Дни тянулись один за другим, похожие, как братья-близнецы. Краткие посещения безымянного ручья с обязательным заездом в полевой лагерь вошли в привычный ритм. Всё становилось будничным и однообразным: чай, разговоры с Ваней и старшиной, путь домой, ожидание Алевтины по вечерам… Между тем потихоньку заканчивался август, наступил сентябрь, приближался день рожденья, такой долгожданный и волнующий. Будет мобилизованный Бикхан служить в воинской части (Карапселькин сказал, что подключит свои связи в штабе, возьмут молодого бойца под крыло хорошие люди). Жалко, конечно, что нельзя взять с собой конька, хотя тут были свои надежды. Слышал как-то краем уха, что есть в Красной Армии конные полки, чуть ли не башкирские, куда могут взять и с Батыром. Но говорил это сторож Пантюхин, а он слыл среди бригады большим выдумщиком. Может, и нет таких полков, может, не по стати придется конёк, многое может случиться до мобилизации…
В поездках спокойствие степи передавалось Бикхану, умиротворение разливалось по его жилам, степь одновременно будоражила и расслабляла своей бескрайней шириной и мощью. Временами парень ощущал себя богатырём из сказок, которые рассказывала ему мать. Большим, сильным, ловким, способным защитить всю свою огромную, такую разную и любимую Родину. Всю, всю, с городами, посёлками, лошадьми и людьми. Такой Святогор из дедовских и материнских русских сказок: мудрый, громадный, тяжелый до такой степени, что мать-земля не всегда могла выдержать поступь своего могучего сына.
Он опять стал видеть сны, чего с ним не случалось со смерти деда. Странные сны. То придет к нему отец, видимый как расплывчатый силуэт. То дед – грозит пальцем чему-то, усмехаясь в бороду. Мать он видел всего один раз, она гладила по холке того самого волка, который чуть не убил его, и кротко улыбалась. Серый лежал головой у неё на коленях и не пытался напасть. Один раз во сне почти вся бригада во главе с бригадиром Ферапонтовым плясала в степи танец под удивительную металлическую мелодию, звучавшую как будто в исполнении кузнецов. Танец был странный, ритмичный, выглядел дико, но привлекательно. Даже Пантюхин в том сне был с двумя рабочими руками, и зубы у него были все и здоровые. Сторож приплясывал и улыбался. Кухарка Стеша танцевала позади него, дальше стояли Жанлыс, Феденька, дед, почему-то кузнец Ферапонтов и другие. Все повторяли одинаковые, как заученные, движения за бригадиром, будто кто-то большой и невидимый дёргал их сверху за нити, привязанные к конечностям. Дергал твёрдо, чётко ведя танец. Единственный, кого не было видно, это Алевтина. Он пошёл вдоль рядов, пытаясь её найти, но почему-то не встретил. Парень понимал, что черноволосая красавица в мешковатой балахонистой одежде с татуировками стоит на месте Алевтины, приплясывает, а где сама хозяйка – не рассказывает. А потом кто-то сзади закрыл степняку глаза мягкими ладонями, и Бикхан проснулся с ощущением счастья. К чему все эти сны, парень не понимал и потом не думал об этом.
Бригадир Ферапонтов стал чуть больше пить и дышать на людей лёгким перегаром. От Бикхана окончательно отстал, давая ему только разовые указания и распоряжения и исправно проставляя парню трудодни, на зависть всей бригаде. И вообще поведение начальника стало меняться в лучшую сторону – стал он к людям мягче и человечнее. Эти изменения заметили в бригаде многие женщины и шушукались по этому поводу по углам. Так, из случайно подслушанного у мастерской разговора двух баб Бикхан узнал, что они уверены – Ферапонтов влюбился, и гадали в кого. Странный народ женщины, все мысли у них про любовь. Нет чтобы о главном!
Время всё тянулось и тянулось, пока не наступил ЭТОТ день.
С утра всё не заладилось, конёк не давал затянуть подпругу, фыркал и пытался уйти. Ну, с подпругой Бикхан справился, не впервой, и не такие норовистые кони попадались, и тех запрягал. Сперва поскакал на могилку к деду, поправил холмик, посидел, подумал. Потом проехался по близлежащим силкам, снял парочку зайцев, отвёз Алевтине. Та была грустная. Принимая зайцев, просила не уезжать, но силки на дальнем ручье он не проверял уже четыре дня и не хотел, чтобы добыча досталась корсакам. Тихо успокоил, прошептав, что скоро вернется, пусть готовит зайца и ждёт. Пока отъезжал от летника, пару раз оглянулся и заметил, что она печально смотрит ему вслед. Чего грустить, вся жизнь впереди! Ещё несколько дней, и он уйдёт в армию, а там уж всё будет по тому плану, который продумал ещё в середине лета. Сердце тихо ёкнуло.
Батыр всё норовил повернуть назад, но после того как Бикхан его пришпорил, стал послушнее и понёс к ручью. Зайцы попались во все силки, настроение улучшилось, направил коника с раздутыми от ушастых сумками к военному лагерю. Там творился лёгкий хаос, дозорных почему-то не было, как и большей части солдат. И вообще в лагере ощущалась некая нервозность, как перед большим прыжком через реку на коне. Катали бочки, начинали снимать палатки, не тронув ту, в которой, как Бикхан уже знал, хранилось оружие. Старшина был везде: и у кухни с котлами, где в этот день варилась картошка в мундирах, и у заметно подросшего стожка, и, казалось, у всех палаток сразу. Хорошо, Иван был посвободнее и не отмахивался от степняка, хотя и он чего-то напряжённо ждал.
– Приказ какой пришёл? – спросил Бикхан.
– Ожидаем с минуты на минуту, – серьёзно ответил Ваня и притащил всегдашнюю кружку чая. – Ты пей здесь, никуда не ходи, – заторопился он, – я сейчас приду.
Ушёл за палатки, прихватив плоскогубцы. Бикхан ждал, прихлёбывая горячий чай с двумя кусочками сахара, как любил.
Если бы он только видел, что за палатками Иван, подняв копыто Батыра, вырвал теми самыми плоскогубцами три из четырех державших подкову гвоздя…
Но откуда же парню было об этом знать?
Конь стал прихрамывать с первых же шагов, ещё не дойдя до ручья. Бикхан слез, осмотрел копыто и понял: не есть ему сегодня зайца. Подкова держалась на одном гвозде, ещё немного, и Батыр совсем обезножеет. Пришлось спешиться, оторвать подкову (вместе с гвоздём бережно прибрал её в карман) и повести жеребца за повод назад, в лагерь. Ваня выскочил навстречу со словами: «Случилось чёй-то?» Выслушал, подумал, и они вдвоём пошли к старшине. В лагерной суете степняк так и не успел поговорить с Карапселькиным, поэтому даже обрадовался. Беспокоило его только, что подкову одним гвоздём не приладить. Кузнец нужен. Старшина успокоительно загудел через усы:
– Ты того, не волнуйся, у нас машина пошла за кузнецом, нужно кой-чего сделать по его части, возьму тебя пока на довольствие. Поправим твоего коня, и поедешь спокойно.
Потом долго говорили о будущей службе (старшина сказал, что всё на мази, знакомец из штаба организует «…шоб ты був, як у Христа за пазухой. Да, кстати, тот самый знакомец должен приехать на той самой полуторке с кузнецом, вот и поручкаетесь»). Бикхан посетовал, что бригадир Ферапонтов не проставит трудодень, на что старшина, улыбнувшись, ответил: «Решим вопрос, ты пока сходи, поклюй бульбы, сокол ты мой». И, коротко махнув кому-то рукой, поспешил дальше по делам.
Степняк не спеша, вразвалочку (куда теперь спешить, вишь, как ловко всё получается) пошёл к повару. В котелке на столе дымилась картошка, а за столом сидел политрук, здоровенный жердинистый дядька с самым большим размером ноги среди всех военных в лагере. Это парень знал наверняка, Ваня как-то сказал. Не зря среди бойцов политрук носил тайную кличку «каланча». Высокий, с загоревшим на степном солнышке лицом и странно белой кожей, видневшейся из-за расстёгнутого ворота гимнастёрки, он, нервно пристукивая сапогом, задумчиво тыкал в солонку пёрышком зелёного лука, раз за разом, совершенно не замечая его, Бикхана, и к чему-то прислушивался. Видно, нервная обстановка сборов лагеря (и предстоящий переезд) передались майору. Волновался он сильно. А когда человек сильно переживает, для снятия напряжения нет ничего лучше хорошей шутки.
Бикхан решил помочь дядьке. Да и обстановка за столом располагала к воспроизведению знакомой всем советским людям, от мала до велика, сцены из фильма «Чапаев», совсем недавно пересмотренной степняком вместе с Николай Николаевичем в передвижке на полевом стане. Парень резко, с грохотом перевернул котелок (картошка раскатилась по столу), а майор, наконец, обратил на гостя внимание, после чего степняк отрывисто спросил, копируя артиста Бабочкина из фильма:
– Где у нас командир?
Лицо политрука застыло в маске недоумения. Он глядел на Бикхана с непониманием. Казалось, майор не знает, как надо отвечать, лицо его начало бледнеть. Повисло секундное недоумённое молчание. Вошедший с кружками чая Ваня мгновенно разрядил обстановку правильным ответом:
– Командир впереди, на лихом коне! Правильно, товарищ майор?
– Таа, – политрук выдохнул слово, произнося его странно с непривычным акцентом. Мгновенно, с хрустом зажевал пёрышко лука и как сыч бесшумно улетел в свою палатку. Даже удивительно, у майора такие здоровенные голенастые ноги, а движется он легко, словно призрак.
– Ты его сейчас не трогай, – вкусно прихлёбывая чай из кружки, посоветовал Ваня. – «Каланча» такой обалдевший уже пару дней ходит, может, чего неприятного из дома в письме получил…
– Да очень надо, – обиженно отозвался Бикхан. – Пошутить хотел…
Больше не отвлекаясь, подхватил пару раскатившихся картофелин, начал счищать кожуру и макать в соль. Картошка в мундирах с зелёным луком – вкусно!
После сытной еды и сладкого чая с разговорами Ваню стало клонить в сон. Раз ответил невпопад, два. А потом начал клевать носом. Иван заметил, попытался увести парня в палатку, но Бикхан сонно отнекивался. Тогда, выпросив у старшины кусок брезента (с возвратом, конечно), солдат отвёл гостя к стожку, где парнишка мгновенно провалился в сон. И не простой, а со сновидениями. Сначала во сне он долго летал над бескрайней знойной степью, Батыр почему-то бежал за ним следом как привязанный. Ветер ерошил волосы, раздувал рубаху, лететь было легко и приятно. Потом в небесах появились два человека в старинных нездешних одеждах. Мужчины почему-то светились. Видно, что воины, но уж больно несовременные, один совсем молоденький, второй постарше, с мягкой коротенькой бородой. Постояли, помолчали и, махнув рукой, словно приглашая куда-то, пошли восвояси. Бикхан хотел полететь за ними, но на пути возник дед и загородил дорогу. «Вспоминай, думай, складывай», – строго сказал старик и махнул рукой. Из пятерни вырвалась россыпь красочных картинок, которая начала кружиться и отдельными «кадрами» останавливаться перед глазами.
Первой встала картинка ручья с громадным следом сапога на влажной земле. Отпечаток был гигантским, как у политрука, но почему-то не гладким как у всех остальных, ранее виденных военных или гражданских. На следе четко выделялись шипы, расположенные равномерно по всей поверхности. Вторая картинка вылетела и наложилась на первую: след политрука, совсем недавно оставленный под столом, полностью совпал с отпечатком на берегу. Потом замаячила картинка с невиданным сахаром, завёрнутым в бумагу, расфасованным по два кусочка. Рассыпанный старшиной табак закрутился в вихре и улетел, остались только фабричные сигареты в руках Карапселькина и солдат, потом всплыло недоумённое лицо политрука, не знавшего фильма «Чапаев». Все эти картинки стали складываться в большой, заданный дедом вопрос: «Они странные, не такие как мы, кто они такие?» Тут старик странно зажужжал и прыгнул в небо. Бикхан проснулся. Как выяснилось, жужжал не дед. Над степью, кружа над подготовленным полем, снижался самолет. Вспомнилось: стратегический объект, которым занимались военные, – ВПП, взлетно-посадочная полоса. Вдоль, обозначая её, горели сигнальные костры и суетились оставшиеся солдаты.
«Главное, не поджечь степь, – подумал Бикхан, – займётся, ить не потушить будет».
И это по-дедовски мысленно произнесённое им слово «ить» опять натолкнуло парня на вопрос из сна: КТО ОНИ ТАКИЕ?
Всё остальное стало для Бикхана продолжением прерванного сновидения. Или не продолжением? Словно степняк и не просыпался. Хотелось себя ущипнуть, и парень потянулся к ноге, когда из тьмы, чуть различимые в отблесках посадочных костров, к нему вышли четыре фигуры. Почему-то Ферапонтовы (старший и младший), политрук и Ваня. Бригадир держал в руке странное оружие, направил его на Бикхана, остановился поодаль. Политрук и Иван остановились чуть дальше Ферапонтова. К степняку приблизился только кузнец. Подошёл, глянул почти в упор и заговорил:
– Я вижу, вы проснулись, юноша, – произнес Ферапонтов-старший, – самолёт сейчас сядет, ваш батюшка довезёт груз, и мы закончим эту затянувшуюся комедию. Земля моих предков ждёт и меня, и вас…
Эта фраза под жужжание садящегося самолёта так поразила парня, что тот оцепенел. Сон продолжался. Кузнец в своей обычной жизни говорил простым, понятным всем окружающим языком, похожим на речь сторожа Пантюхина. И выражение, перенятое бригадиром у отца «будьте-нате, хрен в томате», а также подзабытые слова типа «таперича» и «окуль», причём с растянутым, раскатистым «о», не сходили с уст Петра Святославовича…
Так, как произнёс слова и построил фразу Ферапонтов-старший, не говорил на памяти Бикхана никто, кроме учительницы русского языка, коренной ленинградки, выдававшей парню учебники, Ивана Ивановича и, пожалуй, того циркового артиста, волей судьбы ставшего шофёром. Слова из уст кузнеца Ферапонтова лились плавно, неторопливо. Пётр Святославович странно вытянулся, прищёлкнул каблуками стоптанных сапог и продолжил:
– Позвольте представиться, Герберт фон Краузе, оберст.
Бикхан молчал. Если бы сейчас, как в недавнем сне, заиграла музыка, а Ферапонтов-отец начал плясать, петь или подобно деду летать, парень ничуть бы не удивился.
– Вы, конечно, не очень понимаете, что здесь происходит, – продолжил кузнец, – позвольте немного прояснить диспозицию. Всё, что вы наблюдаете, является окончательным звеном цепи, ковка которой была начата ещё при кайзере, а до последнего своего элемента доходит только сейчас. В столь удачное для Великой Германии время.
Говорящий откашлялся и продолжил:
– Ещё в 1910 году кайзер начал подготавливать всё для нанесения сокрушительного удара по стране, которая должна была исчезнуть с лица земли. Исчезнуть, отдав свои богатства, так неразумно используемые вашими соотечественниками что 30 лет назад, что нынче. Больно видеть, как эти ресурсы могли возвысить вас над всеми! – Тут его голос, на мгновение взвизгнув, вернулся к прежнему тону, очень негромкому, по-отечески вбивающему в голову пожелания или даже приказы. – Над всеми этими недочеловеками: мерзкими Объединёнными штатами, диким Востоком, позорной Англией, нерешительной мямлей Европой. Вы же, вместо того чтобы кануть в Лету ещё в германскую (империалистическую) войну, поступили в истинно русском стиле – растранжирили и раздали все свои богатства неучам и лентяям, едва оторвавшимся от материнской груди… Повторяю – НЕУЧАМ и ЛЕНТЯЯМ, мужикам сиволапым, не понимающим, ЧТО попало им в руки, забирающим крошки от каравая, способного насытить страну, действительно достойную и готовую управлять всем этим быдлом. А точнее теми из них, кому мы оставим их жалкую, ничтожную жизнь в обмен на работу, которая, возможно, приблизит их к нижнему порогу великой германской нации! Са-амому нижнему!
Он помолчал, пожевал губами и продолжил:
– Я вошёл в эту операцию ещё лейтенантом, получил приказ из дома Зингера. Вы, конечно, не знаете такого здания, молодой человек, но поверьте, оно так и стоит на Невском проспекте в… – он усмехнулся, – Ленинграде. Странно слышать это название. Великая столица названа по псевдониму удачливого авантюриста и горлопана, задействованного в нашей, германской, многоходовой операции. Развалившей, как и предполагалось, империю, но завершившейся вовсе не по нашему плану. Ленин смог создать всё это, – старик описал рукой полукруг, – и развить до пределов, угрожающих Великой Германии. Правда, выросла она уже не в его руках, а стараниями хитрого «Чингисхана».
– Меня, как человека с юности знакомого с кузнечным делом, направили в помощь резиденту на глубокое залегание в приволжские степи, – продолжил кузнец, – я стал родным и степям, и этой дикой смеси казаков, дикарей и образованных вкраплений. Прошу заметить – крайне малочисленных вкраплений. Я воспитал многих борцов с вашей никчёмной властью. После капитуляции Германии был вынужден жить практически один, забытый, среди всех глубоко ненавидимых мной подобий человека. Пришлось быть хитрым, изворотливым. Не раз я проходил по краю – но, как видите, всё обошлось. Совсем недавно на меня вышли мои братья, – он махнул рукой в сторону майора и Ивана, – остзейские немцы. Меня не забыли! Все эти годы я был включён в планы моей Великой Германии! Мои труды не пошли прахом! И вашего отца, Борис Ренатович, в мусульманское подполье направил именно – я!
Эти слова произвели в голове Бикхана эффект взорвавшейся бомбы. Отец, его отец – связан с мусульманским подпольем! Он пошёл туда по указанию германского агента! Рука парня невольно потянулась к рукояти ножа медленным движением, незаметным для глаза, стоявшего напротив него кузнеца Ферапонтова – оберста фон Краузе. Тот, не замечая, продолжал говорить:
– Конечно, не всё пошло по плану, мой сын должен был удалить всех, кто мог заподозрить это подразделение учебного полка особого назначения «Бранденбург-800», кто мог передать информацию в ненужные руки. В первую очередь, – говорящий прищурился, – вас и других охотников и следопытов. Но вы отказались переезжать и сами, повторяю, сами, подписали смертный приговор вашему деду. Сергей Федотович погиб из-за вашей, Борис Ренатович, упёртости и мальчишества. Что вам стоило сесть на коня и поехать в третью бригаду? Да ничего! А между тем мне пришлось спешно прибыть самому и уменьшить ваши возможности следопыта совершенно диким и невозможно жестоким способом…
Рука Бикхана замерла на рукояти ножа. В его висках с чёткой периодичностью стали повторяться слова «…на коня, на коня, на коня…». Вторая рука сама собой медленно стала переползать в карман, к увесистой, оттягивавшей штанину подкове. Враг же, не заметив и этого движения, продолжил монолог:
– Вашему деду не было больно, я сделал всё быстро. Отвлёк его стандартной фразой, потом попросил передать мне отвёртку, старик отвернулся – и вуаля! Шашка прошла в дамки. Ну, тут уж ничего переменить нельзя, хотя мне бы хотелось, чтобы мы пришли к финалу несколько другим способом…
Движение руки Бикхана несколько ускорилось, он почти перестал слышать Ферапонтова-старшего. Голос кузнеца долетал до его ушей гулко, как будто Пётр Святославович произносил слова в большое пустое ведро или бочку. Жужжание самолёта прекратилось, крылатый пробежал по полю и замер. Вдали в степи на линии горизонта громыхнул гром, показались два огонька, которые начали быстро приближаться. Кузнец немного помолчал и продолжил:
– Теперь же, когда на этом ландо к нам едет самый долгожданный груз, одно появление которого способно изменить ход истории, и ваш отец…
Ферапонтов коротко взглянул на огни. Судя по звуку, это был набиравший скорость автомобиль. Оберст на мгновение выпустил степняка из поля зрения и…
Секунды Бикхану хватило. Выдернув из кармана кулак с зажатой в нём подковой, он молча нанёс Ферапонтову-старшему страшный удар в висок. Боковым зрением, угадав намерение парня, Пётр Станиславович качнулся в сторону сына, но дробящий удар прилетел в череп чуть выше виска – в лоб. Что-то хрустнуло, и кузнец обвалился на руки наследника. Степняк тёмной молнией метнулся во мглу, за стог, и стремглав рванул в сторону коновязи. Реакция Ферапонтова-младшего оказалась не молниеносной, но быстрой. Мягко положив отца на сено, он открыл огонь в сторону Бикхана. Под крик «политрука» «Нихт шиссен».
Пули свистели мимо парня, но тот летел как ветер и смог бы убежать, если бы не фары подъезжающего автомобиля, осветившие и выдавшие его. Одна из пуль пробила Бикхану ногу, отбросила его на жёсткий ковыль. Бежавший следом Иван прыгнул на степняка, в полёте выдернув нож из сапога.
Резкая боль пронзила тело юноши, он оглянулся и не узнал Ваню, тот сильно изменился – вместо псковского охотника в свете фар на него глядел убийца, остзейский немец. Белёсыми арийскими глазами.
Боль разлилась по всему телу, навалилась усталость, потянуло в сон. Закрывая глаза, степняк увидел ласковую зелень очей Алевтины. Потом, разомкнув веки, заметил давешних светящихся воинов из сна, дед взял его за руку, и они все вместе вчетвером пошли…
К матери, сидевшей вдали и гладившей по голове волка.