В послевоенной Финляндии он был культовым поэтом, а его стихи о войне еще при жизни мастера слова стали классикой. У нас его имя практически не известно. Это – Юрьё Юльхя…
Будущий классик родился 21 июля 1903 года в городе Таммерфорс (ныне – г. Тампере) на территории Великого княжества Финляндского. Его отец Карл Йохан Линдеман (†1928) был купцом, а мать Ида Мария (в девичестве – Коветту) (†1917) – домохозяйкой. Семья, как водилось в имперское время, была многодетной: у Линдеманов родилось одиннадцать детей, маленький Юрген-Олаф был восьмым ребенком.
С детства мальчик рос в многоязычной среде, что, вполне вероятно, и повлияло впоследствии на его выбор профессии переводчика. Родным языком отца был шведский, матери – финский. В гимназии, помимо обязательного к изучению «имперского» русского, само собой, изучали классические языки – латынь и древнегреческий, а также языки иностранные – английский, французский и немецкий. Впрочем, предпочтение везде и всегда отдавалось финскому. Будущий поэт владел им великолепно, чувствуя все языковые нюансы. А когда после революции 1905 года в период подъема финского патриотизма глава семейства поменял фамилию на финноязычную, превратившись в Каарли Юхо Юльхя, соответственно и Юрген-Олаф стал «настоящим финном» – Юрьё Олави Юльхя. Под этим именем он и войдет в историю финской литературы.
Большим событием в жизни маленького Юрьё стала поездка на Олимпийские игры 1912 года – отец взял с собой на Олимпиаду в Стокгольм старших детей, и они могли воочию наблюдать за соревнованиями по футболу и боксу, бегу и толканию ядра, метанию диска и копья. Сборная Суоми, несмотря на то, что Великое княжество входило в состав Российской империи, получила право выступить тогда отдельной командой. И первые успехи финских спортсменов вдохновили Юрьё на серьезные занятия спортом. Мальчик занимается боксом, легкой атлетикой. Неоднократно становится чемпионом на городских состязаниях по метанию копья. Полученные в юные годы спортивные навыки и отменная физическая форма весьма пригодятся ему впоследствии на фронте…
Впрочем, спорт не был помехой в учебе, и Юрьё вполне в ней преуспевал, отдавая предпочтение гуманитарным предметам. Активно участвовал и в общественной жизни гимназии, будучи старостой. В старших классах начал понемногу пробовать перо – писать заметки в местные газеты, первые стихи… Как-то его спросили, как он может одновременно слагать вирши и… боксировать? Что общего у бокса и стихов? «Ритм!» – уверенно ответил будущий классик.
В 1922 году Юрьё окончил гимназию, выдержав экзамены для поступления в университет. Однако подошло время военной службы, и фенрик (фин. «вянрики», шведское и финское воинское звание, равное рос. дореволюционному «прапорщику» или совр. «младшему лейтенанту») Юльхя оказался в городе Пори, в полку, отличившемся в ходе финской гражданской войны на «белой» стороне. (К слову, без знаменитого «Марша Порилаского полка» в Финляндии и Эстонии не обходится ни один военный парад.) По окончании службы Юрьё начал обучение в университете Турку, а на втором курсе перевелся в Хельсинкский университет, избрав своей специализацией филологию. Казалось бы, школа получит еще одного учителя словесности или наука еще одного ученого-лингвиста. Однако подержать в руках диплом магистра молодому человеку было не суждено – его увлекла переводческая и литературная карьера…
Поэтический дебют Юрьё Юльхя состоялся в 1924 году – его стихи были опубликованы в сборнике молодых поэтов. Новая подборка вышла годом позже, а еще через год увидел свет и первый авторский сборник – «След кнута» («Ruoskanjäljet»). В общей сложности в довоенный период у Юрьё вышло пять книг. Словно предчувствие военной судьбы звучат их названия: «Вихрь» («Kurimus») (1928), «Последний раунд» («Viimeinen kierros») (1931), «Крест на снегу» («Risti lumessa») (1937), «На дороге надежды» «Toiviotiellä» (1938)…
В период раннего творчества Юльхя был одним из последователей довольно своеобразного течения в литературе, замысловато названного «литературным экспрессионизмом». Поэт входил в литобъединение финских экспрессионистов «Пламеносцы», получившее наименование по их первому совместному поэтическому сборнику («Tulenkantajat»). В эту группу, существовавшую в 1919–1932 годах под лидерством мэтра Уно Кайласа, помимо Юльхя, входили молодые тогда поэты и писатели Каарина Вахер, Эркки и Катри Вала, Элина Ваара, Олави Лаури, Арви Кивимаа, Онни Халла, Мика Валтари, Илмари Пимя, Мартти Хаавио, Йохан Эдвард Леппякоски и др. «Пламеносцы» принадлежали к поколению, в довольно «нежном» возрасте пережившему целый вихрь драматических событий – Первую мировую, революцию, Гражданскую войну…
При всей разности стиля всех их объединяла уверенность, что беды и лишения остались позади, и они могут начать «строительство новой красоты». Заседания литобъединения зимой проходили в Хельсинки, а летом – в поселке Терийоки (ныне г. Зеленогорск Курортного района Санкт-Петербурга) на принадлежавшей тогда Финляндии Северной Ривьере. Поэты-экспрессионисты представляли новые стихи и книги, спорили, обсуждали последние литературные и общественные новости.
«Пламеносцы» выступали за ниспровержение предшествующей эстетики, выражавшееся в ломке классического стихосложения, отречение от действительности, а в творчестве стремились подняться «над схваткой идей».
Впрочем, вряд ли было бы правильно называть самогó Юльхя каким-то уж совершенно «отъявленным» ниспровергателем прежних поэтических ценностей или общественных устоев. В отличие от многих собратьев по перу, полностью отказавшихся в 1920—1930-е от рифмы, Юрьё умело использует её в своих произведениях, сочетая и рифму, и ритм. Критика отмечала, что им присущи «глубокий лиризм» и вместе с тем «пессимизм», «субъективное восприятие реальности».
Трудно сказать, чем был вызван подобный настрой довоенных стихов Юльхя. Возможно, здесь сыграла роль ранняя смерть матери, вызвавшая в душе подростка (ему тогда было тринадцать) глубокие переживания. Возможно, сказалось влияние позднего, «депрессивного», творчества Лейно – а все «Пламеносцы» были его горячими поклонниками. А может быть, разгадкой были бурные любовные отношения с будущей супругой поэта – актрисой Кирсти Свенсон (†1943). Не исключено, что объяснением всему был просто общий «негативный фон», царивший тогда в Суоми. Помнится, советские историки называли тот период «временем разочарования, глубокого раскола финского общества, разгула реакции после подавления рабочей революции и поражения красных финнов в короткой, но чрезвычайно кровавой гражданской войне»…
Любопытно, что своеобразным протестом против крайних форм национализма, как следствие нередко проявлявшегося в той или иной сфере в первые годы финской независимости, было обращение «Пламеносцев», в том числе и Юльхя, к общеевропейской, русской культуре, стремление к наднациональному…
У автора этих строк есть несколько иное объяснение «пессимистического настроя» Юльхя – просто поэты гораздо острее предчувствуют грядущие события. В конце 1920-х, в 1930-е годы, когда во многих странах уже подняли голову нацизм, фашизм и тоталитаризм, да и Советская Россия, по крайней мере, официально продолжала поддерживать Коминтерн с его коммуноглобалистскими идеями «раздувания пожара мировой революции», по меткому выражению кого-то из публицистов, «Европа была беременна новой войной». И поэты всеми фибрами души ощущали иллюзорность и бренность мнимого буржуазного благополучия, понимая неизбежность будущей бойни…
В сентябре 1939 года Европа запылала. Полчища Гитлера уничтожили польскую государственность, Великобритания и Франция как ее гаранты объявили Рейху войну. В свою очередь, Сталин, согласно пакту Молотова – Риббентропа, завершив т. н. «Освободительный поход» в Западную Украину и Западную Беларусь, по сути, предъявил ультиматум Финляндии – отодвинуть на Карельском перешейке границу от Ленинграда. (Справедливости ради отметим, что соседям взамен предлагались гораздо бóльшие территории в Восточной Карелии.) Финны тревожно замерли в ожидании итогов переговоров в Москве. В воздухе запахло порохом. Не пожелавшее идти на сталинские «предложения» руководство Финляндии в октябре спешно эвакуировало в глубь страны население Перешейка и в дополнение к размещенным там основным силам финской армии провело мобилизацию резервистов.
Так, на левом фланге линии Маннергейма, в числе других солдат и офицеров оказался и лейтенант запаса Юрьё Олави Юльхя, получивший назначение сначала взводным, а вскоре и ротным командиром 30-го полка 10-й пехотной дивизии. (С 1 января 1940 года полк и дивизия получили новую нумерацию – 21-й и 7-я, соответственно.) Дивизия была призвана держать оборону на рубеже Вуоксинской водной системы, и первый стих будущей самой знаменитой финской книги военной лирики «Чистилище» («Kiirastuli») так и называется – «На страже у Вуоксы». В стихе, датированном 31 октября, Юльхя пишет: «Здесь мы будем стоять / Здесь мы останемся / Пока на Востоке не сломаются / Или огонь не ударит нам на головы». Что, увы, и произошло ровно через месяц, когда московские переговоры зашли в тупик…
В первую неделю наступления наибольшего успеха Красная армия достигла на Кексгольмском направлении, где финские части были вынуждены отойти на главную полосу обороны за реку Тайпалеен-йоки и озеро Суванто-ярви. Поэтому советское командование решило осуществить прорыв фронта именно здесь. С этой целью была сформирована оперативная группа из двух стрелковых дивизий, усиленных танковым корпусом и несколькими артиллерийскими полками. Как мы помним из стихотворения Твардовского, форсирование протоки Кивиниеми оказалось безуспешным, а через Тайпалеен-йоки красноармейцы ценой колоссальных потерь всё же переправились, сумев зацепиться за плацдарм на левобережье на полуострове Коуккуниеми. Именно вокруг этого пятачка площадью едва ли в полтора десятка километров в последующие три месяца и разыграется самое кровопролитное сражение той «незнаменитой» и доселе, по сути, неизвестной у нас войны…
В течение декабря советское командование четырежды пыталось прорвать основную полосу обороны финнов (в последний раз – на западное Рождество), но, положив в буквальном смысле этого слова до двух дивизий (!) личного состава, от этого замысла отказалось, перенеся основные удары на первоначально выбранное Выборгское направление. На Кексгольмском же направлении реальностью стала позиционная война. Здесь части Красной армии начали точечные бои местного значения с целью изматывания противника, вскрытия и уничтожения системы финских укреплений.
Ежедневно за каждую руину, каждый окоп, каждую воронку, кочку, пень шли ожесточенные схватки. Нередко доходило до рукопашной. Чтобы подойти к позициям противника, красноармейцам необходимо было преодолеть обширные открытые поля, насквозь простреливаемые из пулеметов и винтовок. И они стали использовать тактику подкопа, метр за метром приближаясь к главной линии финской обороны.
Финны, естественно, не могли оставаться безучастными, видя, как бойцы в буденовках с красными звездами подбираются к их окопам. Поэтому они, пользуясь ночной темнотой, время от времени совершали дерзкие вылазки, в коротких схватках уничтожали красноармейские дозоры, минировали окопы, уничтожали линии связи, восстанавливали свои проволочные заграждения. С утра же под прикрытием ударов с земли и воздуха советские солдаты пытались восстановить статус-кво. Затем всё повторялось по новой…
Рота лейтенанта Юльхя держала оборону между дорогой от хутора Кирвесмяки до деревни Теренттиля и болотом с «говорящим» названием Сурмансуо – «Болото смерти». И смерть как обыденность, ненависть, боль, предательство, мужество и трусость – всё это изо дня в день проносилось перед глазами поэта на этом небольшом клочке земли, в который вдруг сколлапсировалась вся Вселенная. Советские бойцы постоянно давили. Финны с огромным трудом удерживали позиции. Если же какую-либо траншею под натиском превосходящих сил «краснозвездных» приходилось оставить, то «верхнее» командование тут же гнало оставшихся в живых в контратаку, дабы немедленно вернуть потерянное…
Интенсивность огня с обеих сторон была такова, что не только от деревенских изб, но и от красавца-леса, покрывавшего часть этого края до войны, практически ничего не осталось. Один из очевидцев боев с финской стороны в своих воспоминаниях так описывал военный пейзаж Кирвесмяки: «Повсюду торчали остатки стволов деревьев со светящимися белой древесиной «ссадинами» в местах, где кору содрали осколки. Как будто какой-то гигантский шутник ради смеха воткнул обгорелые спички в темный пирог. Поваленные стволы, сметенные сучья, корни и груды камней довершали картину разрушения…».
Достоверно известно, что Юльхя стихов на передовой не писал. В промежутках между боями времени едва хватало на пару строк для письма супруге. Однако поэтический взор невольно выхватывал из суровой реальности тот или иной меткий образ, а цепкая память профессионального переводчика навеки фиксировала его в мозговой ячейке – сожженную избу и разбитую ель, пулеметный «душ» и огненную лаву артобстрела, незамерзающие волны Тайпалеен-йоки, шумящие на перекатах, и сотни убитых, застывших в немыслимых позах, на сверкающем на солнце снегу…
А три события (поэт потом опишет всё в стихах) оставили в душе Юльхя совершенно неизгладимый след. Первое – когда он, командир роты, подчиняясь приказу вышестоящего начальства, не имея времени на подготовку, без должной разведки, был вынужден послать в безнадежную и бессмысленную контратаку своих боевых товарищей, положив несколько десятков подчиненных… (Эта психологическая травма преследовала Юрьё всю оставшуюся жизнь.) Второе – когда в тылу он совершенно неожиданно столкнулся с двумя разведчиками-красноармейцами, и только спортивные навыки да фронтовая удача помогли ему выйти победителем в схватке. (Юльхя был ранен в бедро.) И третье – когда он послал бойца за водой для раненых, но тот был убит осколком прямо возле колодца: солдату перебило шейную артерию, и Юрьё, который уже не мог ничем помочь несчастному, видел, как солдатская кровь стекала в колодец, растопив своим теплом лед…
Во время генерального наступления в феврале 1940 года красноармейцы со своего плацдарма на полуострове Коуккуниеми вновь попытались прорвать финскую оборону. На несколько дней вся местность здесь, по выражению Юльхи, превратилась в «сущий ад». Однако при помощи подошедших, фактически, последних резервов из совсем молодых курсантов и гимназистов – «фарфоровых мальчиков» (как их тут же окрестили «бывалые» фронтовики-острословы), финны сумели отбить все атаки и отстоять свои позиции. Линия фронта в священной для финнов и карелов Сувантоле осталась такой же, как и в первую неделю войны!
Бои на Тайпале стали символом стойкости и героизма финских войск. Маршал Маннергейм лично поблагодарил командира 7-й пехотной дивизии полковника Айнара Вихму и начштаба дивизии майора Адольфа Эрнрота за мужество и стойкость…
13 марта в 11 часов по финскому и 12 часов по московскому времени «незнаменитая» война закончилась. Руководство Финляндии под давлением Главнокомандующего – маршала Маннергейма, который без обиняков заявил политикам, что ресурсов для дальнейшей обороны нет, согласилось на советские условия мирного договора.
Юльхя так вспоминал потом: «…Самый важный момент моей жизни я пережил в день заключения тяжелого мира, когда стоял на крыше своего командного пункта и бросил последний взгляд на истерзанное снарядами поле боя, прежде чем повернуться и пойти вслед за моей отступающей частью. Именно в тот миг я понял, ради чего я остался в живых: чтобы принести весть от сражавшихся и погибших. Эта задача казалась невыполнимой, и я уже отчаялся воплотить свои шокирующие переживания в словах и рифмах. Только в начале следующего года я смог описать свои впечатления».
В феврале 1941 года рукопись сборника «Чистилище» из 32 стихов была направлена в издательство, из печати он вышел на Пасху – 5 апреля 1941 года. Критика назвала книгу «написанной кровью»…
«Чистилище» произвело в финском обществе настоящий фурор, сравнимой, как тогда писали газеты, с «точным попаданием снаряда в цель», с «взрывом бомбы». Книга тут же получила сравнение с финской классикой – «Рассказами прапорщика (фенрика) Столя» Йохана Рунеберга (о Русско-шведской войне 1808–1809 годов). «Самое значительное стихотворное произведение на военную тему» разошлось небывалым для здешних изданий стотысячным тиражом, и несколько раз допечатывалось. Такой был ажиотажный спрос на него – и со стороны ветеранов, которым мысли и переживания поэта-фронтовика оказались понятны и близки, и со стороны их родни (а в Финляндии в буквальном смысле этого слова не было ни одной семьи, какой не коснулась бы та война), которые по поэтическим образам и «картинкам» пытались понять, что пришлось пережить их близким на фронте, и какую цену Суоми заплатила за мир с соседями…
Самое любопытное, в сборнике не было ни капли от государственной пропаганды, прославлявшей военные подвиги финской армии. Наоборот, стихи Юльхя посвящены личным переживаниям (он не изменил «субъективизму» и «пессимизму» раннего творчества!), трагизму войны, ее неприглядной стороне, человеческим страданиям, и носят пацифистский, антивоенный характер.
Поэт по мере сил и возможностей постарался описать всё, что он видел на передовой, все свои невеселые думы и выводы. Сами названия стихов военного цикла Юльхя говорят о темах, которые поднимает автор: «Утренний дозор», «Встреча в лесу», «Колодец», «В госпитале», «Ночь на Рождество», «Свежий снег», «Мартовский день», «Песнь о реке», «Очевидец», «Мать и сынок», «Прощай, Кирвесмяки!», «Домой»…
Героями произведений фронтового поэта стали его сослуживцы, которые «просто поторопились… и упали навзничь…», и уже никогда не вернутся домой, «не подадут в суд» на виновников войны, потому что «спят в поле, но не сдались»… Автор олицетворяет силы природы – «гром и бурю», «свежий снег», ведет диалог с холмом, полем, лесом, разбитым снарядами деревом…
Однако не успели утихнуть восторженные отзывы критики, как летом 1941 года вспыхнула новая война, которую в Финляндии назвали «Войной-продолжением». (Финны всегда подчеркивали, что ведут «свою», «отдельную» от Третьего рейха, войну «с большевиками, отнявшими четверть страны».) Впрочем, реваншистские настроения, овладевшие финской верхушкой, отнюдь не разделялись многими ветеранами, которые на собственной шкуре познали, что война – это не только и не столько победные реляции, награды и новые чины, сколько кровь, пот, потери товарищей, слезы матерей, жен и детей…
Юрьё, получивший к тому времени капитанские петлицы, вновь в строю. В «Войне-продолжении» он вместе с двумя своими братьями воюет в Северном Приладожье, на Олонецком направлении, в Присвирье. На этот раз во время боевого похода капитан Юльхя записывает свои стихотворные впечатления, и они вновь звучат во многом диссонансом официальной пропаганде, ничего не приукрашивая и не скрывая! Во время отпуска поэт побывал в краю Тайпале, ставшим для него поистине вторым домом, предавшись воспоминаниям и немного переработав прежние стихи…
В 1943 году выходит его очередной сборник, куда вошли как переработанные старые, так и совершенно новые произведения. На этот раз название сборника звучит просто и лаконично, как того и требовало военное время, – «Стихи» («Runoja»).
…Осенью 1944 года, благодаря политической мудрости Маннергейма, ставшего президентом страны, финны вышли из войны, подписав перемирие с СССР. Финский главком, как никто другой бывший в курсе остававшихся мобилизационных ресурсов, понимал, что лучше вновь потерять часть страны, чем полностью лишиться независимости, превратившись в одну из «республик Советской Прибалтики»…
Финская Армия, сохранив свой костяк, отошла на новую границу, проходящей по т. н. «Линии Петра Великого». Согласно условиям перемирия, она начала боевые действия против прежних «братьев по оружию», изгоняя немцев со своих островов на Балтике и из Лапландии. В марте 1945 года финские флаги с голубыми «скандинавскими» крестами на белом фоне взвились на границах со Швецией и Норвегией, и эшелоны с демобилизованными ветеранами, в числе которых был и капитан Юльхя, потянулись домой…
Во всех смыслах трудным было это возвращение. Много лет спустя переживания ветеранов психологи назовут «вьетнамским» или «афганским синдромом». Не вдаваясь в подробности этого душевного состояния, скажем лишь то, что фронтовикам очень непросто снова вернуться к нормальной, мирной жизни, их всё время тянет назад, на войну, где теперь, как им кажется, их настоящий дом… Прибавим к этому и боль утрат – в «карельском походе» Юрьё потерял двух братьев, под бомбежкой погибла жена…
К тому же подавляющее большинство финнов никак не могли взять в толк: почему они, не побежденные в сражениях, вновь вынуждены отдать соседям четверть родной земли, выход к Северному Ледовитому океану, второй по величине город страны – Виипури (Выборг), отказаться от Ладоги, от Карельского перешейка, столь обильно политого кровью? Почему вдруг в правительстве оказались «красные», против которых они столько раз воевали, а их прежние руководители из социал-демократов вдруг стали «военными преступниками» и заключены в тюрьму? Почему Финляндия объявлена союзниками одной из «стран-агрессоров», и ей, истерзанной войной, была назначена к выплате СССР огромная контрибуция? При этом историки отмечают, что финское общество в годы войны было гораздо сплоченнее, чем, скажем, советское, или даже германское. Воистину для ответов на все эти нелегкие вопросы, быстрого и безболезненного возвращения к мирной жизни потребовался политический талант и непререкаемый моральный авторитет старого маршала, который в самые трудные первые послевоенные годы стоял во главе страны…
…Юрьё поначалу всю внутреннюю боль и накопившиеся противоречия глушил старым мужским способом – водкой и женщинами. Затем свои впечатления от «Войны-продолжения» он захотел, как когда-то, выплеснуть на бумагу, и даже было начал набрасывать эпическую поэму – некое продолжение мыслей лирического героя «Чистилища». Но вскоре понял: задуманное осуществить не удастся – для поэтической формы он был эмоционально опустошен.
Поэтому планы резко меняются – Юльхя, опираясь на свои дневниковые записи, носится с идеей написания «величайшего произведения о войне» в прозе. «Повествование должно быть в свободной, популярной форме, с множеством фронтовых деталей», – излагает он издателю идею книги. Однако именно в это время выходит знаменитый роман Вяйнё Линна «Неизвестный солдат», и Юльхя понимает, что опоздал. Та книга, которую он хотел написать, уже издана…
Отгоняя от себя мрачные мысли и страхи, Юрьё еще раз пытается «зацепиться» за мирную жизнь литературным трудом. Он много переводит с английского, французского, шведского, в том числе и классику мировой литературы – Шекспира, Мильтона, Ридберга, Лафонтена, французский национальный эпос «Песнь о Роланде». Его переводы Шекспира на финский были признаны критикой «бесспорно лучшими», и именно по ним сегодня финноязычный читатель знакомится с творчеством британского гения.
Наконец, удается переработать и дополнить и цикл военных стихов. В 1954 году выходит их четвертое издание под названием «Прощай, Кирвесмяки!» («Hyvästi, Kirvesmäki!»). Казалось, что всё постепенно налаживается, всё встает на свои места, однако призраки военного прошлого всё же догоняют поэта. Судьба выписывает такой драматический сюжетный поворот, который не сочинил бы, наверное, и сам Шекспир, которого так талантливо переводил герой нашего повествования…
Неожиданно выясняется, что у Юрьё тяжелая болезнь. Ему грозят жестокие физические муки и, в конечном итоге, распад личности. Вариантов, в общем-то, немного: либо изоляция в стационаре и бесполезное, в общем-то, лечение, либо уход в наркотики и алкоголь, либо… Капитан запаса Юльхя поступает по законам офицерской чести. 30 декабря 1956 года в доме брата в Турку выстрелом в висок из фронтового пистолета L-35 «Лахти» он ставит точку в своей жизненной драме.
Брат поэта рассказывал потом, что мертвый взгляд Юрьё был устремлен в лежащую на столе книгу – принесший ему известность и славу сборник «Чистилище», который был открыт на странице, где поэт «в морозном тумане» ведет диалог с оставшимися на Тайпале солдатами. Они напоминают своему комроты: «Командир, ваше место всегда в нашем доме. Всегда было, и всегда будет!», – а воин-поэт, прося у них прощения, отвечает им: «Я не знаю, как мне оправдаться на Страшном суде»…
Офицер, ветеран двух войн, поэт и переводчик Юрьё Олави Юльхя был похоронен со всеми воинскими почестями в родном Тампере. Памятник ему поставили несколько лет спустя, в 1964 году. Первый венок к подножию монумента поэту-фронтовику возложил писатель-фронтовик, автор «Неизвестного солдата» Вяйнё Линна. Друзья – ветераны, литераторы, деятели культуры, общественно-значимые фигуры устроили в память о Юльхя вечер памяти. Открывая его, ветеран, актер Вейкко Синисало, сыгравший одну из ролей в экранизации «Неизвестного солдата», прочел стихотворение «Прощай, Кирвесмяки!»
Посылали приглашение и Урхо Калеви Кекконенеу, лично знавшего Юрьё, но президент Финляндии на вечер не приехал. Дабы не злить соседей, о героях Зимней войны на высшем уровне предпочитали не вспоминать: до начала 1990-х годов эта тема в Суоми считалась «щекотливой»…
…Поэт-фронтовик в Финляндии не забыт до сих пор. Несмотря на то, что с военных времен прошло уже восемь десятилетий, его стихи читают, они востребованы новыми поколениями. Было опубликовано несколько посмертных изданий, а в финскую школьную хрестоматию по литературе входит любопытная литературная перекличка двух бывших противников, смотревших друг на друга в прицелы с противоположных берегов Тайпалеен-йоки. Это приведенный нами выше стих советского поэта Евгения Долматовского «Воспоминания о реке Тайпалеен-йоки» в переводе на финский Юрьё Юльхя и стих Юрьё Юльхя «Песнь о реке» в переводе на русский Евгения Долматовского…
В России же имя Юрьё Юльхя неизвестно. Настало время открыть его!
…Берега Тайпалеен-йоки после войны долгое время оставались «дикими». Населенные пункты, сметенные войной (кроме Метсяпиртти-Запорожское на правобережье), советские переселенцы возрождать не стали. На полуострове Коуккониеми постепенно подрос новый лес, где, по свидетельствам старожилов, в советское время любили погулять да поохотиться ленинградские партийные боссы. Несмотря на тогдашнюю плохую транспортную доступность, наведывались сюда и рыбаки – говорят, клёв всегда был отменным. А когда открыли границу для турпоездок, здесь всеми правдами и неправдами старались побывать и бывшие жители финских деревень и хуторов. Рассказывают, не раз видели на пустошах, поросших иван-чаем, невесть откуда взявшихся задумчивых стариков-финнов…
С реставрацией же капитализма на места ожесточенных боев пришла «цивилизация». Сегодня берега Тайпалеен-йоки-Бурной активно осваивают дачники и нувориши. То тут, то там растут усадьбы. А неподалеку от бывшего ротного командного пункта Юрьё Юльхя между рекой и болотом, носящим теперь имя «Тетеревиное», отстроили частный аэродром…