Командир 437-го пехотного полка оберст-лейтенант Ральф Вагнер завтракал. Он с важным видом восседал за деревенским, тщательно выскобленным хозяйкой столом, предупредительно накрытым праздничной скатертью с вышитыми по углам красными диковинными птицами. В занятой месяц назад его полком деревеньке он чувствовал себя по-домашнему.

На подоконнике распахнутого окна в коричневых глиняных горшках белели гортензии, на лёгком ветру колыхались цветные занавески. Лившийся снаружи солнечный свет падал на его свежую нательную рубаху, отчего она выглядела с той стороны намного ярче. Чтобы её не запачкать, под мясистым, тщательно выбритым подбородком за ворот на груди у подполковника была завёрнута салфетка. Салфетка с ажурными краями, по всему видно, тоже принадлежала хозяйке дома, потому что была расшита замысловатым народным узором, свойственным этой местности.

Посреди горницы, застеленной самоткаными дорожками, неестественно вытягиваясь, боясь шелохнуться, чтобы ещё больше не накликать на себя гнев вышестоящего начальства, стоял лейтенант Гельмут Гофман. Он догадывался о цели вызова его к командиру полка, но старался держать себя в руках. И только нервно дёргавшийся под правым глазом живчик выдавал его волнение.

Ральф Вагнер двумя пальцами взял рюмку за тонкую ножку, опрокинул её содержимое в рот. Смачно, с удовольствием почмокав толстыми губами, принялся неторопливо закусывать, не обращая внимания на провинившегося лейтенанта, который уже более получаса находился в таком положении.

Прошло ещё не менее десяти минут, прежде чем этот «мучной куль», как звали его за глаза подчинённые, насытился. Он аккуратно промокнул салфеткой мокрые губы, и тут его напускная выдержка лопнула, как детский воздушный шарик. Ральф Вагнер, который всё это время сдерживался, чтобы не портить себе аппетит, в раздражении скомкал салфетку, с силой бросил её на стол.

– Молчать! – рявкнул он, хотя у напуганного до крайности лейтенанта и в мыслях не было что-то сказать, тем более возразить. Голос у оберст-лейтенанта оказался неожиданно визгливым, похожим на женский, с истеричными нотками.

Ральф Вагнер подскочил к офицеру, стараясь снизу вверх заглянуть в его глаза, но, видя перед собой только его узкий, плохо выбритый в полевых условиях подбородок, зловеще произнёс:

– Что ж ты, мерзавец, врал о том, что уничтожил советского пограничника? Это как надо понимать? Как предательство или как саботаж?

Оберст-лейтенант был толстым коротышкой, с пухлыми ручками, которые он всегда держал сложенными за спиной, то ли стесняясь их, то ли боясь, что в гневе может с собой не совладать и ударит провинившегося подчинённого. Наливаясь свекольным цветом, он вдруг в ярости закричал, брызгая слюной:

– А он мало того, что оказался живее всех живых, так ещё убил наших связистов! Ограбил их, забрал оружие, съестные припасы, шанцевый инструмент. Не поленился даже украсть два километра телефонных проводов. И ведь знал, подлец, что придут новые связисты восстанавливать линию… Знал, что так это не оставят… Дождался и всех расстрелял. Терпеливым оказался… подлец!

Мясистый подбородок у Ральфа Вагнера дрожал, студнем тряслись толстые щёки, в бешенстве вращались страшно вылупленные глаза. С отвращением чувствуя на своём лице тёплые брызги слюны, Гельмут Гофман тем не менее стоял с невозмутимым видом, переживая лишь об одном, чтобы не угодить под военный трибунал. С этим у них было очень строго.

– Он и столб пограничный опять вкопал… У вас на виду! – совсем по-женски взвизгнул оберст-лейтенант, на минуту потеряв над собой контроль: так его припекло бездействие подчинённого офицера. Он подскочил и сунул лейтенанту под нос пухлый, бледный от напряжения кулак, нервно затряс им, едва сдерживаясь, чтобы не ударить по вытянутому лицу Гельмута Гофмана, с впалых щёк которого мигом схлынула краска, и они стали пугающе пепельного цвета, как у покойника. Ральф Вагнер неохотно опустил дрожавшую от волнения руку, отворачиваясь, бросил: – Разжалую в рядовые!

Он в раздражении принялся стремительно ходить взад-вперёд по освещённой солнцем горнице, словно туда-сюда катался живой мячик. Гельмут Гофман, не шевелясь и не поворачивая головы, испуганно следил за ним одними глазами. В горле пересохло, и он украдкой попытался облизать сухие губы.

В этот момент Ральф Вагнер случайно взглянул на него, заметил, как у того шевельнулись губы, и, остановившись напротив, грубо приказал:

– Да не мямлите, лейтенант, говорите! Чёрт бы вас побрал!

– Никак нет, герр оберст-лейтенант! – поспешно выкрикнул Гельмут Гофман и звучно щёлкнул каблуками, тараща глаза так, что больше уже некуда, испугавшись, что командир полка снова примется за своё, начнёт визжать, как недорезанный поросёнок.

Но Ральф Вагнер, выпустив пар, как-то сразу сдулся, как обычно бывает с тучными людьми. Он несколько мгновений равнодушно глядел на подобравшегося офицера, потом развернулся и подошёл к стулу, на спинке которого висел его китель. Лейтенант облегчённо вздохнул, внешне оставаясь всё таким же собранным, ничем не выказывая своего обновленного состояния.

– Сейчас прибудет унтер-офицер Христиан Хольмстон, – на удивление спокойным голосом сказал Ральф Вагнер и, глядя на него в эту минуту, даже и предположить было нельзя, что этот человек может быть несдержанным, а уж в то, что он только что истерично кричал, брызжа от возмущения слюной, поверить вообще было невозможно. – Он потомок русских дворян, – продолжал рассказывать оберст-лейтенант, наглухо застёгивая верхнюю пуговицу кителя. – С юных лет живёт в Европе, в данное же время находится у нас на службе. Этот простофиля надеется вернуть свои господские поместья, которые у его отца отняли крестьяне после революции. И хотя он давно не был в России, всё же русский характер он должен знать. Свойственный любой нации характер с молоком матери передаётся каждому индивиду. Думаю, он будет вам очень полезен в поимке советского пограничника. Надеюсь, скоро вы его схватите… Хотелось бы поглядеть на этого героя-мерзавца.

Господин Ральф Вагнер отточенным движением водрузил на круглую, как тыква, голову фуражку с высокой тульей, поправил ремень с кобурой, портупею. Теперь перед Гельмутом Гофманом стоял не раздражённый психопат, а хладнокровный и расчётливый герр оберст-лейтенант Третьего рейха. Важно заложив руки за спину, он вышел по скрипучим половицам на крыльцо. Следом за ним вышел на порог и Гельмут Гофман, с любопытством огляделся.

По небу величаво плыли белые с голубым подбоем облака, похожие на растянувшееся стадо курчавых альпийских баранов. Солнце, зависшее непривычно высоко над горизонтом огромным пульсирующим шаром, уже с утра нещадно палило. Серые тени от облаков, заслонявших собой на короткое время яркие лучи, медленно двигались по нагретой траве, соломенным крышам саманных хат, пыльным бронемашинам, танкам и другой военной технике, заполнившей палисадники и узкие улицы приграничной деревни. Тени уходили дальше, и солнце снова безжалостно жарило грешную землю, на которой в смертельной схватке сцепились два непримиримых лагеря – капиталистическая Германия и социалистический Советский Союз.

На заросшем муравой дворе в этот ранний час было удивительно тихо. Лишь время от времени, рокоча, низко над головой пролетали на восток самолёты со свастикой, и вновь наступала тишина. В тени покосившегося дровяного сарая, крытого тёмной от дождей и времени спрессованной ржаной соломой, две девочки лет трёх-четырёх в замызганных платьицах неопределённого цвета играли в куклы, сидя на расстеленной, блестевшей от технического масла ватной телогрейке. Ещё недавно эта телогрейка, очевидно, принадлежала её хозяину, числившемуся в колхозе трактористом. Неподалёку паслась коза, привязанная верёвкой за рога к вбитому в землю деревянному колу. А ещё во дворе находилась женщина, пёстро и безвкусно одетая в длинную коричневую юбку и, несмотря на лето и нестерпимую жару, в тёплую зелёную кофту. Но при этом она была босая, с жилистыми, загорелыми ногами, с тёмными от постоянного соприкосновения с землёй пятками, обтянутыми грубой полопавшейся кожей. Лицо её до подбородка было укутано несвежего вида платком, некогда светлым, а теперь основательно выгоревшим на солнце до ржавого цвета. Вот так сходу определить возраст этой бабы не представлялось возможным.

Увидев вышедших из дома немецких офицеров, женщина быстро отложила закопчённую чугунную сковороду, которую яростно чистила кирпичом. Подхватив под мышки девочек, поспешно унесла их в тёмное, пропахшее пылью и нежилым нутро сарая. Выйдя же наружу, плотно притворила за собой дверь и прислонилась к ней спиной, выжидательно замерев.

– Эй, тётка, – окликнул её на плохом русском Ральф Вагнер и немедленно распорядился: – Приберись в горница… Schnell, schnell! – На изумлённый же взгляд Гельмута Гофмана не без самодовольства заявил: – Специально перед войной учил их язык, чтобы можно было этим скотом управлять.

Натянуто улыбнувшись, женщина подобострастно поклонилась и, вытирая руки о передник, не поднимая глаз, заторопилась в дом. С тех пор как её с детьми выгнали из собственной хаты и им приходилось ютиться в дровяном сарае, Серафима заходила сюда только для того, чтобы подать на стол или, вот как сейчас, убрать со стола. Ослушаться она не могла. Серафима помнит, как две недели назад молодой немец застрелил её соседа, убогого Пашку, который с рождения страдал слабоумием. Дурачок, он и есть дурачок.

В тот день безобидный Пашка, увидев перед собой живого немца, распуская по подбородку слюни, прицелился дрожащей рукой в него из палки и косноязычно произнёс, едва ворочая непослушным языком: «Бах!» Немец остолбенело посмотрел на него, потом ухмыльнулся и выстрелил уже в Пашку по-настоящему, прямо в сердце. Тот так и упал, как подкошенный, на просёлочную дорогу. Но умер бедный парень не сразу: мучительно долго он выгибался в пояснице, от бессилия скрёб ногтями землю, судорожно сучил босыми грязными ногами, поднимая дорожную пыль, как будто хотел убежать от смерти. Мимо проходили немцы и, глядя на мучения Пашки, громко смеялись. А потом Пашка вдруг успокоился, перевернулся на спину и, вытянув ноги, затих, глядя в голубое небо осмысленным взором, какого у него не было при жизни. Как же голосила по сыну его мать – тётка Марфа. Не приведи, Господи, такое никому! Поэтому и приходится нынче Серафиме мириться с немецкими порядками.

Но была и ещё одна причина, главная: пока у неё на постое находился большой немецкий чин, ей разрешили держать в хозяйстве козу. Очень сей господин уважал парное козье молоко, следил, вражина, за своим здоровьем. Перепадало молоко и детишкам Серафимы. Можно сказать, оно являлось для них основным источником еды. Если сама она могла как-то обходиться, довольствуясь чем придётся, то Маньку с Полькой надо было кормить если уж не сытно, то хотя бы питательно. А что может быть питательнее жирного козьего молока? Вот и пользовалась Серафима сложившимися обстоятельствами, незаметно подворовывала молоко. Это ж надо такое придумать – воровать молоко от собственной козы! Только знала она точно, что фашист не пощадит ни её, ни малолетних Маньку с Полькой, если случайно прознает о том, чем она скрытно занимается. Не было никаких сомнений у Серафимы и на счёт будущего своей козы: как только главный немец покинет её хату, так солдаты сразу же зарежут козу и мигом её сожрут. Управы нет на этих антихристов!

Прибывший на мотоцикле с посыльным Христиан Хольмстон как раз и застал тот самый момент, когда женщина стояла с опущенной головой, покорно выслушивая распоряжения господина Ральфа Вагнера. При виде этой картины у молодого унтер-офицера тотчас перед глазами возникла другая картина, которую без волнения в груди и без глухой злобы на большевиков он не мог вспоминать. В тот день был большой религиозный праздник; его отец шёл по двору, великодушно раздавая крестьянам из кармана какую-то мелочь, а они в ответ с почтением целовали своему благодетелю руки. «Ничего, – злорадно подумал Христиан Хольмстон, провожая глазами согбенную спину женщины, – скоро настанет такой день, когда уже у меня мои крестьяне будут безропотно и униженно лобызать руки. Жаль, что отец не дожил до этого светлого дня». От перспектив, которые ожидали в скором времени потомка русских дворян, на лбу у Христиана Хольмстона выступил обильный пот. Дрожащей от волнения рукой он вынул из кармана галифе надушенный одеколоном платок и, сняв фуражку, промокнул лоб, распаренное от жары полное лицо.

Скользнув исподлобья настороженным взглядом по круглой отвратительной физиономии вновь прибывшего офицера, под узким хрящеватым носом которого безобразно топорщилась тонкая полоска тёмных усиков, Серафима, внутренне содрогаясь оттого, что усики выглядели, как у самого Гитлера, чей портрет она видела в газете «Правда», торопливо скрылась в доме.

– Хольмстон, – окликнул с крыльца задумавшегося унтер-офицера Ральф Вагнер, – с вами всё в порядке?

– Jawohl, Herr Oberleutnant! – гаркнул Христиан Хольмстон, невольно подобравшись. Вышколенно щёлкнув каблуками начищенных до блеска сапог, он широким шагом направился навстречу спускавшемуся по скрипучему порогу оберст-лейтенанту в сопровождении незнакомого ему офицера.

– Унтер-офицер Христиан Хольмстон, – представил его Ральф Вагнер своему спутнику.

* * *

Летние сумерки медленно опускались на землю. Вначале лиловая мгла заполняла тенистые места возле разросшихся кустов боярышника и калины, неглубокие впадины, пропахшие порохом конусообразные воронки от снарядов, а потом уж растекалась на окружающую холмистую местность, окутывала её, словно огромным мутным саваном.

Солдаты из роты Гельмута Гофмана, маявшиеся здесь без дела уже второй месяц, ждали обозного с суточным пайком. В тёплом воздухе слышались голоса, взрывы смеха, неосторожное бряцанье оружием, кое-где особо нетерпеливые уже разводили костры. Колеблющиеся розовые их огоньки были похожи на светившихся живых светлячков.

Не успели сумерки пасть на землю окончательно, как за сиреневой рощицей, где проходила просёлочная дорога, раздался топот сдвоенных лошадиных копыт. Появление крытой брезентом пароконной повозки солдаты встретили одобрительным гулом. Наскоро разобрав причитающиеся им пайки, солдаты в приподнятом настроении направились на свои места в предвкушении скорого ужина, но тут внезапно в той стороне снова раздался шум, но теперь автомобильного мотора. Не прошло и минуты, как из-за рощицы выехала бронемашина на гусеничном ходу, но с передними колёсами на шинах. В кузове, плотно прижавшись к металлическим бортам, сидели солдаты.

Поднимая дорожную серую пыль, машина стремительно приблизилась к расположению роты, потом повернула и, покачиваясь на многочисленных кочках и ухабах, с грозным рокотом взобралась на вершину холма и стала, выпустив напоследок густое облако чёрного дыма. Как только мотор заглох, солдаты сыпанули вниз. Это прибыло из полка отделение минёров.

К ним быстрым шагом подошли Гельмут Гофман и Христиан Хольмстон. Они о чём-то посовещались с обер-ефрейтором, и прибывшие солдаты принялись старательно минировать пехотными минами едва ли не каждый сантиметр земли близ прилегающей местности. Оставив узкий проход, несколько минёров спустились вниз, где валялся поверженный три дня назад четырёхгранный пограничный столб с сохранившейся на нём советской символикой. За то время, пока его попеременно вкапывали – это неутомимо делал пограничник, рядовой Василий Гвоздев, – и безжалостно валили фашисты, которым он был как кость в горле, он столько претерпел всяческих изменений, что, если бы не эта медная табличка, вряд ли вообще было понятно, что это за столб такой, что он обозначает.

Солдаты, ужинавшие у подножья холма, всё это время с любопытством наблюдали за бурной деятельностью приезжих минёров. Они даже на минуту перестали жевать, когда несколько человек подошли к столбу, смутно догадываясь о цели их приезда. Первым, как ни странно, сообразил молодой пехотинец с улыбчивым добродушным лицом. Он сидел в компании людей более зрелого возраста и небольшими глотками пил горячий кофе. Тогда он быстро отставил алюминиевую кружку и поднялся.

– Ein moment jungs, – окликнул он минёров, которые уже намеревались поднять столб. – Ein moment, – повторил молодой, направляясь к кустам боярышника. Там он ловко выломал рогатую ветку, вернулся и, с отвращением морщась, подцепил ею лошадиный помёт, оставшийся после посещения позиции обозным. Свежие катышки ещё парили, источая пряный запах овса и травы, переработанный желудком животного. Под дружный, поощряемый хохот приятелей он густо вымазал помётом пограничный столб. Самодовольно улыбаясь, махнул рукой – уносите, мол.

– Привет от нас советскому пограничнику! – жёлчно крикнул он вслед минёрам, осторожно, чтоб не испачкаться самим, уносившим на плечах столб.

На вершине холма солдаты небрежно сбросили столб на землю и заминировали оставшийся проход, аккуратно замаскировав мины дёрном.

– Даже Святая Дева вряд ли ему поможет, – ухмыльнулся обер-ефрейтор, забираясь в кабину. – Auf Wiedersehen!

Когда бронемашина с суровыми минёрами скрылась в сгустившихся сумерках, Христиан Хольмстон, с удовольствием оглядев местность вокруг сиротливо валявшегося пограничного столба, твёрдо заявил Гельмуту Гофману:

– Уверяю вас, он обязательно придёт. Такого позора эти люди не переносят.