…В мифологизированной истории едва ли не каждого народа есть миф о т. н. «золотом времени», об «утерянном рае». К примеру, у финнов – это предания о «тучных шведских временах». Напомним, до 1809 года, когда Финляндия перешла под контроль России, она с эпохи викингов входила в Шведское королевство. Входила, естественно, не как Великое княжество, обладающее всеми атрибутами государства, которое из Суоми сформировали «клятые русские оккупанты», а как нищая и дальняя окраина, болотно-таежно-тундровая глухомань. Шведские аристократы, к слову, туземных жителей и за людей-то особо не считали, ну, во всяком случае, за людей, равных себе… Но вот, поди ж ты, закрепилось в коллективном сознании финнов словосочетание «тучные шведские времена» и всё тут!
У двоюродных братьев финнов – эстонцев тоже есть похожий миф об «утерянном рае». За неимением более древней истории за рай там почитают времена первой буржуазной республики (1918–1940). Разумеется, в обоих случаях, что «рай» кончился, виноваты пришедшие «злые русские».
Бог его знает, как там было в «темное средневековье», но события XX века всё-таки к нам поближе. Еще недавно были живы их непосредственные участники. И мы можем о недавнем прошлом судить получше, чем о временах викингов. Поэтому попробуем вместе разобраться касательно «счастливого» межвоенного периода 1920—1930-х годов. Рискну предположить, что в Эстонии, как, собственно, и в других образованных на развалинах Российской империи прибалтийских государствах, хорошо жили тогда разве что имущие классы. Одно дело, если ты «владелец заводов, газет, пароходов», банкир, зажиточный крестьянин-кулак или представитель обслуживающего богатых граждан чиновничества, а другое дело – коли ты пролетарий, батрак, люмпен или вообще безработный и нищий…
Еще один миф в современной Эстонии, раздуваемый пропагандой, гласит, что буквально все ее жители, включая и эстонцев, и русских, и представителей других национальностей, были, разумеется, против «русского вторжения» в 1939–1940 годах. Попробуем во всем этом неспешно разобраться…
Итак, после заключения Юрьевского (Тартуского) мира (1920) Эстония в первые полтора десятилетия своего развития представляла собой довольно типичную буржуазную (по конституции – парламентскую) республику, опирающуюся на буржуазию и зажиточное крестьянство. Основу экономики новообразованного государства положила передача, согласно Юрьевского (Тартуского) мирного договора, «эстонской доли» золотого запаса Российской империи в размере 15 миллионов царских золотых рублей.
Немалую прибыль в начале 1920-х годов имела Эстония и на большевистском транзите золота, ювелирных изделий и драгоценных камней на Запад. Из-за торгового эмбарго и санкций, наложенных «демократическими странами» на Москву (ах, как всё знакомо!), Советская Россия не имела возможности напрямую осуществлять такую продажу и закупку на вырученные средства требуемого. Соответственно, в Банке Эстонии эти золото и драгоценности «отмывались», и наши северо-западные соседи имели на подобных операциях неплохой гешефт за посреднические услуги. (Данный сюжет описан в произведении Юлиана Семенова про молодого Исаева, будущего Штирлица, «Бриллианты для диктатуры пролетариата».)
Сильный ход эстонской власти – конфискация земли у остзейских (немецких) баронов и предоставление наделов крестьянам, в первую очередь, ветеранам т. н. «Освободительной войны». Таким образом, было образовано свыше 50 тысяч новых крестьянских хозяйств и разрушена спайка между двумя «революционными классами».
Во многом именно по этой причине провалом окончилась попытка красного реванша – вооруженное восстание, предпринятое в Ревеле-Таллине местными коммунистами 1 декабря 1924 года. (После Тартуского мира они, ранее входившие в РКП (б), образовали собственную организацию – Коммунистическую партию Эстонии.) Если пролетариат и сочувствовал восставшим, то крестьянство, а главное, армия, костяк которой, собственно, крестьяне и составляли, выступили против. Основной причиной поражения восстания позже сами коммунисты посчитали то, что они не сумели взять под контроль арсеналы, имевшиеся в военном министерстве, военном училище в Тонди, и не вооружили рабочих.
Подавив красное восстание, казнив наиболее активных революционеров (а чуть раньше и лидера эстонских коммунистов Виктора Кингисеппа), буржуазный режим стабилизировал обстановку, и какое-то время страна развивалась поступательно. Немалым образом этому способствовала и денежная реформа 1927 года, проведенная на займы банков Лондона и Нью-Йорка. Она урегулировала товарно-денежные и кредитные отношения. На смену обесцененным эстонским маркам (привязанным к курсу шведской кроны 100: 1) и пенни, пришли эстонские кроны (привязанные к золотому стандарту – 0,4032 грамма чистого золота за 1 эстонскую крону) и сенты.
Коммерческий Банк Эстонии был преобразован в Государственный банк, который перестал выдавать кредиты промышленным предприятиям: политика промышленной ориентации была заменена политикой сельскохозяйственной ориентации. Завершилась и аграрная реформа, укрепившая позиции сельской буржуазии. Были упорядочены таможенные тарифы. В результате резко выросло производство мясо-молочной продукции, увеличился ее экспорт в Западную Европу, прежде всего, в Великобританию.
Однако на фоне мирового экономического кризиса 1929–1933 годов, коснувшегося и стран Балтии, появились недовольные с правого фланга. После прихода к власти фашистов в Италии, нацистов в Германии, в Эстонии постепенно оформилось свое, схожее националистическое и антикоммунистическое движение – вапсов (так по латинской аббревиатуре их Союза называли упомянутых ветеранов «Освободительной войны»). Движение возглавили генерал-майор в отставке (в Русской императорской армии – полковник) Андрес Ларка (в империи – Андрей Иванович Ларкó) и липник (младший лейтенант) запаса Артур Сирк.
Впрочем, тогдашние лидеры Эстонии – государственный старейшина Константин Пятс и главком ВС Эстонии генерал-лейтенант (в Русской императорской армии – подполковник) Йохан (в империи – Иван Яковлевич) Лайдонер, не желали делиться властью. Опасаясь проигрыша на выборах, 12 марта 1934 года они разогнали конкурентов, объявив введение чрезвычайного положения на 6 месяцев с опцией продления. Фактически был совершен государственный переворот. Армия взяла под контроль все госучреждения, выборы были отменены, Ларка арестован, Сирк бежал в Финляндию. А Пятс, ставший сначала «государственным протектором», а затем, по новой конституции, президентом, и Лайдонер с министром внутренних дел, а затем и премьер-министром, Каарелом Ээнпалу (наст. имя и фамилия – Карл Эйндунд) фактически установили собственную диктатуру, называемую в советской историографии «фашистской». Это, конечно, преувеличение. Скорее, новый режим, как и аналогичные прибалтийские – литовского диктатора Сметоны и латвийского диктатора Ульманиса, были режимами авторитарными, но никак не «фашистскими».
В самом деле, ведь при традиционной прибалтийской русофобии, юдобофии и германофобии, в те времена никто граждан по национальному признаку открыто не преследовал, концлагерей по «перевоспитанию» инакомыслящих или уничтожению неугодных не устраивал. Никто даже не задумывался, скажем, о запрещении публичного использования русского или немецкого, закрытии русскоязычной прессы или о запрете получения образования на русском или немецком языке. Но если еще в начале первой республики земля, поместья и леса остзейских баронов были национализированы, то, скажем, на российскую собственность или российские активы никаких поползновений не было…
Гонений на православную церковь тоже не учиняли. Свобода совести соблюдалась. У неугодных конфессий храмы не отбирали. К слову, эстонский глава Константин Яковлевич Пятс сам был воцерковленным православным верующим. Существует такая легенда или версия (кому как нравится): после уничтожения в Варшаве властями возрожденной Польши православного Александро-Невского собора в 1924–1926 годах (понадобилось свыше 15 тыс. мелких взрывов, чтобы снести эту громаду – «памятник русской оккупации»!) в 1928 году на рассмотрение Рийгикогу (Государственное собрание – эстонский парламент) вынесли законопроект о сносе в Таллине его тезки и «близнеца». Так вот Пятс на слушаниях, якобы, заявил парламентариям, что взрывать Александро-Невский храм на Вышгороде они будут только вместе с ним. Он де специально придет в храм перед взрывом… Красавец-собор был спасен.
Когда в середине 1930-х годов пошла вторая волна разговоров и предложений о сносе «символа русификации Эстонии», «не представляющего художественной ценности» «сооружения, не вписывающегося в готический ансамбль Старого Таллина», на защиту собора встало всё руководство Эстонской православной церкви, а настоятелем храма был назначен брат президента – Николай Пятс. Русофобы и вандалы от архитектуры снова отступили… (Любопытно, что во время нацистской оккупации Александро-Невский собор «толерантно» закрыли. А в третий раз захотели уничтожить уже во время отступления немцев, и только быстрое взятие эстонской столицы «безбожными большевиками», кстати, эстонцами из 8-го Эстонского стрелкового корпуса Красной армии, спасло храм от разрушения.)
Но вернемся к хронологии событий. Годы режима Пятса в советской историографии называли «годами безмолвия», националистическая же пропаганда именовала их «временем стабильности и национального мира». Управление страной осуществлялось без созыва Рийгикогу, деятельность всех партий за исключением пропятсовского «Отечественного союза» («Isamaaliit»), была запрещена. СМИ попали под жесткий контроль цензуры (в этих целях при МВД Эстонской Республики было сформировано управление информации и пропаганды).
Между тем в годы авторитарного правления вновь стабилизировалось экономическое положение в стране. На фоне притока иностранного капитала, прежде всего германского, начался рост промышленности, торговли, аграрного сектора, вырос экспорт, который сменил ориентацию с Великобритании на Германию. Помимо деловых и торговых укреплялись и другие связи с Рейхом – межгосударственные, военные, политические. Эстонские лидеры, как, впрочем, и другие политические деятели Балтии второй половины 1930-х годов, опасаясь возможного коммунистического реванша, с одной стороны, и растущей мощи СССР – с другой, в качестве противовеса Москве и Коминтерну склонились к выбору Берлина, а не Лондона и Парижа…
Что касается Советской России, то с Кремлем при всех опасениях и сомнениях эстонцы выстраивали, скажем так, весьма прагматичные отношения. В отличие от финнов, границу на протяжении всего времени существования первой республики Таллин не закрывал. Развивались торговые отношения, не прерывались контакты ни на государственном, ни на частном уровне. (Для россиян, к примеру, даже была предусмотрена квота на эстонских курортах.) Основой взаимодействия с Москвой был, как мы помним, довольно выгодный обеим сторонам Юрьевский (Тартуский) мир 1920 года, дополненный в мае 1932 года двусторонним договором о ненападении и мирном разрешении конфликтов.
Однако все надежды Таллина сыграть на противоречиях между различными центрами силы рассыпались в конце августа 1939 года после заключения СССР и Германией известного Пакта о ненападении. Согласно секретному дополнению к этому документу, в частности, Эстония, была отнесена к сфере интересов Советского Союза. И уже в начале сентября в Эстонии думающие люди поняли, «насколько далеко распространяется действие» нового советско-германского соглашения. Окончательно всё ясно стало после партнерских контактов по линии спецслужб. Когда в условиях начавшегося политического давления со стороны Москвы эстонцы кинулись искать защиты у Рейха, с которым 7 июля 1939 года в Берлине они вместе с латышами подписали Договор о ненападении, немцы без обиняков заявили, что отныне у тех «другая крыша». (Совсем как в «бандитском» сериале «Бригада». Помните, как куратор Петр прямо обозначил комсомольцу-бизнесмену: «Прости, Артур, я тебе тут ничем помочь не могу. У тебя теперь новая защита – Саша Белый. И запомни: это без вариантов!»)
Гибкие соседи всё поняли правильно и в конце сентября засобирались в Москву – заключать новое торговое межгосударственное соглашение. Однако на переговорах в Москве глава советского внешнеполитического ведомства В. М. Молотов вдруг заявил своему эстонскому коллеге Карлу Сельтеру, что, де, с торговыми отношениями между СССР и Эстонией и так всё хорошо, а вот с политическими неладно! Фактически Таллину был предъявлен ультиматум – на условиях Москвы заключить «договор о взаимной помощи», а фактически – «об оккупации», если говорить жестко, ну или о «вводе советских войск в Эстонию и предоставлении им для дислокации баз, портов и аэродромов», если говорить мягко. Озадаченный Сельтер был отправлен домой для консультаций…
На срочно созванном заседании Госсовета (по новой конституции эстонский парламент стал двухпалатным и получил новое наименование – Национальное собрание – Rahvuskogu) политическая элита Эстонии бурно обсудила «советскую мирную инициативу». От волнения некоторые ораторы даже периодически сбивались на русский. Хотя и звучали отдельные голоса «сопротивляться» или «поторговаться», или не принимать все пункты ультиматума, но в массе своей выступавшие, скрепя сердцем, склонялись принять условия Москвы, дабы «сохранить эстонский народ». Фактически реалистичные мнения ораторов подытожил главком ВС Эстонской Республики Йохан Лайдонер, заявивший, что Эстония, конечно, может попытаться сражаться, и, вероятно, даже сможет продержаться несколько месяцев, но итог войны изначально предопределен и ясен, тем более, что реально помощи ждать неоткуда. Противостоять Советам не помогут ни немцы, ни, тем более, «западные демократии», которые, как всегда, ограничатся, в лучшем случае, говорильней и «осуждением». А посему «было бы более, чем легкомысленно ввергать государство в вооруженный конфликт с очевидным исходом».
Более чем весомым аргументом стали и приведенные разведданные, услужливо предоставленные прибалтам немцами. Против трех стран Балтии Москва, де, сосредоточила 437 235 солдат, 3635 орудий, более 3000 танков, более 300 самолетов, около 22 000 автомашин. В случае несговорчивости соседей по подписанию договора войска ЛВО были готовы нанести рассекающие удары в направлении Раквере – Тапа – Таллин и на Пярну – Валга. Командующий Балтийским флотом адмирал В. Ф. Трибуц, мол, уже отдал приказ в случае неудачи советско-эстонских переговоров 29 сентября атаковать эстонский флот с целью уничтожения таллинской и кундаской военно-морских баз.
Эстония могла противопоставить этому кадровую армию в 12 600 штыков, 233 орудия, 18 танков, 13 бронемашин, 2 бронепоезда, 10 самолетов и 15 военных кораблей, включая 2 подводные лодки… Мобилизация, конечно, увеличила бы эстонскую мощь до 104 тыс. солдат, но, по словам, Лайдонера, «грозила непредсказуемыми последствиями».
Предостережения главкома возымели действие: руководство Эстонии решило покориться неизбежности, и министр иностранных дел Сельтер отбыл в Москву, наделенный всеми полномочиями для подписания требуемого документа. Он был подписан в Кремле в 24 часа 28 сентября 1939 года. Эстония согласилась на размещение в стране 25 000 советских солдат на морских, воздушных и сухопутных базах на островах Сааремаа и Хийумаа и в Палдиски (Балтийский Порт). До готовности военно-морской базы в Палдиски Балтийский флот получал возможность использовать Таллинский порт.
Договор о взаимной помощи между СССР и Эстонской Республикой пышно отпраздновали в ночь на 29 сентября. Очевидцы свидетельствовали: спиртное на заранее подготовленном приеме лилось рекой. Члены делегаций закусывали икрой с осетриной и провозглашали тосты за Сталина и Пятса с восклицаниями на эстонском языке: «Elagu Eesti!», «Elagu Päts!», «Elagu Stalin!» («Да здравствует Эстония!», «Да здравствует Пятс!», «Да здравствует Сталин!»). Советские участники мероприятия со своей стороны заверяли эстонцев, что СССР, де, «никоим образом не будет вмешиваться во внутренние дела Эстонии».
После получения шифртелеграммы от посла Эстонии в Москве Аугуста Рея о подписании договора отлегло и у напряженно ждавших в таллинском замке Тоомпеа эстонских лидеров. Стало ясно: войны с могучим соседом удалось избежать, а суверенитет, хотя и в усеченном виде, но удалось сохранить. В своем утреннем радиообращении к нации 29 сентября Константин Пятс объявил соотечественникам, что новый договор с «великим восточным соседом» (!) не ограничивает суверенных прав Эстонии и никак не меняет государственный строй, а наоборот, будет поддерживать страну и в военном, и в экономическом плане. После выступления, рассказывали, Пятс выдохнул и произнес: «Фу-у, ну а теперь можно и в сауну!»
…Во исполнение пунктов договора 18 октября 1939 года советские войска двумя нескончаемыми колоннами от границы со стороны Изборска и Нарвы вошли в Эстонию и двинулись к предоставленным им базам. На советско-эстонской границе частям РККА эстонскими пограничниками и военнослужащими была приготовлена торжественная встреча. Были исполнены государственные гимны двух стран, подняты государственные флаги, произведен торжественный артиллерийский салют. К вечеру следующего дня в Эстонию вступило свыше 21 тысячи красноармейцев, прилетело 255 самолетов. Кстати, случайно или нет, именно в этот день начался массовый отъезд в Рейх остзейских немцев! В Эстонии наступил период, именуемой в официальной истории второй республики «периодом баз», продолжавшийся с октября 1939-го по июнь 1940-го…
…События, произошедшие летом 1940 года в Эстонии, а равно и в других странах Балтии, советская историография трактовала не иначе как «свержение буржуазного строя», «солнечную социалистическую революцию» и «торжество народной демократии». В постсоветское время, что у нас, что, тем более, в самих Эстонии, Литве и Латвии, вновь получивших независимость от Москвы, дополнительный ввод частей РККА, смену власти и последующую инкорпорацию балтийских республик в состав СССР однозначно называют окончательной «оккупацией». (К слову, Запад всегда именно так и интерпретировал произошедшее.) Попробуем воспроизвести хронологию тех событий на примере Эстонии.
Итак, драматические перемены начались в середине июня 1940 года на фоне значительных подвижек в деле построения первого, нацистского, варианта Евросоюза. Весной германские войска захватили Данию, Норвегию, Нидерланды, Бельгию, Люксембург. А 14 июня части вермахта, фактически не встречая сопротивления французов, победоносно вошли в Париж. 22 июня побежденную Францию разделили надвое: северную часть оккупировали, а в южной установили пронацистский марионеточный режим из сторонников Берлина – т. н. «правительство Виши».
Сейчас, конечно, сложно утверждать, впечатлил ли Сталина стремительный блицкриг немцев, и он стал опасаться, что Гитлер раньше времени повернет оружие на Восток, то ли просто настало время оформить свою, причитающуюся по т. н. пакту Молотова – Риббентропа, часть Восточной Европы, пока это не сделали немцы. Поводом для скорых перемен стало подписание Пакта о взаимопомощи между Эстонией, Латвией и Литвой (т. н. «Балтийская Антанта»). Молотов заявил, что сей документ нарушает ранее заключенные двусторонние соглашения СССР с этими странами, и, по сути, является военным союзом, угрожающим Москве.
Советская разведка, к слову, доводила до сведения Центра, что молотовские догадки подтверждаются оживленными контактами военных руководителей балтийских государств, в частности, в ходе проведенных в декабре 1939-го и в марте 1940-го конференций, на которых, де, за спиной СССР разрабатывались секретные мероприятия по борьбе с растущим влиянием Советского Союза. Последней каплей стала т. н. «Балтийская неделя», открывшаяся 15 июня в Таллине, на которую съехались политические и военные лидеры «Балтийской Антанты», включая министров иностранных дел и начальников генеральных штабов.
Срочный созыв этого военно-политического мероприятия, выражаясь современным мидовским языком, был связан с неожиданно возникшими «новыми вызовами и угрозами», а именно – стремительным продвижением немцев в Западной Европе и, в частности, молниеносным падением Франции. Причем делалось всё, по некоторым данным, не только с ведома, но и по прямой рекомендации Берлина. (Как-то не очень это вяжется с установленным упомянутым пактом разделением сфер влияния в Восточной Европе.)
16 июня 1940 года правительство СССР передало правительству Эстонской Республики ноту, в которой подчеркивалось, что Таллин, де, не соблюдает пункты договора о взаимопомощи и предпринимает тайные попытки к нарушению этого документа. А посему Москва требует от Таллина допуска на территорию Эстонии дополнительного контингента советских войск и образования в стране нового правительства, «дружественного Советскому Союзу», которое бы «честно выполняло советско-эстонский договор». (Аналогичные ноты были переданы Литве и Латвии.)
Поскольку руководство Эстонии после предъявления фактического ультиматума не предприняло никаких действий по организации сопротивления (более того, командование ВС Эстонии отдало в тот же день, т. е. 16 июня, приказ в войска соблюдать спокойствие и относиться к РККА как к союзникам), можно сделать вывод, что в Тоомпеа и на этот раз предпочли покориться судьбе и не решились на военные действия. Современные эстонские исследователи не без оснований отмечают, что в условиях нахождения в стране с осени 1939 года частей РККА это привело бы к значительным людским потерям…
Первые дополнительные части Красной армии стали прибывать в Эстонию уже утром 17 июня, а части, расквартированные в Палдиски (Балтийский Порт) и Хаапсалу, выдвинулись в сторону Таллина и в течение последующих двух суток взяли под контроль некоторые тамошние объекты. Спешно выехавший в Нарву главком ВС Эстонии генерал Лайдонер встретил там командира советского контингента генерала армии К. А. Мерецкова, которому передал перечень новых мест дислокации РККА (для расквартирования красноармейцам предоставили казармы эстонской армии и пустующие летом школы) и различные военные сведения. После чего в честь Мерецкова был дан обед. Иван Яковлевич (Йохан), как водится, поднимал бокалы за здоровье Сталина, а Кирилл Афанасьевич – за Пятса…
В соответствии с нарвскими договоренностями (сегодня во второй республике их называют «нарвским диктатом») Лайдонер отдал приказ гражданским лицам сдать имевшееся у них на руках оружие, запретил общественные собрания и манифестации, а также фотографирование и киносъемку. Несмотря на это, в условиях ввода советских войск в Таллин, на промышленных предприятиях города 17–18 июня начались стачки и забастовки, в разных районах стали возникать стихийные митинги, а 20 июня пока еще действовавшее в подполье бюро КПЭ срочно созвало собрание активистов, которое прошло в помещении таллинского Рабочего спортивного клуба.
Между тем 17 июня посол Эстонии в СССР Аугуст Рей телеграфировал в Таллин, что срочное формирование нового правительства, де, «даже важнее решения вопросов, связанных с вводом дополнительного контингента советских войск». Поэтому после возвращения из Нарвы в Таллин Лайдонер срочно посетил советское полпредство (посольство) на улице Пикк, где поинтересовался у полпреда СССР в Эстонии К. Н. Никитина, всё ли прежнее эстонское правительство «действовало неудовлетворительно», или можно поменять лишь отдельных министров?
Кузьма Николаевич прямо ответил, что, безусловно, всё правительство несет ответственность, но, в первую очередь, это премьер, военный министр, министр иностранных дел и министр внутренних дел. С таким ответом советского полпреда эстонский главком и поспешил к президенту Пятсу, который, судя по всему, в те дни находился в состоянии прострации от неожиданно быстрых и кардинальных перемен в жизни страны…
Пока в Тоомпеа ломали голову, кто же из действующих эстонских политических деятелей может удовлетворить Москву и войти в состав обновленного правительства, 19 июня в Таллин на Балтийский вокзал прибыл специальный посланник советского руководства – член Политбюро ЦК ВКП(б) А. А. Жданов. Прямо-таки в ленинском стиле он демонстративно прокатил по городу от вокзала до здания полпредства на улице Пикк на броневичке… В этот же день Андрей Александрович встретился с Пятсом, который в качестве нового премьера предложил посла Эстонии в СССР Аугуста Рея. Однако тот не удовлетворил Жданова, который, по рекомендации полпредства, остановился на кандидатуре сторонника левых взглядов врача и литератора Йоханнеса Вареса (псевдоним Барбарус). По такому же принципу были выбраны и другие министры.
21 июня с утра в разных уголках страны – в Таллине, Тарту, Валге, Кохтла-Ярве и ряде других населенных пунктов нелегальное пока еще бюро КПЭ уже вовсю организовывало «стихийные» демонстрации трудящихся (ныне эстонские историки утверждают, что в их числе были и «переодетые советские солдаты», и «русские рабочие», строители новых военных баз). Демонстранты выдвинули требования Пятсу отправить правительство «поджигателей войны» в отставку и поддержать его новый состав. В Таллине собравшиеся направились к Кадриоргскому (Екатерининскому) дворцу, на балкон которого вышли Пятс и Лайдонер, которые тщетно призывали народ соблюдать спокойствие.
Никто их, разумеется, слушать не стал, и толпы двинулись обратно в город, где принялись громить полицейские участки, освобождать из кутузок и тюрем политзаключенных… В конце концов вооруженными рабочими из формируемых отрядов т. н. «Народной самозащиты» была взята и резиденция правительства замок Тоомпеа, над которым, равно как и над ратушей в Тарту, взвились красные флаги…
Вечером 21 июня президент Пятс отправил буржуазное правительство в отставку, а новый премьер Варес-Барбарус предоставил ему на утверждение поименный список нового состава «народного правительства», утвержденный накануне Ждановым. На следующий день в отставку был отправлен Лайдонер, а в армии были введен институт политкомиссаров, нейтрализовавший высшее и старшее офицерство. В конце июня – начале июля были запрещены «Союз Отечества», «Кайтселийт», начались аресты политических противников, офицеров, пошла чистка государственного аппарата, 4 июля официально вышла из подполья Компартия Эстонии…
Идеалисты «народного правительства» полагали, что Эстонии будет позволено формально сохранить независимость и сделаться политическим сателлитом СССР по типу Монголии или Тувы. Этот оптимизм разделял даже формально остававшийся пока президентом Пятс, который 3 июля в беседе с послом Германии в Эстонии Гансом Фровейном заверял того, что «несмотря на левизну некоторых министров нового правительства, советизации и присоединения в Советскому Союзу не ожидается». Возможно, поначалу в Кремле рассматривали такой вариант. Однако что-то в очередной раз «пошло не так», а соответственно, посетивший в эти дни Москву и возвратившийся в Таллин Жданов получил новые указания.
По его настоятельной «рекомендации» 5 июля Пятс назначил на 14–15 июня внеочередные и досрочные парламентские выборы. КПЭ в срочном порядке сформировала широкий левый избирательный блок – «Союз трудового народа Эстонии». На 80 мест в Рийгикогу левые выдвинули 80 кандидатов, буржуазные партии – 83 кандидата. По официальным результатам, на выборах проголосовало 84 процента зарегистрированных избирателей или 591 030 человек. Если верить официальным результатам голосования, то почти 93 процента из них (548 631 человек) отдали свои голоса за СТНЭ.
17 июля после оглашения итогов выборов в Таллине прошла грандиозная по масштабам Эстонии 70-тысячная манифестация «победивших трудящихся», как писала советская пресса. Коммунисты в ходе митинга выдвинули лозунг – восстановить в Эстонии советскую власть. Манифестанты несли транспаранты с надписями: «Да здравствует Советская Эстония!», «Требуем вступления Эстонии в состав Союза Советских Социалистических Республик!».
21 июля в Таллине собралось новоизбранное народное Государственное собрание – Рийгикогу, которое провозгласило восстановление советской власти и объявило Эстонию советской социалистической республикой. 22 июля было принято ходатайство о вступлении ЭССР в состав СССР, оформленное как Декларация. В тот же день была образована комиссия по разработке Конституции ЭССР. Согласно ее проекту, должность президента республики упразднялась. Обязанности президента, таким образом, перешли к премьер-министру. Соответственно, Константин Пятс лишился даже формальной власти. 6 августа Верховный Совет СССР удовлетворил ходатайство ЭССР о вступлении в Советский Союз. На этом история первой Эстонской Республики окончилась де-факто и де-юре.
Любопытно, как прокомментировал действия Москвы полномочный представитель СССР в Лондоне И. М. Майский (наст. имя и фамилия Ян Ляховецкий) министру иностранных дел Великобритании лорду Галифаксу, заявившему «решительный протест против аннексии стран Балтии» и подчеркнувшему, что Соединенное Королевство никогда не признает вхождение Литвы, Латвии и Эстонии в состав Советского Союза. «Дорогой лорд, – заявил Майский, – представьте себе сибирского крестьянина, который был болен и без сознания, а в этот момент соседи украли у него имущество. Когда он выздоровел, он вернул свое имущество силой. Так кто виноват, кто затеял ссору? Крестьянин или его соседи?» Что ж, позиция совершенно понятная, ее можно принимать или не принимать, но тут уж, как говорится, ни убавить, ни прибавить.
25 августа 1940 года советская власть утвердилась в Эстонии и законодательно – вступила в действие скопированная с Конституции СССР Конституция Эстонской ССР. Согласно ей, Эстония стала «социалистическим государством рабочих и крестьян, в котором власть принадлежит трудовому народу в лице Советов». По новому Основному закону Государственное собрание – Рийгикогу было преобразовано в Верховный Совет Эстонской ССР. Председателем его стал Йоханнес Варес. Правительство переформатировали в Совет Народных Комиссаров, его председателем был утвержден коммунист Йоханнес Лауристин.
КПЭ Эстония стала единственной и, естественно, руководящей партией в республике. Любопытно, что накануне ввода дополнительного контингента Красной армии в КПЭ официально значились… 133 человека. В кинотеатре народа и то больше! Впрочем, даже после нескольких месяцев советской власти в рядах компартии, официально принятой в состав ВКП(б), число членов увеличилось не кардинально. IV съезд КПЭ, прошедший весной 1941 года, зафиксировал 2 тыс. членов на более чем миллионную республику.
Продолжилась чистка госаппарата и его реформирование по советскому образцу. Министерства преобразовывали в наркоматы. Полиция заменялась рабоче-крестьянской милицией. Вместо прежних буржуазных судов формировались «народные суды». Шла национализация крупных промышленных предприятий, банков. Затем последовала очередь торговых и транспортных компаний. Бóльшую часть мелких предпринимателей и кустарей объединили в кооперативы. На заводах и фабриках повысили зарплату рабочим, женщинам стали платить наравне с мужчинами.
На селе начали земельную реформу – у крупных землевладельцев (кулаков), имевших хуторские хозяйства свыше 30 гектаров, урезали земельные участки и передавали их безземельным или малоземельным крестьянам, батракам. В результате землю получили или увеличили свои угодья около 50 тысяч человек. Были созданы и первые альтернативные частному землевладению совхозы (около ста).
Помимо земельной была проведена и реформа денежная, которая, по мнению современных исследователей, «добавила отрицательных эмоций». В ноябре эстонская крона была заменена на рубль по курсу 1 эстонская крона = 1,25 советского рубля. Тогда как ранее обменный курс эстонской кроны равнялся 10–15 советским рублям. Все сбережения свыше 1000 рублей подлежали национализации. В дополнение ограничили и жилую площадь, установив норму в 9 квадратных метров на одного человека. Обладателей «излишков» могли теперь совершенно законно «уплотнить»…
Как пишут уже упомянутые современные западные исследователи, результат принятых мер не замедлил сказаться: возник дефицит товаров, были введены ограничения на продажу продовольствия, постепенно сошло на нет частное предпринимательство, реальные доходы населения падали, высший и средний класс потеряли бóльшую часть своего имущества, во многих местах до 10 % выросла безработица.
Любопытно, что советские эстонские историки писали ровно наоборот! Де, в результате проводимых социалистических преобразований быстро повышалось материальное благосостояние трудящихся. Безработица была ликвидирована уже к концу 1940 года, даже стал ощущаться дефицит рабочей силы. (Кому верить, дело читателя!)
Достоверно точно, что национализация крупных домовладений позволила снизить квартплату и переселить в нормальные благоустроенные дома часть рабочих семей, имевших особенно плохие жилищные условия. Отменили плату за высшее и среднее образование, учащиеся начали получать стипендии. Стала бесплатной медицинская помощь, для трудящихся открылись санатории и дома отдыха, для детей – пионерские лагеря, площадки для игр…
Еще с конца июня 1940 года под лозунгом «демократизации» полным ходом шло и реформирование вооруженных сил. Их стали называть «Народной армией Эстонии». Был сформирован институт политкомиссаров и политруков, заменивших, по сути, реальных командиров. В военных лагерях и в частях стали поднимать красные флаги, вместо эстонского гимна исполнять «Интернационал». Прежнее обмундирование пока сохранялось, но в обиход ввели обращение «товарищ» вместо «господин».
17 августа нарком обороны СССР С. К. Тимошенко издал приказ, требующий образовать из «народной армии» каждой балтийской республики, инкорпорированной в состав Советского Союза, отдельный территориальный стрелковый корпус. Соответственно, из Народной армии Эстонии сформировали 22-й территориальный стрелковый корпус, в который вошли две дивизии по 6000 военнослужащих в каждой, а также другие части бывших ВС ЭР. Всего в корпусе, таким образом, оказалось 15 142 военнослужащих. Корпусу было передано всё вооружение независимой Эстонии. Осенью ввели воинские звания, принятые в РККА. Преобразованиями «народной армии» в стрелковый корпус Красной армии руководил приехавший из Москвы этнический эстонец, уроженец Сибири, подполковник Лембит Пярн (в советской литературе – Пэрн). (Запомним это имя, он станет впоследствии генерал-лейтенантом РККА, «главным освободителем» ЭССР в 1944 году).
Первым комкором назначили генерал-лейтенанта Густава Джонсона, командующего ВС в «народном правительстве» Вареса. В июне 1941 года, накануне войны с нацистской Германией, он будет «превентивно арестован» вместе с рядом других эстонских офицеров, которых заменили офицерами, присланными из РСФСР. Впрочем, чистки личного состава корпуса шли на протяжении всего первого года советской власти. Кого-то просто увольняли, кого-то арестовывали по неким компрометирующим обстоятельствам.
Равно как и других «социально враждебных элементов» – активистов «контрреволюционных буржуазных партий», «членов антисоветских националистических организаций», бывших крупных промышленников, землевладельцев, высших государственных чиновников, видных предпринимателей, полицейских. Все они подлежали аресту и высылке на 5–8 лет в лагеря с последующим 20-летним поселением в глубинной России. Такое решение было принято ЦК ВКП(б) и СНК в мае 1941 года в отношении не только Эстонии, но и других республик Балтии. Массовую депортацию провели накануне германского вторжения – 14 июня 1941 года, а на островах Эстонии и в конце июля. Всего, по оценкам современных эстонских исследователей, было депортировано 10 205 человек. (По всей Балтии – 45 000.)
Незавидная судьба ждала первых лиц независимой Эстонии – президента Константина Пятса и главкома Йоханна Лайдонера. В августе 1940-го их вывезли из Эстонии: Пятса – в Уфу, Лайдонера – в Пензу. Там до нападения Германии на СССР они жили под надзором, но без лишения свободы. С началом же войны их взяли под стражу. Пятса до его кончины в 1956 году в Тверской психиатрической клинике держали в различных психушках в разных уголках страны, Лайдонера – в тюрьмах. Он умер в 1953 году во Владимире, в особой тюрьме МГБ, располагавшейся в одном из корпусов «Владимирского централа». Место его захоронения достоверно точно не известно. Предполагают, что на тюремном кладбище. Могила Пятса была известна, его прах после вторичного обретения независимости перевезли в Таллин и торжественно захоронили на Лесном кладбище.
Из 73 министров были арестованы 48, выжили в тюрьмах и лагерях только трое. Из 40 членов верхней палаты парламента – Госсовета арестованы были 19. Не выжил никто. Из 80 членов нижней палаты арестовали половину. Выжил один. Из находившихся на военной службе в 1940 году 16 эстонских генералов 8 были казнены, 6 умерли в заключении. Невеселое будущее ждало и идеалистов «народного правительства». Министр внутренних дел Макс Унт был расстрелян в 1941-м, министр юстиции Борис Сепп умер в лагере в 1942-м, премьер Варес в 1946-м был то ли убит, то ли покончил самоубийством. Единственным, избежавшим ареста, стал министр просвещения Йоханнес Семпер.
Характерно, что репрессиям подверглись не только этнические эстонцы, но и представители других национальностей, проживавшие в республике. В списках репрессированных можно встретить эстонские, немецкие, еврейские, даже шведские фамилии. Много русских. Среди них не только вышеперечисленные категории, но и белогвардейцы, нашедшие в Эстонии убежище после Гражданской войны, а также представители бывших имущих классов, бежавшие сюда от революции, или у кого на берегу Нарвского залива были дачи… Всего, по оценкам западных исследователей, за 12 предвоенных месяцев в ЭССР было арестовано 7691 человек. (Заметьте, не расстреляны, не осуждены, а именно арестованы. Кого-то из них отпустили после выяснения.)
Разумеется, всё это ни тогда, ни теперь не добавляет любви эстонцев к своим соседям. Вместе с тем, придется признать, что репрессивные действия Москвы и местных коммунистов в отношении политических противников в Балтии в те годы отнюдь не были «этноцидом» или тем более «геноцидом», как это пытались и продолжают пытаться представить некоторые исследователи и политики, а носили исключительно классовый характер. А если хотите, эта была и месть красных за поражение в Гражданской войне на прибалтийской территории и за прежний белый террор…