Странная была осень сорок первого, совсем не похожая на все остальные. Сентябрь с середины стал непривычным, прохладно-ветреный и штормящий. Обычно сентябрь в Куйбышеве тёплый, не жаркий, а именно тёплый, расслабляющий. Октябрь начался дождями и такими штормовыми ветрами, что и сам капитан Антон Павлович Шаганов не помнил. Рассказывали о таких старожилы гораздо старше Палыча, в ключе, сильно напоминающем моряцкие байки, в которые не сильно верилось. И на тебе, случилось. И снег впервые выпал в середине октября, причём, как рассказывала жена Алёна (Шаганов был в рейсе), вместе со штормовым ветром снег пришёл жуткой метелью. В городе людей чуть ли не сносило, а особенно неприятно было на улицах Водников, Алексея Толстого, Степана Разина и других параллельных Волге. На куске же улицы Куйбышева, прилегавшей к парку культуры и отдыха, снесло будку сапожника, разломав строеньице в мелкие щепки и, на радость окрестной детворе, рассыпав немудрящий сапожников скарб. Сам мастер на своё счастье в этот момент обедал, вернулся, когда мелкотня уже успела растащить по тайным норам свалившееся на них богатство – множество коробочек ваксы, щёток и других непонятных, но крайне нужных в хозяйстве вещей…

Ноябрь от октября не отстал. Ощущения были – как от плохо сложенного костра. То потухнет, то погаснет. Жёсткие морозы перемежались оттепелями, снег – дождём. Такие получались катки на улицах – любо-дорого посмотреть! Народ падал штабелями, а упасть на брусчатку – удовольствие ниже среднего. Травматизм так возрос, что верещавшие в начале эвакуации на совещаниях «лекари» подзаткнулись, выполняли свою работу быстро и ловко, хотя и стиснув зубы. Не до возмущений им теперь было. Как и всем остальным.

Жёсткая осень вывела из строя много народу – простуды и гриппы никто не отменял. А введённый седьмого октября в городе пропускной режим и запрет Куйбышевского горисполкома временно, впредь до особого распоряжения, на въезд в город всем, в нём не прописанным (кроме командированных), эвакуированным (кроме прибывающих вместе с предприятиями на основании специального решения СНК СССР или Совета по эвакуации), улучшения ситуации не добавил. Пойди теперь привези в город рабочие руки. Приходилось обходиться тем, что есть, а было этого «что есть» совсем немного. Совещания теперь проходили чаще, но Палыч присутствовал всего на парочке – работы было за гланды. Перед ноябрьскими, правда, заглянул и поразился изменениям, приключившимся с ведущими лицами. Главный представитель партии в городе стал пухлым до невозможности, можно сказать, одутловатым. Николай Николаевич Харламов же, наоборот, похудел, заострился лицом, глаза немного впали. Конечно, забот полон рот – то стрельба и взрывы, то поговаривают нападение на саму вотчину «чекистов», то дочка Сталина вместе с другими членами семьи приехала, а, съездив к отцу в Москву в начале октября, говорят, вызвала гнев отца народов…

Прошедшая эвакуация посольств и других иностранцев в старый город здоровья тоже не добавила. Журналистов понаехало чуть ли не из всех стран. И для их охраны прибыло ещё человек триста московских оперативников разных чинов и званий. Так что теперь толклось в старом городе незнакомого народу прорва. Улицы, правда, стали убирать лучше, этого у нас не отнимешь, пыль в глаза любим пускать, особенно иностранцам! Но и приехавшие всесоюзный староста Калинин с маршалом Ворошиловым тоже создавали Харламову проблемы. Шлындают по городу где попало, а народ у нас как в народной песне:

Беспокойных хватало, успокоителей вроде тоже стало побольше – так что порядок в городе теперь был получше, чем до войны.

Шаганов поднялся с койки, сделал пару шагов по каюте и, улыбнувшись, стал напевать «Самару-городок». Хорошая песня, одна из тех, что прилипают моментально и избавиться от них сложно.

* * *

Лирическое отступление с исторической справкой.

Точную дату, когда впервые на берегах величественной Волги, вблизи Жигулёвских гор, зазвучала эта задорная мелодия, сегодня не могут назвать даже самые пытливые исследователи народного творчества. Тем не менее специалисты, изучающие самарский фольклор, утверждают, что композиция родилась на рубеже XIX – XX веков, когда стало процветать городское песенное творчество. Предпосылками для такого активного развития этого направления стало появление в России гармони.

Привезённый из-за границы удивительный инструмент, на котором можно было сыграть мелодию и аккомпанемент, сразу завоевал уважение у податного сословия, то есть крестьян и мещан. С течением времени гармонь так полюбилась жителям России, что без неё не проходил ни один праздник. Под игру этого инструмента не только весело плясали и пели задушевные песни, но и исполняли на ходу сочинённые задорные частушки. Данный новый фольклорный жанр, появившийся в последней четверти девятнадцатого столетия, быстро завоевал популярность в центральных, северных и восточных регионах страны, а также на территории Поволжья. Шуточные миниатюрные песенки, в содержании которых отражалась любовно-бытовая тематика, пришлись по душе молодым жителям Самары. Собираясь на вечеринках или отправляясь с гармонями и семиструнными гитарами на яликах к жигулёвским возвышенностям, они любили развлекаться, сочиняя и распевая частушки, которые на свой лад именовали припевками.

Гармони у самарцев были особенные: с необычным звонким тембром и колокольчиками. Такой вид популярного инструмента создал саратовский музыкальный мастер Николай Карелин. Припевки, исполняемые жителями Самары на такой гармони, тоже были весьма оригинальные. Для них была характерна игривая средневолжская мелодическая интонация, отличающаяся яркими индивидуальными чертами. Данной своеобразной манерой исполнения прославился одарённый самородок – слепой гармонист Михаил Угаров. Его композиции, украшенные виртуозными переборами и называемые угаровскими припевками, быстро перенимали талантливые музыканты-самоучки.

Вероятнее всего, к одному из таких музыкальных мотивов неизвестным автором были придуманы бесхитростные слова, преобразившие его в песню под названием «Самара-городок», впоследствии получившую известность по всей России.

Весьма значимый вклад в популяризацию композиции, которая со временем обросла множеством вариантов, внесла великая русская певица Лидия Русланова. Уроженка Поволжья, а именно одной из деревень Саратовской губернии, она с детства знала много народных песен и частушек. В юности творческий репертуар будущей выдающейся исполнительницы народных песен значительно пополнился, однако когда во время её выступлений стала звучать «Самара-городок», об этом история умалчивает. Лидия Андреевна начала петь композицию ещё на концертах перед войной, но не забывала и в Великую Отечественную – так как песни про мирную жизнь и любовь пользовались особой популярностью у солдат. Впрочем, Русланова была не единственной певицей, чей репертуар украшало это произведение. Песню частенько исполняли артисты, приезжавшие на фронт в составе различных концертных бригад. Композицию в еще не поверженном Сталинграде (и надеялись, что в будущем в поверженном рейхстаге) с большим успехом пела солистка Куйбышевской филармонии Вера Зенкевич, но по-настоящему «Самару-городок» в военное время прославила молоденькая певица из Казахстана Роза Багланова. Её очень завораживающее исполнение, с чудным пропеванием каждой ноты, было особенно запоминающимся. Багланова услышала композицию про Самару в исполнении Лидии Руслановой в начале войны и сделала это произведение своим главным хитом, а впоследствии и визитной карточкой.

* * *

Допев «Самару-городок», Палыч крепко задумался, и было от чего. Во-первых, на том самом совещании, где, наконец, подняли вопрос о недоукомплектованности экипажей гражданских судов в связи с уходом на фронт молодых матросов, начальство пообещало дать пополнение. И не обмануло. Но пополнение пришло такое же, как и к железнодорожникам и прочим военным и полувоенным организациям. Девушки, в общем. А женщина на корабле, как известно, к несчастью. Взять хотя бы фильм «Волга-Волга». Кстати, как говорят, любимая картина Сталина. «Друг всех детей» эту киноленту постоянно пересматривал, знал наизусть и нередко произносил реплики персонажей за секунду до актёров. Что не меняло отношение Шаганова к этому фильму. «Чушь собачья!» – был убеждён капитан. Хотя и эта лента полностью подтверждала традиционное морское суеверие – женщина на корабле – к несчастью.

Во-вторых, после совещания Николай Николаевич попросил капитана взять двух распределённых девиц под своё командование. Пришлось подчиниться, не ссориться же из-за этого с главным чекистом города. Барышни были, правда, боевые, но всё равно – девушки. Кока перевели из тесной каютки при камбузе в общий кубрик, девицы с трудом разместились в его бывшей каморке. Дочку Харламова Елену приставил к камбузу – всё повеселее стала еда. Готовила она неплохо, даже по меркам штатного повара, а коронное блюдо, грузинская «долма», вообще получалось божественно, тут даже кок Владимирович у неё был на побегушках. Выходило отменно, и экипаж нахвалиться не мог на глазастую «Дюймовочку», ставшую помощником кока. У подруги, тоже Лены, но Мончук, была тяга к технике, и она пропадала в машинном отделении у братьев Крыловых, Николая и Владимира. Последний вообще был механик от бога. В общении, правда, дядька резковатый, но очень обязательный и правильный, как и его старший брат. Если надо что сделать, будут добиваться своего до конца! Работу выполнят как надо и быстро.

Была небольшая загвоздка – слова и выражения, неприемлемые в Советской армии и печати, при девушках на корабле решили не употреблять. А за вырвавшееся случайно крепкое словцо (по общей договорённости) стали наказывать денежным штрафом, небольшим, но идущим в общую копилку. Поначалу наполнялась сокровищница бойко, но потом народ попривык, и щедрый ручеёк иссяк. Палычу и самому приходилось иногда проглатывать готовое сорваться выражение. М-да-с!

Кстати, нервничал и худел энкавэдэшник Харламов не просто так. Положение под Москвой было таким, что 15 октября 1941 года Государственный комитет обороны принял решение, закреплявшее, по сути, за Куйбышевым статус «запасной столицы». Сталин предложил политбюро выехать из Москвы в тот же день, а сам намеревался уехать утром 16-го. Но, по предложению Анастаса Микояна, было решено, что политбюро выедет только вместе с главнокомандующим. Сам генералиссимус Белокаменную так и не покинул. По слухам, около двух с половиной часов ходил по платформе у своего литерного поезда. Остался.

7 ноября 1941 года в городе Куйбышев состоялся военный парад в честь 24-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции. Он прошёл одновременно с парадами на Красной площади в Москве и в Воронеже.

Праздник в Самаре включал в себя не только прохождение войск и боевой техники, но также и воздушный парад, в котором участвовали десятки новых самолетов. Были задействованы восемь запасных авиаполков и пять авиашкол, дислоцировавшихся на территории Приволжского военного округа.

Командовал парадом генерал Пуркаев, а принимал сам маршал Ворошилов. На торжестве присутствовали руководители партии и правительства во главе с Калининым. Случился там казус с известным всему городу Колей Фазиным, прорвавшимся к всенародному старосте Калинину, – но про эту выходку городского чудика Палыч ничего точно не знал, сам готовился в момент внезапного появления исследователя к маршу на параде.

В шествии приняли участие двадцать пять тысяч шестьсот военнослужащих: сводный батальон моряков, военные медики и другие подразделения, проехались сто семь танков, тягачи с 45-мм противотанковыми пушками и около двухсот противотанковых, средних и дальнобойных орудий.

Над площадью им. Куйбышева пролетело двести тридцать три самолёта. Волны самолётов дальней и фронтовой авиации, сменяя друг друга, прошли над площадью в несколько эшелонов на разных высотах – некоторые на высоте 100–300 метров. Но это случилось чуть позже.

Подготовка к мероприятию шла на стадионе «Динамо». Однажды сюда приехал маршал Ворошилов. Он заметил командиру дивизии, что экипировка солдат старовата. На что Кошевой ответил, что другой у них нет. Климент Ефремович распорядился найти и выдать участникам шествия новое обмундирование.

Парад в Самаре длился полтора часа, став самым продолжительным из трёх проводившихся в стране. Вслед за военными шла демонстрация трудящихся, в которой приняло участие 178 тысяч человек. Процессия двигалась больше часа. Вот там со своим экипажем, включая девиц, и шёл капитан Шаганов. Прохождение войск и демонстрантов сопровождал сводный оркестр. Кстати, в своей речи именно на этом мероприятии Клим Ворошилов впервые назвал Куйбышев второй столицей страны.

На параде присутствовали члены дипломатического корпуса из двадцати двух стран, сотрудники английской и американской военных миссий и иностранные корреспонденты. Шествие, развернувшееся перед глазами иностранцев в течение полутора часов, гостей поразило. А на военных атташе произвело неизгладимое впечатление. Иностранные дипломаты и корреспонденты наперебой интересовались у представителей советского командования, откуда те взяли столько техники. Оказывается, Геббельс врёт, русская авиация жива! И летают русские лётчики на вполне современных самолетах. К тому же после парада у чужеземцев сложилось твёрдое убеждение: раз Советы могут позволить себе столь масштабные мероприятия, то в своих силах они уверены. Этот парад стал демонстрацией значительной военной мощи и зримым проявлением единства всего народа в борьбе с агрессором за независимость и процветание своей Родины.

Кстати, переезд видных государственных деятелей из первопрестольной в момент опасности в другие города случился не впервые в нашей истории. Так, в Отечественную войну 1812 года в Нижний Новгород был переведен из Москвы ряд государственных учреждений и знаменитостей. В волжский город на время перебрались Николай Карамзин, Василий Пушкин (дядя Александра Пушкина).

Во время войны самой большой головной болью Палыча стало появление в городе иностранцев и столичных людей. Поскольку после закрытия города бежавших к нему сестру с племянником отказались прописывать на жилплощади капитана и всё время пытались выселить. Шаганов отбивал их, как только мог, ругался с жилконторой, прятал у друзей, ходил к Харламову, но оставить родных в Куйбышеве не получилось. И под новый год пришлось вывозить их на корабле. Правда, посильную помощь Николай Николаевич моряку всё же оказал. Капитан вывозил близких не абы куда, а к знакомому абхазу. А сам рейс значился как сверхсекретный и сверхнужный партии и правительству, согласованный на самом высоком уровне. Рейс за абхазскими мандаринами.

* * *

Тут уже не узнаешь, сам ли Сталин распорядился, или дипломатический корпус захотел увидеть эти восточные фрукты на столах, а может, всё вместе совпало… Короче, секретный рейс за мандаринами отчалил десятого декабря. Время рассчитали с запасом, чтобы точно успеть. Хорошо, что спала жара и прошли дожди. Когда довезли мандарины до порта, удостоверились, что весь товар не жухлый, качественный! Вёз из Абхазии груз один из самых верных друзей Шаганова, председатель колхоза имени Сталина в посёлке Ермоловск, бывший одноклассник, Ганс Михайлович Северин. Он и пообещал посодействовать нормальному поселению сестры и племянника. Так что тут Палыч был спокоен, Ганс не подведёт.

Пока пришли в порт, перегрузили мандарины, посидели, повспоминали юность, забрали родственников с их барахлом, настало время отчаливать и идти назад. Поначалу всё было не так плохо, шли ходко, Волга текла, корабль шёл нормально. Поддержка на самом высоком уровне давала преференции немыслимые. Горючим их заправляли первыми, отодвигая даже военных, везде зелёный свет – лети, не хочу! И успевали они прийти, даже по расчётам капитана, не к крайней дате тридцатое декабря, а на пару дней пораньше.

Но как говорит меткое выражение: «Хочешь насмешить Бога, расскажи ему о своих планах». И Палыч уже начинал потихоньку проклинать погоду декабря 1941-го.

Началось всё, как и думал Шаганов, с крайне неблагоприятных ноябрьских штормов. Стало быстро холодать, что на реке ощущается особенно ярко. И несмотря на то что Волга, река быстрая, в 1930-е замерзала обычно к сочельнику, то есть в январе, в этом году не повезло. Уже с двенадцатого ноября шарахнул мороз в двадцать с гаком градусов. Волга потихоньку стала леденеть. Уходили в не сильный (градусов пятнадцать) мороз, по достаточно чистому фарватеру, а берега уже затянулись ледком. Обратный путь мало того, что держали против течения, так ещё и мороз трещал, как говорили по радио, достигая и переваливая отметку в минус 25. Фарватер стало затягивать ледком.

Шли максимально ходко, не берегли топливо, надо было успеть. И оставалось уже немного. Чуть дотянем, и всё!

Тут думы капитана прервала установившаяся на судне непривычная тишина. Моторы встали.

Взлетел он на мостик, как молодой, в один секунд! Вахтенный стоял в рубке, держа руль, шли сквозь начавшуюся после полуночи метель. Накануне проговорили по радиосвязи с Куйбышевом. Военные разбили ледок, сковавший воду на фарватере двадцать девятого и тридцатого числа, ходу оставался час, может, два. Предупреждали, что последние два дня было морозно и ясно, опасаться шуги (снежная каша) на медленном течении вроде как не стоило, и тут – на тебе. Мороз спал очень незначительно, но пошёл снег со штормовым ветром. Сейчас шуга закроет фарватер, замёрзнет – и всё, приплыли!

Рванул трубку телефона, зарычал в машинное:

– Что случилось?

Ответили кратко:

– Встали двигатели, сначала зачихал один, потом второй. Теперь и запасной не выдержал.

– Сколько на поломку надо?

– Час как минимум.

– Нас за час вморозит по самое не балуйся! Давайте ребяты, чините!

– Делаем, что возможно!

Матерился Палыч на мостике так виртуозно и крепко, что, чуть отойдя, отложил для штрафа тройную, против обычной, сумму. Радист доложил: беспокоятся, спрашивают, когда будем. Рявкнул, что уже почти на рейде, в связи с поломкой легли в дрейф, чиним. А ветер со снегом не унимались.

* * *

Через час Крыловы завели все машины. С обожжёнными руками, чёрные, как черти, доложили, что всё на мази. Мончук угробилась так, что еле доползла до каюты у камбуза и вырубилась, едва сев на койку. Механики же остались у дизелей на вахте, очень долгой вахте.

Палыч посмотрел на состояние воды у носа корабля. Шуга превратилась в лед. Насколько промёрзла, непонятно. За кормой, как закрутились винты, вроде забултыхало, и стало видно, что ледок не крепкий. Послал вахтенного обежать всех и предупредить, чтобы вылезли наверх, надели спасательные жилеты и держались крепче, будем делать манёвры. Народ, зная капитана, приготовился к худшему.

В нарушение инструкции, предписывающей в такой ситуации вызывать буксиры и не вырываться из ледового плена самому, решил: либо грудь в крестах, либо голова в кустах. Сам стал на штурвал, крепко сжал в кармане образок Николая-чудотворца, покровителя моряков, и дал команду в машинное отделение:

– Полный назад!

Ситуация осложнялась ещё и тем, что совсем недалеко была мель, сядешь на неё и хана – без буксиров не сойти. Рискнул.

Корабль рванулся назад, как раненый зверь. Предчувствуя скорую мель на сложном фарватере, крикнул в трубку:

– Полный вперёд!

Народ от резкой инерции чуть не попадал, палуба уходила из-под ног, как доска, которую машиной рванули вперёд. Корабль дрогнул и, набирая скорость, пошёл вперёд. Скрежетнул о мель один из винтов, но, слава богу, не погнулся и не оторвало. Палыч ждал первого касания заледеневшей шуги.

Удар, скрежет корпуса о лёд, нос немного приподняло, но он практически сразу попал в ещё не успевшую схватиться воду. И пошли. Такой маневр пришлось повторить ещё трижды, рискуя пропороть сталь обшивки или сорвать заклёпки. Капитан матерился, но управлял судном.

Через два часа – около шести утра – были на разгрузке.

Палыч пополнил штрафную банку десятерной суммой и, забрав её, увел всех, кто нес вахту, в сторону рюмочной. Принесли его домой на руках, пьяного в лоскуты. Часа через четыре. Он улыбался во сне как ребёнок…