разу в ответ и не стрельнул. Немцы, переглянувшись, стали потихоньку подниматься на ноги, тревожно скользили глазами по отвесным каменистым стенам. Тишина, только птичий гомон наверху, где находился смешанный густой лес.

Гельмут Гофман, держа пистолет наготове, осторожно вышел из-за валуна, огляделся: в разных местах валялись трупы солдат из его роты.

– Ушёл, – с видимым облегчением произнёс кто-то из автоматчиков.