Когда Мальцев пробудился от сна, машина всё ещё ехала по бескрайней степи. Пахло полынью, ковылём, пылью, немножко нагретым железом и бензином. Солнце медленно клонилось к закату. Брезент, которым были покрыты ящики, служил мужчине и матрасом, и покрывалом, действуя не хуже перины матушки Метели из старой сказки, читанной маменькой ещё в далёком счастливом детстве, так не похожем на его прочую жизнь.
Полуторка ходко шла в непонятном направлении, видимо, огибая посёлки и деревни. Или не огибая. Мальцев со сна не понимал, да и не мог понимать, куда едет этот экипаж, возглавляемый странным капитаном, низкорослым то ли бурятом, то ли башкиром с необычными, молящими и умными глазами. То, что капитан ехал с ними, Глебу было слышно через нагретый металл кабины – лжеэнкавэдэшник изредка давал шофёру следующий ориентир, после чего машина сворачивала в указанную сторону. Люди в кабине не видели пассажира – ящики, сложенные в передней части кузова, надежно закрывали авантюриста от их взоров. Немного отойдя от сна, Мальцев решил узнать, что всё-таки лежит в этих так тщательно охраняемых ящиках. Ведь не зря же это сокровище было спрятано в хранилище, из которого его столь ловко и нагло вывезли? Пассажира полуторки вполне бы устроили компактные, но дорогие вещи, лучше не бьющиеся и не повреждаемые. Он сбросил бы один ящик и спрыгнул сам, а в кабине, скорее всего, из-за ровного гула двигателя шума ничего бы и не услышали. А Глеб переложил бы ценности в вещмешок и, с божьей помощью, как-нибудь добрался бы до ближайшего посёлка. Там, благо деньги есть, переночевал бы, с оказией доехал до станции, и вот он – большой город. Не центральный или столица. Любой большой. А уж там бы Мальцев по обстоятельствам решил, как действовать.
Посидев, приступил к работе. Первым делом залез под брезент и с потайным фонариком осмотрел ящики. Маленький тащить проще, да и вскрывать лучше – самые ценные вещи обычно небольшие и кладут их не в огромный ящик, а отдельно. Нашёл подходящий (тяжёленький!) и перетащил поближе к заднему борту. Под брезентом, так же в свете фонарика, достал любимый набор отмычек. Повозившись с первым замком, быстро сорвал пломбу, затем второй замок и нетерпеливо открыл крышку.
От обнаруженного внутри он оцепенел…
Мечты о благоденствии разлетелись, как осколки хрустальной вазы. Из своей прежней жизни Глебушка помнил, как с легким грустным звоном разлетается ваза при ударе о камень. С таким же музыкальным сопровождением рассыпалась вся, уже продуманная, лёгкая и беспечная, хорошо обеспеченная жизнь. Внутри ящика были только папки. Одинаковые канцелярские папки! Серые канцелярские папки! Всё!
Правда, на каждой из них была надпись «Совершенно секретно», но кому эти бумаги были нужны в степи, в движущемся непонятно куда автомобиле, он не понимал. И почему ради ЭТОГО нужно было убивать охрану, устраивать перестрелку, оставлять прикрытие? Что там такое – архив Ленина? Письма Сталина? Чертежи нового сверхоружия? Компромат на папу Римского? Зачем такая охрана и новое хранилище нужны этим документам? И как он, профессиональный медвежатник, попал впросак, сначала продумывая и воплощая план проникновения, потом забираясь и прячась в кузове грузовика и рискуя быть обнаруженным и убитым теми, кто устроил в городе неимоверный тарарам с целью прикрыть похищение ящиков, содержащих, как сейчас выяснилось, одни лишь папки…
Мальцев подтащил ещё один небольшой ящик, вскрыл. Всё те же папки. Ему захотелось завыть, закричать от несбывшейся тоски по своей голубой мечте, спокойной и сытой жизни. Подумав, достал одну из папок. Надпись на ней гласила «Рамо́н Ива́нович Ло́пес (Жа́уме Рамон Меркаде́р дель Ри́о)». Открыл, посмотрел. На вид стандартное дело.
«Отец – Пау Меркадер, мать – Эустакья Мария Каридад дель Рио Эрнандес». Неразборчивая надпись красным карандашом поверх имён родителей. Дальше читать не стал. Со вздохом закрыл дело, потушил фонарик, собрал все свои инструменты в вещмешок и стал прикидывать, как бы спрыгнуть с машины, чтобы этот манёвр остался незамеченным. Но тут полуторка чуть ускорилась и завиляла по степи. Решил подождать более ровного и плавного хода. В его планы не входило разбиться в конце пути. Решил почитать дальше:
«Родился в Барселоне, в богатой семье железнодорожного магната-каталонца Пау Меркадера. Рос во Франции с матерью, кубинкой Каридад дель Рио. В 1920-х годах жил в Париже. Являлся одним из руководителей коммунистической молодёжной организации в Барселоне. В 1935 году осуждён за коммунистическую деятельность и провёл несколько месяцев в тюрьме в Валенсии. Участвовал в Гражданской войне в Испании на стороне республиканцев, в воинском звании майора участвовал в боях под Гвадалахарой.
В 1937 году был завербован НКВД СССР при помощи своей матери Каридад дель Рио, являющейся агентом (см. дело № 86–99—10104). Под руководством Наума Эйдельмана подготовил покушение на бывшего наркома военных и морских дел Советской России Льва Троцкого, в 1929 году высланного из СССР, в 1932 году лишённого советского гражданства, в 1938 году выступившего инициатором создания «Четвёртого интернационала», и считающегося руководством ВКП(б) злейшим врагом СССР, советской власти, а также предателем идей марксизма».
Тут Глеб похолодел и с гораздо большим энтузиазмом продолжил чтение:
«В сентябре 1939 года Рамон Меркадер переправлен в Нью-Йорк с паспортом на имя канадского бизнесмена Фрэнка Джексона, сблизился с Сильвией Агелофф, входившей в окружение Троцкого. В октябре того же года Меркадер перебрался в Мехико, где Троцкий проживал со своей семьёй. Рамон объяснял переезд этот якобы делами фирмы (на самом деле – прикрытием, созданным для него Эйдельманом) и убедил Агелофф перебраться к нему. В марте 1940 года Меркадер под именем канадца Фрэнка Джексона и не без помощи Сильвии впервые попал на виллу Льва Давидовича, которому понравился молодой человек, умело выдававший себя за убеждённого троцкиста.
Двадцатого августа 1940 года Джексон-Меркадер приехал на виллу под предлогом того, что хочет показать хозяину свою статью, а когда тот начал её читать, ударил его ледорубом по голове. Удар был нанесён сзади и сверху. Меркадер надеялся бесшумно убить Троцкого и незаметно скрыться, но Лев Давидович закричал и набросился на убийцу. На громкие звуки прибежали охранники и скрутили Рамона, предварительно избив его, но революционер приказал не убивать нападавшего. Со слов Эйдельмана, он ждал на улице в машине, однако, поняв, что Меркадер задержан, уехал и покинул страну по основному каналу переправки агентов. В дальнейшем Наум Эйдельман, как засветившийся агент, был снят с заграничной работы, направлен на консультационную и преподавательскую деятельность в школу ГУГТ. Рана 60-летнего Троцкого достигала семи сантиметров в глубину, но после полученной травмы он прожил ещё практически сутки.
После ареста Меркадер, объяснив свой поступок актом возмездия борца-одиночки, назвал себя уже не канадцем Джексоном, а бельгийцем Жаком Морнаром, и отказался давать показания. Достаточно быстро мексиканскими спецслужбами было установлено, что «Морнар» в действительности не бельгиец, и предположение о том, что за убийством стоят советские спецслужбы, стало ведущей версией в мировых газетах. Однако личность покушавшегося мексиканским спецслужбам выяснить не удалось.
Длительное время Рамон содержался в полицейских тюрьмах, непрерывно подвергаясь избиениям и пыткам. В марте 1941 года Меркадера перевели в городскую тюрьму, где условия содержания были мягче. Мексиканский суд приговорил его под именем Жака Морнара к двадцати годам лишения свободы, максимальному наказанию по закону».
И тут Глеб вспомнил статью в газете «Правда» от 22 августа 1940 года. В ней было написано: «Покушавшийся назвал себя Жан Морган Вандендрайш и принадлежит к числу последователей и ближайших людей Троцкого». Мальцев разобрал надпись, сделанную карандашом: «Не показывать вовлечённость. Рассмотреть награждение». Мысленно присвистнул, оглядел множество накрытых брезентом ящиков и почувствовал, что голова не то что пошла, побежала кругом, а в глазах потемнело – или от осознания проблемы, или от приближающейся грозы…
Тут до него окончательно дошло, и эта МЫСЛЬ шарахнула по башке: судя по объёму бумажной продукции НКВД (тысячи, а может, десятки тысяч папок), которую сейчас вёз автомобиль, здесь содержится большая часть документов зарубежной агентуры СССР. И везут её явно не на просушку и сортировку, а скорее всего, во вражеское логово. Да и карандашная резолюция немалым человеком написана, может, самим Сталиным! Значит, эта поездочка ему в любом случае встанет пулей в лоб или холодным железом под рёбра. И тут всё равно, НКВД его возьмет в машине с документами или враги найдут. «Куда ни кинь – всюду клин, и конец будет один», – подумалось в рифму. Стало всплывать давно забытое слово: «гаррота», да и «Меркадер» на его голову с ледорубом легко найдётся. Вывод прост и однозначен: надо рвать когти, причём прямо сейчас!
Он схватил и надел вещмешок, занес ногу на борт, но призадумался и не стал торопиться. Перед взором всплыла недавно вспомнившаяся картинка: отец обнимает мать. Обнимает бережно, хотя сам небрит и в грязной солдатской шинели с чужого плеча. Потом всплыли сияющие Зиночкины глаза. И пришло понимание, что он просто не имеет права, да и физически не может просто так бросить этот бесполезный для него, но такой ценный для РОДИНЫ груз.
Вор, знаете ли, бывает разный. Даже по убеждениям, твёрдо усвоенным: сначала Глебушкой Мальцевым, в доме Либиха на Моховой, от отца генерал-майора, потом сформировавшихся у Жиги в среде товарищей беспризорников, и наконец, закрепившихся в обучении у Графа. А уж учеником парень был достойным. Граф – вор старой дореволюционной формации, медвежатник и фармазон, всегда говорил:
– Есть вор помельче – тот считает, что помогать власти в любом деле – западло, он – «законник», отказывается от всех дел с властью, а настоящий вор, если стране грозит опасность, может и должен помогать. А чтобы победить врага, любые средства хороши – тут можно и власть поддержать. Матушка-Родина важнее.
Эти слова странным образом сходились с убеждениями отца и старшего брата Глеба. Видать, и Граф, и Мальцевы были из одной породы – патриотов своей страны. И Жига-Глебушка эту установку принял. И опять перед глазами прошли вереницей Хрящ, Граф, молодой лейтенант Пантелеев – все те, кто вольно или невольно на пути к этой развилке судьбы Глеба. И он на этой развилке стоит один как перст, жадно читая полустёртые слова на каменной глыбе.
Прямо как в сказке из далекого детства:
…и на развилине путей-дорог лежит Вещий камень, а на нём надпись:
– направо пойдёшь – коня потеряешь, себя спасёшь;
– налево пойдёшь – себя потеряешь, коня спасёшь;
– прямо пойдёшь – и себя и коня потеряешь…
Его нестерпимо ожгло осознание бесполезности и глупости для его будущей сыто-беззаботной жизни – того, что он сейчас собирается совершить…
Опять вспыхнули Зиночкины глаза, светлая улыбка на рябеньком лице, и послышались звуки, какими она успокаивала младенца…
И почему-то отчётливо вспомнилось, что папа очень хорошо и талантливо рисовал. Ему ничего не стоило взять листок бумаги, сложить его пополам и нарисовать, например, половинку рыцаря. Потом фигурка вырезалась по контуру и давалась на дорисовку Глебушке. Так мало-помалу он научился срисовывать с натуры. И однажды в гимназии на уроке дали задание нарисовать чучело ворона. Тот ворон получился лучше всех в классе, но Глебу за него поставили «хорошо». У многих, чей ворон был более страшный, стояли пятёрки, и это было ужасно обидно. И только став взрослым, Мальцев увидел в одной из поездок небольшую фигурку черного ворона, сидящего на книге, и понял, почему получил такую отметку…
Он мог нарисовать лучше, но не сделал этого. А другие старались изо всех сил, но у них не получалось. Глеб купил и забрал этого ворона с собой. Часто ставил его перед глазами. Чтобы помнить, что всегда необходимо творить по полной, наотмашь…
Тут он отчётливо понял, что при всей его неохоте на этой развилке придётся идти прямо. Прямо до конца.
Глеб Мальцев медленно, но твёрдо опустил ногу на прыгающий пол. И закрутилась другая мысль: как сорвать вражье намерение увезти архив? На правильный лад мысли направила вжавшаяся в бедро при очередном прыжке машины зажигалка. Наверное, где-то здесь в кузове должна быть канистра с горюч…
В ушах послышался вой самолётного двигателя, железная птица пролетела совсем близко над авто, машина резко ускорилась, поехала вслед за звуком. От резкого толчка Глеб рухнул назад – на брезент и ящики. Да так, что и дух вышибло, как показалось на мгновение. Звук самолёта прекратился. Зато рядом послышался громкий крик: «Нихт шиссен» (догадка оказалась правильной. Немцы!). Пока продышался, машина, вильнув пару раз, резко остановилась. И моментально заглушила мотор. Выглянув в щель, Мальцев увидел следующую странную картину.
В свете фар лежал небольшой, но длинный, серый, продолговатый мешок, на нём сидел солдат, который наносил мешку короткие экономные удары ножом с хыканьем, далеко слышным в тишине ночной степи. Когда вояка слез, Глеб увидел, что под ним было тело. Убийца деловито вытянул из трупа нож и стал его чистить, втыкая в сухую землю. А лжесотрудник вылетел из кабины и коротко огляделся. В этот момент Мальцев, насколько мог бесшумно, прыгнул с борта и мышью забился за несколько бочек, вонявших бензином. Подумалось, значит, счастлив мой бог – помогает в пути на этой развилке как надо. Как бы облить полуторку горючим?
Выглянув в просвет между бочками, Глеб ясно увидел очень напоминавшую немое кино картину: освещаемый светом фар труп, белобрысого невысокого солдата-убийцу, лжекапитана и длинного армейского офицера в сапогах огромного размера. Странный узкоглазый капитан, повернув лицо убитого к себе, неожиданно с криком «Бикхан улы» схватил белобрысого солдата за горло и стал душить. Тот хрипел, пытался разжать руки, забыв про нож, но куда там… Большеногий офицер тоже попытался оторвать руки узкоглазого от чужой шеи. Капитан откинул его одним ловким движением, да так, что армейский перелетел через труп. Вскочив на ноги, ногастый выхватил пистолет и стал стрелять.
Пули, пробив тело лжесотрудника, звонко цвенькнули о бочки, из двух из них забили фонтанчики горючего, и ручейки быстро побежали в сторону машины. Два других кусочка металла, пролетевших мимо оседавшего, но не отпустившего врага капитана, попали Глебу прямо в грудь, отбросив его на сухой ковыль. Мужчина ощутил дикую боль, как от удара кувалдой, а во рту ощутил привкус железа. Жизнь толчками стала уходить из ран на груди и тонкой струйкой потекла изо рта.
– Гадина фашистская, – подумал Мальцев, достал из кармана американскую зажигалку, щелкнул ею и изо всех оставшихся сил бросил в бензиновый ручеёк, уже достигший машины.
Степь вспыхнула страшно. Сухая трава и корни занялись мгновенно, огонёк пробежал по штабелю бочек, и они с грохотом стали рваться, обдавая машину с секретными документами огненным ливнем, попутно накрыв собой три трупа, лежащие в свете фар, и задев двинувшегося в сторону авто армейского офицера. Загоревшийся водитель вскрикнул и побежал, живым факелом поджигая всё на своём пути. Покрышки машины взорвались с жутким грохотом. Офицер отпрянул от страшного жара, исчез во тьме. Жаркий огонь подбежал к Мальцеву, скрючил его тело, уже перестающее чувствовать боль ожогов. Последнею мыслью было: «Как Зиночка назовёт сына?» То, что у неё родится именно мальчик, Глеб был уверен.
И его не стало.
Он уже не видел, как большеногий офицер (это был «Зуев» – так звучал оперативный псевдоним «политрука» отряда, делавшего ВПП для самолета), напуганный огнём, столкнулся с Ферапонтовым-младшим. Вместе они быстро загрузили беспамятное тело кузнеца Ферапонтова – оберста Герберта фон Краузе – агента Абвера Швайнштайгера (Свинопаса) – в самолет. Они успели взлететь в те последние секунды, когда гудящее пламя уже собиралось сожрать крылатую малютку. Глеб не увидел, как полностью сгинул архив вместе с полуторкой, как разгоревшееся жадное пламя уничтожило всех «бранденбуржцев», дотла выжгло фальшивую военную часть в степи. Погубила разыгравшаяся стихия и старшину Карапселькина – а на самом деле инструктора подразделения учебного полка особого назначения «Бранденбург-800» по кличке «Хохол».
Самолёт по пути попал в начавшуюся грозу и еле ускользнул от разряда молнии.
Никто из участников наглой операции так и не узнал, что, сев на промежуточном аэродроме для перегрузки Свинопаса, «политрук Зуев» обнаружил, что оберст потерял возможность двигаться и говорить. И что умер Герберт фон Краузе, не дожив два дня до вручения полагавшейся ему награды, которую ему должны были дать за долгие годы службы. Ферапонтова-сына и «Политрука Зуева», допустивших провал операции Абвера с красивым названием «Степной ветер», в немецкие поместья не отпустили, кинули на Восточный фронт, и сгинули фашисты, повешенные членами партизанского отряда на ветке одной осины…
После того как догорели дотла последний из бранденбуржцев и бедный стреноженный конёк Батыр, пламя пошло в сторону посёлка Полевой. А потухло лишь на берегу безымянного ручья. Над местом, где так дерзко был построен аэродром, разразилась невиданная в этих краях гроза, ужаснувшая всех страшным ливнем. Дождь полностью потушил пламенеющую степь, залил заячьи норки, размыл прах людей, конька и пепел документов, сделал на полчаса безымянную речку серой от пыли, поднял уровень воды до угрожающей высоты. Через полчаса бурное течение унесло всё в Волгу, и в степи остались только обгоревшие ржавые бочки, осевший остов полуторки да три как бы сиявших в свете луны и звёзд невиданным светом кристалла. Там, где сгорело тело Бориса (Бикхана) Ренатовича Тигниярова, на земле виднелся белый кристалл, где тело Рената Тигниярова – красный, а где тело Глебушки Мальцева – синий. По калмыцким да бурятским поверьям такое чудо случается, когда сжигают тело особо почитаемого ламы или праведного божьего человека, да и то не всегда…
Быстро-быстро кристаллы засыпало степной пылью, и они пропали с людских глаз. Так и лежат до сих пор в степи.
Постскриптум: вдова Алевтина родила мальчика Николая, а медсестра Зиночка – мальчика Ярослава…