Не обманул товарищ майор госбезопасности Соргич, не только выполнил все обещания, но даже перевыполнил. Стахановец, блин. Говорил про три недели, а уложился в две. Несмотря на всё сопротивление Мальцева, попытки списаться вчистую были пресечены госпитальной комиссией во главе с главврачом. «Служите, товарищ лейтенант Пантелеев, на благо нашей многострадальной Родины. А что рёбра побаливают и нос набок, это ничего, обстановка сейчас не та, чтобы на мелочи внимание обращать». Вот и пришлось натягивать форму и идти служить.

Оно, конечно, в деле выздоровления весьма помогали постоянные Зиночкины «процедуры», ежевечерне повторявшиеся после того, первого раза. Спали, конечно, урывками, но недовольных в их крепкой парочке не было. Зиночка после летала с сияющими, не выспавшимися глазами по госпиталю, да и Глеб пытался отмазываться от службы всё меньше и меньше, сил на это не оставалось. Вот и «допроцедурились».

По получении известия о выписке друга Зиночка, конечно, поплакала, Глеб успокоительно бурчал стандартные слова «ну что тут делать, служба, ну не плачь, всё будет хорошо…» и другие глупости, но девушка только сильней вжималась в плечо и всхлипывала всё неудержимее…

В какой-то момент он как бы посмотрел на их слившуюся парочку со стороны, чужими глазами, и в голове «лейтенанта Пантелеева», а по правде говоря, Глебушки Мальцева, внезапно, со щелчком отчётливо вспыхнула уже виденная ранее подобная мизансцена. Нет, две. Он совсем забыл о них, точнее, попытался забыть, и это практически удалось, но вдруг… Память иногда и не такие фортели выкидывает.

Это было в детстве. В день отправки отца, в самый разгар торжественного ужина, прослушав энное количество здравиц сослуживцев: в честь отбывающих на фронт, во славу русского оружия и других банальных и не очень слов, мать, всегда державшаяся с ледяным спокойствием, внезапно встала из-за стола и, смахнув на скатерть лафитничек с любимой клюквенной настойкой, стремительно вышла в коридор. Хлопнула дверь. Отец, прервав на полуслове разговор с высоким, статным офицером, потянулся следом – взяв шинель с вешалки, батя негромко стукнул дверью, оставив жужжать шумное, как улей, общество. Выглянув на чёрную лестницу, Глебушка увидел мать. Она всхлипывала, отчаянно обнимая отца, набросившего на неё свою шинель и успокоительно гудевшего в её небольшое округлое ушко. А потом они долго целовались, забыв про всё на свете, там же, окруженные легким запахом хранящейся на чёрной лестнице кислой капусты. «Как маленькие», – подумал тогда Глеб.

Второй раз случился, когда отец вернулся на побывку с фронта. Он был в солдатской шинели с чужого плеча. Мать так же стремительно бросилась мужу на шею, абсолютно не обращая внимания на его слова: «У меня могут быть вши», а потом навзрыд рыдала на пропахшей дымом так странно смотревшейся на папе чужой, совсем негенеральской, некрасивой одежде. Отец, уже не пытаясь её отстранить, так же успокоительно гудел в ушко…

Эти воспоминания разбередили что-то в душе Мальцева, он весь наполнился воздушной кристальной свежестью. Лёгкая грусть заставила его обнять Зиночку чуть крепче, чем всегда, и поцеловать такой милый и, как выяснилось, очень родной, беззащитный затылочек. Он ясно понял: если всё сложится хорошо, он обязательно к ней вернётся. И плевать на все законы, понятия, опасности и прочую ерунду.

* * *

В оборот он попал практически сразу по выходу из госпиталя. Только успел передать продаттестат, выписанный взамен сгоревшего в спецвагоне лейтенанту НКВД Пантелееву, и тут же стал обладателем повышенного пайка, койки в общежитии, двух комплектов формы и гражданского (хорошо сшитого, уж в этом-то он понимал) костюма. Правда, шикануть с этим сокровищем не удалось – очутился он со всем скарбом в вагоне поезда, идущего в Куйбышев. Отдельном вагоне для сотрудников НКВД, собранных со всех просторов нашей необъятной Родины. Знакомых лиц или сослуживцев Пантелеева, слава богу, не оказалось, так что не пришлось включать свою «амнезию» на полную, разве только чуть-чуть, в качестве объяснения сломанного носа и исполосованного шрамами лица.

Поездка выдалась более долгой, чем в мирное время. Вместо полутора суток поезд ехал почти пять, то и дело останавливаясь и перепуская эшелоны и составы, имеющие, видимо, более высокую степень важности, чем набитый сотрудниками НКВД плацкартный вагон «ДИП». А были в составе вагоны, набитые под завязку, с выставленной по тамбурам охраной. Получился совсем не литерный состав, что было даже смешно, поскольку аббревиатура плацкарта расшифровывалась как «Догоним и перегоним». Личное оружие пассажиры сразу побросали в личные же, стандартные у всех чемоданы и вещмешки. И начали знакомиться. Тут Мальцеву очень помогла объявленная лёгкая амнезия: не давал залезть в свою жизнь, при этом все происходившее вокруг впитывал как губка – жадно, до капельки. Запоминал всё: рассказы, примеры… И хотя от обилия информации голова у нашего героя шла кругом, это был единственный шанс не выдать себя по приезду. И шансом этим он воспользовался на все сто процентов.

Народ, как и во всех коллективах, внезапно собранных с бору по сосенке, подобрался очень разношёрстный. Здесь были всякие: и говорливые, и молчуны, и прижимистые, и читающие, и какие хочешь ещё. И в этом был один огромный плюс. Глеб успел под шумок полистать инструкции: для производящих обыск и записку о вторжении в частные квартиры и содержание под стражей, для производящих обыск и дознание; подписанные ещё самим Дзержинским. Ознакомился он и с памяткой сотрудникам ЧК от июля тысяча девятьсот восемнадцатого года. Гвардия Феликса Эдмундовича, а точнее воспитанные в духе старой закалки сотрудники чтили эти, казалось бы, устаревшие, но до сих пор остающиеся актуальными слова. Ведь для них они не были просто словами…

Так что к приезду на вокзал города Куйбышев Глеб был нафарширован методами, способами работы, приёмами обработки и другими ухватами спецподразделений, как та «рыба фиш» в Одесском ресторане. Слава богу, на память Мальцев не жаловался, а на документы она была просто фотографической, что очень облегчало его профессию «шнифера» высшего разряда. Облегчало в смысле подготовки к «акциям». Единственный взгляд на все повороты и проходы (обозначенные на планах эвакуации, висящих на самых видных местах) давал полную картину для отхода.

В город привезли днём, но выпустили из душного вагона только поздно ночью, сразу загрузили в стоявшие на пакгаузе автомобили и скрытно отправили куда-то по неосвещённым улицам. Ехали в горку – правда, недалеко, потом чуть спустились вниз и повернули налево. После остановки перед воротами и проверки документов закатились во двор через арку и начали выгружаться. Дом явно был ведомственный. Тихий двор, помимо четырехэтажной громадины вокруг себя, содержал разноуровневый двух-трёхэтажный флигель со множеством дверей и наружных металлических лестниц. Строение понравилось Мальцеву, он сразу оценил, что покинуть жилье сможет легко и незаметно. Дело несколько омрачала постоянная вооруженная охрана периметра, ну да на всякую хитрую попу всегда найдётся винт с левой резьбой. Что-нибудь придумается…

Построившихся сотрудников приветствовал невысокий, худощавый, неприметной внешности человек в гражданском, представившийся начальником областного управления НКВД, Николаем Николаевичем Харламовым. Поприветствовав приехавших, кратко сказал, что цели и задачи вверенной ему группы товарищей будут обрисованы на следующее утро, в одиннадцать на совещании, куда их приведёт комендант здания (моложавый офицер слева встрепенулся), пожелал спокойной ночи и посоветовал на данный момент форму повесить в долгий ящик, ибо те самые цели и задачи будут в плоскости скрытого наблюдения и прочее. Вместо утренней зарядки посоветовал осмотреться на местности, не привлекая внимания. Потом был плотный ужин, во время которого комендант распределял по списку народ по номерам комнат. Глебу досталась отдельная комнатушка, без подселенцев – чему он очень обрадовался. Зайдя в помещение, боец буквально возликовал – комната метров в восемь выходила окнами в маленькую часть двора противоположную въезду в дом. И самое главное – металлическая лестница вниз была от той самой комнатушки в двух шагах. Опечатанная дверь заперта, конечно, на замок, ну да для Мальцева это не препятствие. Едва успев положить голову на подушку, воин моментально провалился в сон.

* * *

Проснулся часа через три-четыре. По наказу старшего товарища, прихватив удостоверение, пошёл по светлому от восходящего солнца городу на разведку. Пропустили его патрульные в мегаполис на редкость свободно, видимо, были заранее предупреждены. Натянув на свои шрамы кепку, Глеб пошел куда глаза глядят.

Волга оказалась в двух шагах – что в это раннее время в свете уже начинавшейся духоты было прекрасно. Речной вокзал, пляж! – вода была как парное молоко. Освежившись на скорую руку, Мальцев стал неспешно, но не отходя далеко – патрульные предупредили о завтраке и построении на медосмотр, – осматривать окрестности. Город Куйбышев был как расписной хохломской поднос с деревянно-заборчатыми и каменными домами, стоявшими вперемешку вдоль улиц. Привыкший к широким улицам Петрограда, расположенным практически на равнине (а Санкт-Петербург очень равнинный город, Поклонная гора не в счёт), Глеб с удивлением для самого себя вспомнил старинную «уркаганскую» песенку из беспризорного детства:

Не удержавшись, стал насвистывать то замолкая, то как будто заново вспоминая немудреный мотив. Мальцев пошёл вокруг квартала: прогулялся по улице Комсомольской до пересечения с Куйбышева. Последняя была чуть подлиннее, тянулась вдоль комплекса разновеликих домов (от одного до четырёх этажей). Одно из строений чем-то неуловимо напоминало изукрашенный тульский пряник с башенками. Дойдя до зелёного сквера, свернул на Пионерскую, до конца путешествия, как оказалось, осталось совсем чуть-чуть. Глеб прошёл медсанчасть и опять очутился у охраняемых ворот, из которых выходил часа полтора назад. Мужчина не угомонился, обошёл внутренние постройки, оценил число и места расположения патрулей. Тут и построение с завтраком подоспело. Проглотил макароны по-флотски, чай с хлебом-маслом. И только успел собраться с мыслями, как всех повели в санчасть. Там начался осмотр прибывших шестидесяти двух человек.

* * *

Энкавэдэшники набились в небольшую санчасть трехэтажного здания, как сельди в бочку. Ребят раздели и начали гонять по кабинетам, благо, на улице было тепло, утром даже становилось жарковато. Карточки сначала переносили лекпомы, но потом им надоело, и они выдали каждому – для ускорения процесса – по медицинскому документу вместе с покабинетным бегунком.

Засунул нос в свою карточку и Глеб. Что-то насчёт амнезии было, но вся остальная информация утонула в куролапом почерке врачей. Как у них так получается – специально, что ли, учат эскулапов писать непонятно для всех, кроме самих докторов? Так и примерещилось: стоит на вузовской кафедре преподаватель в хорошем костюме, а на доске начирканы непонятные чёрточки и штрихи, приравненные к буквам русского алфавита. И педагог, конечно, картавя изо всех сил, разъясняет, как ловчей запутать читателя медкарты. И вся громадная уходящая ввысь аудитория внимательно слушает, постигая нелёгкую науку докторского письма. Непонятную всем, кроме посвящённых. Представив такое, Глеб улыбнулся.

И от его улыбки проходившие мимо медсёстры сначала шарахнулись в сторону, а затем подлетели с вопросом: «Что случилось?!» Поскольку ухмылка, как выяснилось из разговора, выглядела как оскал боли на шрамированном лице. И вообще, осмотрев себя ещё раз, Мальцев мысленно взвыл. Розовые шрамы на лице и теле очень сильно бросались в глаза – слава богу, по науке Графа он хоть не портил себе тело наколками. Не зря учил старый уголовник: наколки для простых «бродяг», других специальностей. А шнифферам высшей категории нужно быть неотличимым от «фраеров ушастых» и по манерам, и по внешнему виду, включая чистое тело и приличный костюм. Не должно стать исключением и отношение к женщинам.

Его наука хорошо легла на воспитание генеральского сына Глеба Мальцева, он же впоследствии беспризорник Жига, а теперь лейтенант Пантелеев. Хорошо воспринялась, тем более что манеру органично держать себя в высшем обществе, в присутствии офицеров и генералов, Мальцев постиг ещё в младенчестве, так сказать, впитал «с молоком матери». Помогал и природный артистизм, который позволял Глебу держаться с достоинством принца крови. Не лишней оказалась и проглоченная до беспризорных метаний родительская библиотека, она легла на жадный юношеский ум, как хорошая кладка – без пробелов, кирпичик к кирпичику. Во время беспризорной жизни читать, правда, оказалось особо нечего, отыскать удавалось только Ната Пинкертона и Шерлока Холмса, и то, если повезёт. Попадались, правда, в руки и похождения Путилина – небольшие тонкие нумерованные брошюрки, проглатываемые зараз. Тут уж хрен редьки не слаще. Но больше в выживании на улице он насматривался на людей разных сословий и поведения. Потом наблюдения пригодились ему в «работе». И перевоплощаться научился – сыщик Путилин с Холмсом позавидовали бы.

Девчонки-медсёстры шушукались в стороне, поглядывая на шрамы на спине и руке, в лицо старались не всматриваться. Да, выделялся он из толпы других пациентов медсанчасти, как белая ворона… Прямо об этом, конечно, никто не говорил. Окружающие старались лишь глаза молча отводить да мимо поскорее проскользнуть. На заключении врач, осмотрев оценивающим взглядом, тяжко вздохнул и подвёл вердикт:

– «Наружка» – это теперь не ваше, Евгений Иванович. Совсем не ваше, переквалифицируем на охрану периметра областного НКВД. И не благодарите – работа не пыльная, как раз по вашим ранениям. Вот в царской армии все, – тут он поперхнулся следующим словом, но быстро нашёлся, – послужившие солдаты придавались охранению, и ничего, при деле.

Мальцев – Пантелеев усмехнулся:

– Вы хотели сказать, инвалиды. Да смолчали. Что ж, правда – она, конечно, глаз не колет… Хотя обидно. – Подошёл к окну и стал глядеть на улицу.

Доктор помолчал немножко и примирительно зажужжал из угла бессмысленную успокаивающую тягомотину. Глеб не слушал, в глазах стояла виденная когда-то давно в Петерурге картина: инвалид с наполовину обожжённым лицом (одна половина страшна, с оплывшим вниз уголком рта и слезящимся глазом, зато вторая – с выбившимся из-под шапки седым чубом и лихим взглядом бесцветного глаза с приподнятым вверх уголком рта). Напоминало лицо античную маску комедии и трагедии. Обрубком правой руки инвалид придерживал несколько лучин, а левой ловко совал в жерло печи поленья. Глеб, тряхнув головой, отогнал видение. Не так всё плохо.

– Ну, на охрану так на охрану, – произнёс Мальцев, обернувшись к эскулапу.

Доктор ожидаемо отвёл взгляд…

* * *

После медосмотра суматоха не закончилась. Распределили по подразделениям, троих вместе с Глебом отправили в комендантский взвод знакомиться с планами несения службы. Давешний комендант привёл всех в свой кабинет, показал большой расчерченный план с нанесёнными маршрутами обхода, основными точками входа и въезда в комплекс зданий. План не просто висел – был скрыт непроницаемой шторкой. Проведя короткую информацию по службе, повёл показать, как это выглядит на местности. Придержав Мальцева в кабинете, негромко сказал, что, согласно врачебному заключению, лейтенанту Пантелееву, скорее всего, придётся заниматься перекрытием внутреннего периметра и проверкой документов на стационарных постах.

Потом обошли всё, что хотел показать комендант, неспешно приглядываясь к основным точкам. Ещё раз изучили схему зданий, уже больше понимая и представляя себе, что и как. Что-то в этом чертеже «цапнуло» глаз Мальцева, некая неосознаваемая схожесть с ранее виденным, но не вспомненным планом. В Куйбышеве Мальцев в своих скитаниях ещё не бывал, разве только проездом… Но тут набежали остальные, получавшие инструктаж в другом подразделении, и все пошли на обед. Жара, конечно, давила, и до трёх-четырёх пополудни выходить на улицу – как и трапезничать – не хотелось.

Обед, завтрак и ужин были, по меркам военного времени, шикарными. Каждая калория на своём месте. Конечно, не ресторанные разносолы – плотный немудрящий, рабочий столовский обед. С подливами, резаным хлебом и ядрёной горчицей на столах. Ребята шушукались об объекте «Дочка», о двадцати двух местах под особым контролем, раскиданных по «старому городу». Глеб, почти не вслушиваясь, как бы записывал на подкорку все самые незначительные слова, решив проанализировать на досуге.

После обеда потянуло в сон, и воин ненадолго прикорнул. Потом пошёл оглядеть уже другую часть прилегающей территории. Прогулялся дальше по улицам. Обратил внимание и на дом, словно зажатый между русским храмом и костёлом. Как выяснилось позже, смотрел он на усадьбу Алексея Аполлоновича Бострома, отчима Алексея Толстого, где, возможно, жил граф, когда учился в «реальном». Может, именно на этих улицах вынашивал планы «Аэлиты» и «Гиперболоида». Смешно, кругом храмы, а его, Глеба, тянет к фантастике.

Повернул назад, обошёл комплекс зданий с другой стороны. Крепко было перекрыто всё, и мышь не проскочит без посторонней помощи. Вот если бы кто изнутри ту мышь поддержал, как говорится, «огнём и маневром», шансы есть. И невольно вспомнил Мальцев притчу:

«Однажды две мыши упали в кувшин с молоком. И одна из них решила, что уже не спастись, перестала барахтаться и утонула. Зато другая продолжала отчаянно барахтаться, в конце концов взбила молоко в масло и смогла выбраться из кувшина наружу».

Вот и он барахтается, как та зверюшка, но ничего придумать не может. И деньги есть, и документы, а уйти с таким лицом – нельзя. Вмиг повяжут «архангелы». И тут уж за оставление боевого поста лейтенантом Пантелеевым в условиях военного времени, понятно, что.

В таких думах зашёл он в свою комнату и, глотнув воды, вдруг внезапно понял: вот он, ШАНС! Настоящий ШАНС! Больно уж комплекс зданий НКВД города Куйбышева напоминал вход в тот объект с тайным, даже сверхсекретным подземным хранилищем, над которым он работал в ЦКБ до мая 1941-го… Да, видимо, их комплекс таковым и являлся. Тогда покинуть его реально! Осталось только ещё раз убедиться в правильности своей догадки, осмотрев подходы к центральному хранилищу.