Разбуженная стараниями приходящей домработницы и кухарки Прасковьи, Ксюша вспоминала свой странный сон. Вспоминала в ванной, вспоминала за завтраком, задумавшись, чуть не пропустила время выхода на работу, но, к счастью, спохватилась. По дороге на работу девушка даже обошла злосчастный дом девятнадцать, больно уж живо помнилось, как алая человеческая (тут поправила сама себя) вражеская кровь лилась на мостовую. В ушах до сих пор стоял хруст ломающегося запястья, перед глазами – окровавленные пальцы Костика… Да и блузку, наверно, придётся выбросить, хотя Прасковья моментально её застирала, сказав, что пятен не останется. А если потом проявятся? Хотя, может, и будет всё по её словам, тут уж посмотрим… А как выкинуть из головы все остальное? Ксюша себе этого даже не представляла.
Шагая по улице, она, как наяву, видела вчерашнее и думала, думала, думала. …Так в думах и дошла до своего отдела, поздоровалась со всем честным народом и погрузилась в мир рассказов о других происшествиях, которым не была свидетелем.
Как водится в нашем народе, молва бежала впереди всех. Совсем не большой (по московским меркам) город Куйбышев уже бурлил рассказами, а точнее пересказами рассказов тех, кто видел всё своими глазами. Истории, естественно, обрастали такими подробностями, что, услышав их, любой из диверсантов с гордостью мог бы сложить о себе хвалебную песнь, по уровню пафоса не уступающую карельским или норвежским сказаниям. Чего только не нёс народ, например, по поводу взрыва. Поговаривали, что немецкий диверсант «…прилетел на парушуте, кинул бонбу и обратно улетел». Особенно умилял Ксюшу, как человека, совершившего три прыжка с парашютом, улёт врага. Она едва не расхохоталась прямо в лицо человеку, с серьёзным видом живописавшего улет на парашюте. Но это история хотя бы звучала забавно.
Другие диверсии тоже приобретали фантастические черты. Скажем, покушение на «Ворошилова». Враг, замаскировавшись под одну из фигур на монументе Чапаеву, сначала убивал военачальника из снайперской винтовки, а потом, спрыгнув с постамента с помощью плаща, превратившегося в импровизированные крылья, огромными, нечеловеческими прыжками (чему способствовали пружины на ногах) доскакал до берега Волги. Там он сделал из крыльев лодку и уплыл в неизвестном направлении. «Калинину» повезло ещё больше – ему подлетевший на вороном коне былинный герой (прям чуть не сам Чапаев) срубил голову шашкой, подаренной самим Степаном Разиным! После чего, перепрыгивая дома, незнакомец унёсся вдаль. И был тот самый герой так заговорён, что пули, пущенные вслед, отскакивали от плаща, как косточки сливы или алычи. А что рассказывали про убийство «Дочки Сталина» – вполне можно было сравнить с плохими театральными пьесами. Такой вот Шекспир и племянники!
Наслушавшись до обеда вдоволь всяческих баек и вспомнив до конца про свой сон, Ксюша решила поделиться впечатлениями с Мэтью. Сказано – сделано. Не откладывая в долгий ящик, пошла в его приёмную. Секретарша вежливо сказала, что начальник сегодня ещё не появлялся, несмотря на плотный график и ожидающих в приёмной посетителей. Гостей было, по правде говоря, немного, но раньше пунктуальный американец в таком пренебрежении к людям замечен не был. Это поразило девушку. Такого от ответственного и весёлого иностранца она не ожидала. Балагур – да, трепло – возможно, но точно не прогульщик.
Серьёзно озадачившись, Ксюша спросила, пытались ли коллеги звонить начальству на домашний телефон. Выяснилось, что пытались, и не раз. Однако трубку никто не брал. Так что свалить отсутствие Мэтью на внезапную болезнь было нельзя. Пропал и пропал – в неизвестном направлении. Тут подумалось самое-самое нехорошее. Срочно нужен был Костик. Уж он-то наверняка знал, что с важной персоной. Тем более такой важной, как представитель правящих кругов союзной державы. Только подумав об этом, девушка увидела своего куратора. Всё произошло крайне быстро и неожиданно…
Костик, в гражданском костюме, заглянул прямо в приёмную. Поинтересовался наличием Казакоффа и выслушал всё, что чуть ранее было пересказано Ксюше, только в укороченном виде, более сухом и сжатом во времени. После этого спросил машинистку Щевелькову, на что услышал резонный ответ, что в обеденный перерыв, скорее всего, её на рабочем месте нет, а где это самое место, вполне может показать лучший переводчик, присутствующий здесь же, в приёмной. Ксюша согласилась и увела Костика, так необходимого ей для приватного разговора. Дошли до кабинета машинисток, ожидаемо убедились в отсутствии Щевельковой, и, по настоянию сотрудника НКВД в штатском, девушка без особого сопротивления пошла обедать с коллегой по оружию. Как всегда, Костик умудрился найти поблизости столовую, в которой народа было немного, а кормили вкусно.
Рассказал о диверсантах и вчерашних диверсиях, описал, как убийца «Ворошилова» рванул в Струковский сад, где, действительно, был удостоен полёта в Волгу. Но не с волшебным плащом, а упав, получив пулю в ногу. Костик сокрушался, что не удалось взять живым ни его, ни метателя ножей. Захватили лишь остановленного им самим неудачливого убийцу «Дочки». Про взрывника объяснил: что-то не рассчитал он или подвели часы – подрывник погиб в магазине вместе с добрым десятком покупателей, кассиршей и парой продавцов. А потом они с Харламовым вернулись в здание НКВД, а там двое зарезаны, один пропал, украдены важные документы. Да, такие дела. Когда объявили план по полному закрытию города, то практически у наплавного моста через реку Самара с мощеными каменными дамбами и раздвижными конструкциями для пропуска судов наткнулись на парочку диверсантов, прикрывавших отход, как видимо, машины с похищенным. Засаду, конечно, перебили и двинулись дальше в степь, но наткнулись на ещё одну парочку. Задержка в погоне стала больше, а шансы поймать ниже. Да и куда рвали когти диверсанты, было совсем не понятно. Проехав с полсотни километров, он и Харламов, выслав дальше отряд бойцов, повернули назад. Солнце садилось. Разбираться с пропажей пришлось сразу по приезду, не откладывая. На вопрос, что пропало, криво усмехнулся, пробормотал в сторону «что упало, то пропало» и перевел разговор на другую тему. Да еще вскользь упомянул железобетонное спокойствие Харламова, который принял известие о пропаже ящиков крайне стоически. Спокойно так принял. Как должное.
– Кстати, – вдруг встрепенулся Костик, – всё, что я тебе рассказываю, государственная тайна! Поэтому – никому!
Ксюша кивнула, и он продолжил:
– Взяли мы германского резидента, кстати, не без твоей помощи. Причём, что характерно, на него никто бы и подумать не мог. Такой, знаешь, незаметный старичок, сидел себе тихонько и шпионил. Это именно он организовал все вчерашние диверсии. Забросили его ещё при кайзере, перед Первой мировой, за эти годы дед успел и за красных повоевать на полную катушку. И как подозревать героя Гражданской, вообще непонятно. Но факт остаётся фактом. Немцы ведь народ очень аккуратный, приберегли его, вытащили, как старый носок, из нафталина и натянули на подходящую ногу. И настолько он пришёлся кстати, аж страшно становится. Если бы не операция «Балалайка», очень много мог бы натворить бед, гораздо больше, чем сейчас… И самое смешное, пока он сидел как «спящий агент», у него потихоньку съехала крыша. Вроде сидит перед тобой благообразный дедуля, а внутри – зверюга злобная. Сейчас, перемежая вой с лаем, понемногу рассказывает о своей сети. Правда, как-то очень странно, он определяет их как героев сказок, которые очень полюбил в последние годы рассказывать детям. Все у него сказочные персонажи: свинопас с сыном, колокольчик в замке и другие. Ну ничего, мы всех разгадаем, тем более твоя помощь в разработке «Колокольчика» нам очень помогла. А вот с «Хламушкой» или «Румпельштильцхеном» придётся разбираться отдельно, пропал он… Да, забавный старикашка. Причем, несмотря на возраст, навыки ножевого боя не растерял, чуть не всадил «финку» в бок начальнику здешнего управления НКВД, хорошо, люди рядом помогли. Теперь этот гриб-поганка у нас попоёт.
– Почему гриб – поганка?
– Тут всё очень просто, ты же в съедобных грибах разбираешься?
– Ну, так…
– Есть среди грибов очень ядовитые, практически на сто процентов похожие на съедобные. И не дай тебе бог хотя бы лизнуть этот гриб, а чего хуже съесть. Травятся любители тихой охоты и их семьи за милую душу. Съедят грибной суп – и всей семьёй на небеса… А всё от незнания. Ты, если грибы будешь собирать, те, в которых хоть чуть сомневаешься, выбрасывай.
– Да, папа всегда так говорит, тут у нас грибов много…
– Ну и ладушки, давай закругляться, обеденный перерыв заканчивается.
Костик заглотил котлету, быстро доел пюре и одним глотком выпил компот.
– Теперь я готов к труду, а тем более к обороне!
И они пошли. Рассуждая о шпионских реалиях. Тут Ксюша узнала много интересных подробностей.
Задержание агента «Колокольчик» или, по другому переводу сказки, «Рапунцель», прошло тихо, можно сказать, буднично. Подошли, что-то негромко сказали и, моментально зафиксировав руки, прощупали ворот блузки и курточки. Сразу увели. Всё провернули так быстро, что практически никто не заметил.
В дальнейшем машинистка Щевелькова созналась в своём преступлении. Как и большинство агентов-инициативников, сама вышла на врага. Как показывает практика, носители уникальных государственных, военных, разведывательных, контрразведывательных, научных, секретных и совершенно секретных сведений по собственной инициативе без какого-либо побуждения извне устанавливают контакт с целью сотрудничества с подразделениями спецслужб иностранных государств. Для спецслужбы в этой ситуации важна готовность принять, обработать так называемого «инициативника» и в кратчайшие сроки организовать с ним агентурную работу, главное в которой – обеспечение конспиративной связи. Агенту-инициативнику нечасто дают разведывательные задания, он действует, исходя из сложившихся у него возможностей в силу служебного и иного положения, он сам определяет объем и периодичность передаваемой в спецслужбы информации, нередко диктуя иностранной разведке или контрразведке порядок обмена сведениями и условия сотрудничества.
Побудительные мотивы установления связи с иностранной разведкой в основном материальные, как и было у Елизаветы Юрьевны. Всё ей чего-то не хватало, всё нужно было больше. И вроде бы всё есть, надбавка к жалованью по работе с иностранцами, садик ведомственный, прикрепление к спецраспределителю. Казалось бы, что ещё надо? Живи и радуйся. Но не тут-то было. Жадность всё, жадность… И откуда только берутся такие люди в нашей советской стране? Может, это расстройство в психике? Ни одна спецслужба не любит «инициативников». Поначалу им не доверяют, видят в них провокаторов или сумасшедших, заболевших на почве шпиономании. Разведка предпочитает нужного агента завербовать. И на это не жалеет ни сил, ни средств. А людям, по своей инициативе предложившим сотрудничество, платят чаще всего смехотворно мало. И лишь двойным агентам – «кротам» – в чужой разведке выпадает солидный куш.
А самый жуткий период – это весна и осень. Тут уж стройными рядами летят на свет НКВД мотыльки «инициативники». На свет других спецслужб, видимо, тоже. Такое ощущение, что в весенние и осенние обострения все пациенты стройными рядами идут записываться в тайные агенты. Практически стоят в очереди, распихивают друг друга на лестнице. Да, примерно так это и выглядит. В разы повышается количество персонажей, желающих прямо сейчас стать тайным агентом или, на худой конец, заложить спецслужбам «братьев по оружию». Казалось бы, весна, всё цветёт, жизнь прекрасна! Нет, рыцари «союза меча и орала» тут как тут! Или осень – походи, прошурши листиками, отдохни, переключись…
Но история знает много инициативных людей. Возьмём, к примеру, начало 1860-х годов. На этот период пришёлся подъём подрывной активности польской эмиграции. Заграничные конспираторы считали, что ослабленная Крымской войной Россия стала уязвимой. Поляки принялись за подтачивание устоев нашей страны. А нашим спецслужбам было очевидно, что для раскрытия зарубежных планов готовящегося восстания простого наружного наблюдения за эмигрантскими «демагогами» явно недостаточно.
Решение этой проблемы пришло, благодаря инициативе никому не известного отставного подпоручика Юлиана Александровича Балашевича. Этот мелкий дворянин из-под Вильно, прошедший Крымскую войну в рядах Ростовского гренадерского полка, а затем оставивший военную службу вследствие трений с начальством, раздобыл где-то брошюры и воззвания с призывом к новому польскому восстанию. И с кипой этих крамольных изданий в мае 1861-го отправился на приём к митрополиту Московскому Филарету (Дроздову), прося свести его с властьимущими. На вопрос, почему инициативный товарищ обратился не в полицию, а к служителю Богу, честолюбивый Балашевич патетически ответил, что он действует не «доносом, оскорбляющим чувство человеческого достоинства», а «силой убеждения», как подобает христианину. Потрясённый митрополит отрекомендовал визитера Александру II, который, оценив смелость соискателя, велел начальнику III отделения Василию Андреевичу Долгорукову допросить Балашевича.
И тут всё срослось. Собеседование с князем Долгоруковым прошло успешно. Уже в июле того же года новоиспеченного агента отправили в Париж под начало Якова Николаевича Толстого, поэта и театрального критика, который ещё с 1838-го возглавлял местную резидентуру III отделения.
Юлиан должен был заниматься внутренним разобщением и ослаблением польской эмиграции. Для вхождения в доверие отставной подпоручик назвался именем полковника русской армии польского графа Альберта Потоцкого. Настоящий Потоцкий умер на Кавказе от холеры ещё в 1847-м, однако вероятность провала была очень велика, если бы за границей отыскались знакомые покойного. Однако русский «авось», на который традиционно надеются, не подвёл.
В Париже фиктивный граф начал работать совсем не так, как советовал ему опытный агент Толстой. Начальник был уверен, что внедряться в ряды эмигрантов не стоит: «Было бы полезнее, если бы господин Балашевич сообщался с польскими выходцами под предлогом археологических занятий как предмета более ему известного, и чтобы под видом учёного археолога он получал информацию о том, что делается в революционных комитетах и посреди главных заправил эмиграции. До сих пор русское правительство не вмешивалось явно в движение польских демагогов, оно становилось как бы поверх их наглых происков; агенты также вели себя осторожно, не выступая в качестве их сообщников». Но мнимый Потоцкий не послушал руководителя и, едва прибыв в столицу Франции, от имени своей фиктивной организации выступил в качестве сообщника генерала Генрика Дембиньского, ветерана польского восстания 1830–1831 годов и венгерской революции 1848–1849 годов. В письмах «граф» всячески льстил пожилому военачальнику, предлагая ему встать во главе национально-освободительного движения. Афера увенчалась успехом: Дембиньский поверил в легенду агента и 13 октября 1861 года предоставил ему соответствующую аккредитацию.
Тут уж Балашевич развернулся по полной! В Париже тогда агент провел меньше года, но достиг немалых успехов. Он не только успешно внедрился в ряды эмигрантов, но и умело рассорил Дембиньского с другим лидером эмигрантов Людвиком Мерославским, активно готовившим новое восстание в Польше. По достоинству оценил способности нового сотрудника и Толстой. В письме Долгорукову от 3 апреля 1862 года он писал о Юлиане: «Я хорошо изучил его характер и могу ручаться за его преданность, благодарность и верность его характера и чувств на протяжении восьми месяцев, что он провел под моим руководством».
Активная работа нового агента требовала существенных денежных ресурсов, каковых у III отделения в тот момент не оказалось. В мае 1862-го самозваного графа отозвали из Парижа, но уже в июне его услуги потребовались вновь. Князь Долгоруков нашёл ему нового покровителя в лице великого князя Константина Николаевича, младшего брата Александра II, генерал-адмирала русского флота и убеждённого реформатора, назначенного тогда же новым наместником Царства Польского.
Балашевича на улучшенных финансовых условиях вскоре снова отправили в столицу Франции. Он наладил тесное сотрудничество с местной префектурой полиции, что дало ему возможность перлюстрации корреспонденции поляков. Взамен «Потоцкий» доставлял французам сведения о польской эмиграции. Благодаря увеличившимся ресурсам, агент сумел накануне польского восстания 1863–1864 годов развернуть свой шпионский потенциал на полную мощность. Одной из крупнейших интриг самозваного графа был временный арест парижской полицией трёх влиятельных членов варшавского Центрального национального комитета, руководящего центра «красных» во время польского восстания.
Беда подкралась оттуда, где её не ждали, в июне 1863 года личный секретарь графа Александр Бутковский, напившись пьян, проболтался об истинном характере миссии своего начальника. Тому пришлось покинуть Францию в декабре того же года.
– Откуда ты это знаешь? – спросила Ксюша.
– А вот оттуда! – ответил Костик. – Архивы, понимаешь, место познавательное. Однако побег из Франции был еще не концом карьеры графа. В 1864 года Балашевичу удалось возобновить провокаторскую работу, но теперь уже в… Лондоне. В Англию с её либеральным иммиграционным законодательством стекались самые опасные и радикальные эмигранты, которых не могло больше терпеть французское правительство. Там обосновались и деятели Первого интернационала во главе с Карлом Марксом, которые тесно сотрудничали с поляками. В Англии Потоцкий уже не стал резко рвать с «джентльменской» эпохой политического сыска, которую олицетворял Яков Толстой. В туманном Альбионе молодой агент стал более осторожным.
Он открыл антикварную лавку близ Британского музея. Магазинчик пользовался успехом. Среди его клиентов был даже второй сын королевы Виктории – принц Альфред, герцог Эдинбургский, женившийся на дочери Александра II – великой княжне Марии Александровне. Наличие процветающего антикварного бизнеса обеспечивало «графу» финансовую автономию, и шпионить в пользу российской разведки он мог не от материальной безысходности, а из честолюбия и даже своеобразного государственнического патриотизма!
Со временем «Потоцкий» ловко сменил имидж повстанца на амплуа щедрого мецената, покровительствующего землякам на чужбине. В январе 1867-го основал организацию «Общество взаимопомощи», которое выступало «за христианскую помощь ближнему», осуждало аморальное поведение, а обнищавшим помогало устроиться на работу. В 1871-м, воспользовавшись отъездом радикалов для участия в Парижской коммуне, Балашевич сумел получить контроль уже над всей британской ветвью польской эмиграции, в которой числилось около 500 человек. Вскоре агента избрали председателем Постоянного комитета польской эмиграции в Великобритании и Ирландии.
Возглавив британскую польскую колонию, Юлиан поставил задачу ее очищения от «демократов» и «коммунистов», а также поддержания в организации жёсткой дисциплины. 22 июня 1871-го «Потоцкий» заявил, что будет держать эмиграцию «на коротком поводке», и потребовал от нее «военного послушания без возражений». Недовольных без особых церемоний выставляли за двери зала заседаний. Может показаться, что пафосное описание в донесениях лондонского агента воспитательных мер в отношении «эмигрантских бродяг» в чем-то предваряет авантюры Остапа Бендера. Но цели у «графа» были вполне серьёзные, и он их успешно добивался. Например, Балашевич не допустил объединение польских радикалов с Первым интернационалом.
«Потоцкий» поддерживал в Лондоне дружеские и деловые отношения с Карлом Марксом и даже выполнял его поручения. Скажем, 17 июля 1872-го автор «Капитала» вместе с Валерием Врублевским, польским генералом Парижской коммуны, будучи в гостях у мнимого графа, провели с ним двухчасовую беседу. В итоге агенту доверили важную миссию – отправиться на переговоры по объединению британской польских, французских и швейцарских эмигрантов. Маркс и Врублевский мечтали организовать агентурную сеть в России, однако деятельностью российских «либералов», по словам Балашевича, были «весьма недовольны». Усомнившись в русских коллегах, Карл и Валерий решили обратиться к знакомым с Россией полякам, зарекомендовавшим себя в Европе XIX века в качестве пламенных бунтарей и конспираторов.
Но чтобы эффективно помочь Интернационалу, эмиграции надо было сплотиться, а не заниматься внутренними разборками. Тут «Потоцкий» подвернулся весьма кстати. Уважаемый всеми польский граф-благотворитель своим авторитетом уж точно должен был бы поспособствовать «наведению мостов». К тому же Маркс и Врублевский очень обрадовались, что состоятельный антиквар, в отличие от типичных революционеров-скитальцев, сам мог оплатить все дорожные расходы.
Ловкий агент успешно саботировал поручение Карла. Приехав в Европу, Балашевич потребовал в качестве условия объединения, чтобы все эмигранты платили взносы в его лондонский комитет, да еще и подчинялись его директивам. Местные предводители ожидаемо отказались идти на уступки, и проект Маркса благополучно провалился.
Тем не менее Маркс так ничего и не заподозрил и по-прежнему рассматривал шпиона III отделения как ценного и влиятельного союзника и мецената, через которого можно поддерживать контакты с поляками. Отношения классика марксизма и агента «реакционного царизма» продолжали крепнуть. В донесении от 6 октября 1872 года патриот рапортовал, что Карл прислал ему утром свой портрет и частенько заглядывал в гости. Показательно, что еще в феврале того же года основоположник научного коммунизма проявил осторожность и категорически заявил мнимому графу, что ни одного собственного портрета у него нет. Шпиона это не обескуражило, и он не исключил, что с течением времени ему удастся склонить Карла «к фотографированию», что в итоге и случилось. Наблюдательный агент составил также словесное описание внешности философа. Между прочим, оно было одним из первых в отечественной истории: «…роста среднего, 60 лет, у него седая борода и темные усы, корпулентный, нос мясистый, черты лица грубые». Это сейчас образ Маркса является вездесущий, а тогда Карл был человеком, чья внешность была известна лишь ограниченному числу лиц, а, следовательно, описание представляло особый интерес для царской разведки.
Между тем шпион не только рос над собой и занимался самообразованием. Постепенно он увлекся философией и естествознанием и даже пытался популярно о них писать в духе модного позитивизма. В 1868 году Альберт Потоцкий выпустил брошюру на французском языке «Познай самого себя. Этюды о природе», переизданную в 1877-м с посвящением великому князю Константину Николаевичу. Ловкий агент не забыл позаботиться и о конспирации. Рассказывая об ураганах, «граф» для пущей достоверности включил в произведения свои вымышленные впечатления от этой стихии, якобы застигшей его в одном из собственных имений в Киевской губернии в 1859 году.
Однако конспирацию соблюдали не все, и лондонская легенда «Потоцкого» в итоге рухнула. Второе разоблачение произошло снова по вине всё того же пьяного Бутковского (кто бы мог подумать!), который в Швейцарии в 1874 году проговорился одному русскому эмигранту об истинных целях работы своего патрона. Лавочку у Британского музея пришлось прикрыть, а в 1875-м завершилась и шпионская карьера Балашевича. Дальше следы его, как принято у хороших разведчиков, теряются, и единственным известным фактом дальнейшей биографии «графа» стало переиздание им в 1877 году той самой брошюры, в которой агент теперь смог открыто упомянуть имя своего покровителя из династии Романовых.
Эту и другие занятные истории рассказывал Ксюше куратор при личной встрече, а девушка внимательно слушала и запоминала…
После пропажи Мэтью Казакоффа было высказано предположение, что именно он являлся тем самым «Хламушкой», связанным с немецкими резидентами и теми кругами в США, которые так не хотели помогать нашей прекрасной Родине. Факт пропажи, конечно, всех взбудоражил – не каждый день в Куйбышеве пропадают иностранные директора… А Ксюша была скорее рада – после исчезновения Мэтью её больше не терзали вопросами о свадьбе и отъезде заграницу. Это было весьма кстати!