13 марта 1940 года Финляндия погрузилась в траур. В знак скорби по погибшим и материальным потерям по всей стране были приспущены государственные флаги, приостановили работу госучреждения. Газеты, печатавшие текст мирного договора с СССР, поместили его в траурные рамки. Патриотически настроенные граждане надевали черное. По щекам многих людей, слушавших радиообращение министра иностранных дел Вяйнё Таннера об окончании войны и крайне тяжелых для финнов условиях мирного соглашения, текли слезы. Некоторые взахлеб рыдали…
Народ недоумевал: как не побежденная на поле битвы страна может согласиться на такой ультиматум? Как можно добровольно отдать противнику десятину своей территории, включая колыбель финской «самости» – землю Калевалы? Как можно лишить крова и имущества до полумиллиона соотечественников, оставить могилы предков и совсем свежие захоронения солдат, храбро защищавших родину?
Когда на следующий день подписавшая мир финская правительственная делегация во главе с премьер-министром Ристо Рюти возвратилась из Москвы в Хельсинки, город встретил ее холодным молчанием и сосредоточенностью…
В войсках же, напротив, царило радостное возбуждение – зачитывали приказ Верховного главнокомандующего маршала Маннергейма № 34:
«Солдаты прославленной финской армии! – говорилось в приказе. – Между нашей страной и Советской Россией заключен суровый мир, передавший ей почти все поля боев, на которых вы проливали свою кровь во имя всего того, что для нас дорого и свято. Вы не хотели войны, вы любили мир, труд и созидание, но вас вынудили воевать… Более пятнадцати тысяч из вас, ушедших на поле битвы, никогда больше не увидят родного дома, а многие навсегда потеряли способность трудиться. Но и вы наносили чувствительные удары. И если сейчас двести тысяч ваших врагов лежат в сугробах, невидящим взглядом всматриваясь в наше звездное небо, то в этом нет вашей вины. Вы не испытывали к ним ненависти и не желали им ничего плохого. Вы всего лишь следовали жестокому правилу войны: убить или самому быть убитым…»
Приказ Ставки (его потом напечатают все газеты и развесят на стенах всех кирх страны) вторил чувствам солдат. Еще бы – уцелеть в такой мясорубке! Да и верно подметил старый маршал: несмотря на пропаганду по обе стороны фронта, никто не испытывал особой ненависти к противнику, тем более у многих на «той» стороне были родственники, знакомые, сослуживцы, однокашники, ведь всего четверть века назад все жили в одной державе…
Рассказывают, когда в 12.00 по ленинградскому времени (в 11.00 по финляндскому) 13 марта был прекращен огонь, во многих местах финны, не забывшие еще имперского языка, стали кричать в соседние траншеи: «Эй, русские! Войне – конец! Идите к нам мириться и водку пить!». И ведь шли! (Хоть это никогда, понятное дело, у нас не афишировалось.) И пили. И смеялись, хлопая друг друга по плечу. И братались (особисты в своих спецдонесениях наверх отмечали десятки случаев такого стихийного братания в разных местах!), меняясь нехитрыми солдатскими сувенирами – зажигалками, ложками, фляжками, пуговицами, консервами, денежными купюрами и монетами…
Ведь солдаты лучше других понимают, что начинают войны не они, а политики. И именно военные, не понаслышке знающие цену жизни, всегда и везде являются самыми искренними приверженцами мира между народами…
…Политики же начали искать мира с конца января 1940 года, когда посол СССР в Швеции Александра Коллонтай передала финнам советские условия прекращения военных действий по «неофициальным каналам». За этой хитромудрой дипломатической формулировкой скрывалась, разумеется, конкретная персона. Таковой оказалась давняя дореволюционная знакомая Александры Михайловны – эстонка, писательница и содержательница хельсинкского литературно-политического салона левого толка Хелла Вуолийоки, в девичестве Муррик. (Ее муж, Сулло Вуолийоки был видным финским социал-демократом и личным другом Владимира Ульянова-Ленина.)
Хелла Вуолийоки (в 1943 году она будет осуждена военным трибуналом за укрывательство советской парашютистки-связной) еще в начале января предложила посреднические услуги финскому министру иностранных дел Вяйнё Таннеру. Мол, она может «попытаться связаться с Советским Союзом через свою подругу». Дружеская связь двух женщин оказалась как нельзя кстати, ведь с началом Зимней войны СССР разорвал отношения с официальным Хельсинки и поддерживал контакты только с марионеточным «народным правительством» Отто Вилле Куусинена…
Потихоньку связь правительства Рюти-Таннера с Москвой была налажена. Вскоре к процессу мирного урегулирования подключились шведские дипломаты, за ними и вездесущие американцы. (Вуолийоки даже остановилась в резиденции американского посла в Стокгольме.) Был дан зеленый свет прямым контактам противоборствующих сторон. Политический диалог в стиле Далесса-Вольфа из «17 мгновений» шел весь февраль сорокового в стокгольмском «Гранд-Отеле»…
Во встречах, по некоторым данным, помимо Коллонтай и Вуолийоки, участвовали сотрудники ИНО НКВД – Андрей Грауэр, Борис Рыбкин (Ярцев) (он же бывший резидент советской разведки в Хельсинки), Зоя Рыбкина (Воскресенская), мининдел Финляндии Вяйнё Таннер, его бывший коллега, а в то время временный поверенный в делах Финляндии в Швеции Юхо Эльяс Эркко, финские дипломаты и сотрудники спецслужб. Поиски мира шли сложно. Финны поначалу никак не хотели соглашаться на новые условия советской стороны, как и во время московских переговоров осенью тридцать девятого о переносе границы от Ленинграда в глубь Карельского перешейка в обмен на территории в Восточной Карелии.
В то же время у наших соседей был, что называется, козырь в рукаве – западные «демократии» в виде Великобритании и Франции. Эти известные «миротворцы» всячески подталкивали финскую сторону к продолжению войны, заверяя, что уже, де, в марте готовы не только направить добровольцев на советско-финский фронт, но и регулярные части (включая польские бригады) общим числом не менее ста тысяч человек.
Норвегия и Швеция, не особо желавшие осложнять отношения не только с СССР, но и с Германией, имевшей в Северной Европе собственный интерес, раздумывали, давать ли этому воинству чреватое последствиями разрешение на проход через свою территорию. Кроме того, советская разведка именно в эти дни проинформировала Сталина о параллельной разработке англичанами и французами планов десанта в районе Мурманска (в бухте Западной Лицы кригсмарине арендовала у Советского Союза военно-морскую базу «Норд») и бомбардировок нефтяного узла в районе Баку…
И советскому, и финскому руководству стало ясно, что таким образом они могут быть втянуты в разгоравшуюся Вторую мировую войну, что на данном этапе никак не входило ни в планы Москвы, ни в планы Хельсинки. Одни не хотели воевать еще и против Третьего рейха, а другие – еще и против коллективного Запада. Тем более при такой возможной конфигурации фронтов северного ТВД в них непременно вошли бы вся Южная и Центральная Финляндия, Советская Карелия и непосредственные подступы к Ленинграду, Финское и Советское Заполярье…
На сближение позиций сторон повлияли и два других февральских события. Первое: сообщение Вуолийоки, что внутри Финляндии марионетки из т. н. «терийокского правительства» Куусинена не пользуются никакой поддержкой народа и не имеют ни малейшего политического веса. Второе: визит бывшего финского премьера (ставшего потом послом в Рейхе) Тойво Кивимяки в Берлин для более подробного зондажа германской позиции.
В его ходе немцы (во исполнение раздела сфер влияния в Европе в соответствии с т. н. пактом Молотова – Риббентропа) официально поддержали требования Москвы заключить мир на ее условиях. Неофициально же Геринг, знавший о намерениях Гитлера повернуть оружие на Восток сразу после победы над Францией и Англией, намекнул, что финнам не стоит слишком уж горевать по поводу территориальных потерь, поскольку Финляндия, де, «впоследствии сможет с лихвой их возместить».
Кивимяки по возвращении в Хельсинки незамедлительно проинформировал об этом руководство страны. Молотов же прислал телеграмму в Стокгольм – мол, финскую делегацию ждут в Москве. Для пущей сговорчивости финнов 29 февраля Красная армия развернула массированное наступление на Виипури-Выборг. Главнокомандующий финской армией маршал Маннергейм, как никто другой знавший истинное положение на фронте и состояние ресурсов страны для дальнейшей обороны, советовал своему правительству «поторопиться с решением», поскольку в случае падения Выборга путь на Хельсинки будет открыт…
Как ни пытались Великобритания и Франция «вывернуть руки» финскому политическому руководству и заставить Финляндию и дальше сражаться, дабы развернуть на Севере еще один «полноценный» фронт Второй мировой войны, сколько раз ни обещали скорую военную помощь войсками и авиацией, финны все же решили принять советские требования по заключению мира…
Вечером 6 марта 1940 года финская делегация отправилась в Стокгольм, а оттуда через Ригу в Москву. В состав мирной делегации президент Финляндской Республики Кюёсти Каллио назначил премьер-министра Ристо Рюти, министра без портфеля, государственного советника Юхо Кусти Паасикиви, представителя Ставки генерала Рудольфа Вальдена (помимо военных познаний он великолепно владел русским) и опытнейшего дипломата – бывшего министра иностранных дел, профессора Каарле Вяйнё Войонмаа.
В Москве их ждали не менее представительные по уровню переговорщики – председатель Совета народных комиссаров СССР и глава советского внешнеполитического ведомства Вячеслав Михайлович Молотов, председатель Совнаркома РСФСР, первый секретарь Ленинградского обкома и горкома ВКПб, член Политбюро ЦК ВКП(б) Андрей Александрович Жданов, представитель Генштаба комбриг (будущий Маршал Советского Союза) Александр Михайлович Василевский, назначенный Москвой ответственным за демаркацию новой линии советско-финляндской границы. Сталин за стол переговоров, несмотря на пожелания финской стороны, не сел…
Мучительные для финнов переговоры длились пять дней. Мир фактически не обсуждался, его условия диктовались Советским Союзом. Собственно, основа для переговоров – выход на новую границу по т. н. «линии Петра Великого» – была озвучена еще Коллонтай. Многочасовые споры, в общем-то, шли лишь о нюансах. Финская делегация пыталась минимизировать колоссальные для себя потери, отстоять те или иные населенные пункты (например, г. Энсо, ныне Светлогорск), конкретные промышленные объекты…
Но, по меткому выражению западной печати, «упражнения членов финской делегации в красноречии оказались для них, увы, бесплодными»: переговорщики с советской стороны настаивали на своем – мол, для (как будет записано в преамбуле договора) «обеспечения безопасности Ленинграда, Мурманска и Мурманской железной дороги» нужно то-то и то-то. Напомним, что и сама война началась, в общем-то, из-за этой самой «безопасности»…
Действительно ли Сталин хотел только этого и не желал полной «инкорпорации» Финляндии в состав СССР по образцу тех же стран Балтии, теперь, по прошествии восьми десятилетий с тех драматических событий, сказать трудно. Но и финны, видимо, постоянно имели в голове и такое возможное развитие ситуации, поэтому 11 марта сочли за благо лучше принять «ограниченные» требования Москвы. Тем более, Молотов, раздраженный возражениями визави, прямо намекнул, что, мол, советское правительство может вернуться и к договоренностям с «терийокским правительством» «финноеда» (как прозвали его сами финны) Отто Вилле Куусинена…
Чего уж там, будем откровенными – условия мира, подписанного сторонами 12 марта 1940 года в Кремле, были для Финляндии нелегкими. Новая государственная граница приблизительно повторяла границу России со Шведским королевством по Ништадтскому миру 1721 года.
Все территории, городá, местечки (так записано в дополнительном протоколе к Мирному договору) передавались Советскому Союзу со всем находящимся там имуществом, включая оборонительные и хозяйственные сооружения, мосты, плотины, аэродромы, казармы, вещевые склады, железнодорожные узлы, промышленные предприятия, телеграф, электростанции.
Кроме того, соседи брали на себя обязательство сдать полуостров Ханко (б. Гангут) у входа в Финский залив под советскую военно-морскую базу сроком на 30 лет, а также построить железную дорогу от Кандалакши до Кемиярви (своеобразный стратегический советский «штырь», направленный в центр не только Финляндии, но и всей Скандинавии).
Единственное, что удалось отстоять финской делегации – так это район Петсамо (совр. Печенга) с его никелевыми месторождениями. (Некоторые исследователи полагают, что Сталин не пожелал напрямую ссориться с Британским Содружеством, поскольку копи тогда принадлежали канадцам). Москва взяла на себя обязательство вернуть Петсамо финнам и в месячный срок отвести оттуда занявшие уже эту местность части Красной армии. Впрочем, Хельсинки, в свою очередь, обязывался организовать и обеспечить здесь беспрепятственный советский транзит людей и грузов в Норвегию, а также отказывался иметь в водах Северного Ледовитого океана крупнотоннажный военно-морской флот, подводные лодки и авиацию.
Остается только добавить, что вскоре (20 марта) в Кремле состоялся обмен ратификационными грамотами мирного договора, а демаркация новой границы была закончена к 16 октября 1940 года. Присоединенные же территории были включены во вновь образованную союзную Карело-Финскую ССР…
По мнению многих исследователей, именно более чем жесткие условия, в которые были поставлены финны Московским мирным договором (считавшимся несправедливым подавляющим большинством населения страны), заставили их искать поддержки у Третьего рейха.
Первые контакты между Германией и Финляндией начались уже с лета сорокового, когда после оккупации Норвегии немцы получили разрешение на сухопутный транзит своих войск на норвежский Север через финскую Лапландию. Окончательно же в качестве своего потенциального союзника они стали рассматривать Финляндию с конца 1940 года, когда после провала ноябрьских советско-германских переговоров в Берлине Рейх приступил к реализации плана «Барбаросса».
Кто не в курсе, очередные переговоры наркома иностранных дел СССР В. М. Молотова с его нацистским визави Иоахимом фон Риббентропом провалились в том числе и из-за требования советской стороны немедленно вывести германские войска из Финляндии. Главным аргументом Москвы был тот факт, что Страна тысячи озер, согласно пакту о ненападении 1939 года, была отдана в советскую сферу влияния. Немцы, поразмыслив, отказали, сославшись на необходимость транзита в Норвегию.
Так что позиция Хельсинки напрямую повлияла на всю последующую историю. А она вкратце такова: в июне 1941 года финны, жаждая реванша за Зимнюю войну, попытались взять его после того, как немцы атаковали советские границы. (Причем они всегда подчеркивали, что, хотя и «взаимодействуют» с Рейхом, но ведут свою, «отдельную» войну, называя ее «Войной-продолжением»). Вначале события развивались для них как нельзя лучше: «рюсса» отступали по всему фронту, соседи вернули все свои утраченные земли, оккупировали почти всю Советскую (Восточную) Карелию, выйдя в Межозерье на стратегически выгодный рубеж Свири, участвовали (с севера) в блокаде Ленинграда…
Но затем, после Сталинграда и Курска, ситуация диаметрально поменялась. И вследствие стремительного наступления советских войск летом 1944-го финская армия, потерпев ряд чувствительных поражений, покатилась назад. 19.09.1944 стороны заключили перемирие, а затем и новый мирный договор, который был подписан 10 февраля 1947 года в Париже в рамках Парижской мирной конференции.
Парижский мир подтверждал практически все положения подробно рассмотренного нами Московского мирного договора 1940 года. За малым исключением – вместо военно-морской и авиационной базы на полуострове Ханко СССР получал базу для Балтфлота в местечке Порккала-Удд (ее Хрущев досрочно вернет финнам в 1955–1956 годах), а Печенга-Петсамо переходила под полный советский контроль. Таким образом, Финляндия лишилась выхода в Северный Ледовитый океан и выбыла из «клуба Арктических держав»…
…После войны две соседние страны, несмотря на разность экономических формаций, к их чести, сумели не только нормализовать двусторонние отношения, но и выстроить их в духе добрососедства и взаимной выгоды. (Помните «линию Паасикиви-Кекконена»? «Дух Хельсинки»?) Финляндия стала своеобразным мостом между «коммунистическим» Востоком и «капиталистическим» Западом. Не раз и не два Хельсинки выступал посредником на важных переговорах, именно в финской столице прошло знаменитое Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе, закрепившее политические и территориальные итоги Второй мировой войны и продолжившее курс на разрядку военной напряженности. Говорили, что именно в финляндской столице также проходили и негласные и, естественно, неафишируемые контакты между представителями западных и восточных спецслужб, когда нужно было обменяться конфиденциальной информацией, довести некое важное сообщение для противоположной стороны, провести переговоры и операции по обмену шпионами и т. п.
Т.н. «карельский вопрос» (под этим термином стали обозначаться все уступленные финнами территории) периодически поднимался финскими политиками и даже бывал в «неофициальной повестке дня» во время т. н. «банной дипломатии» президента Кекконена с советскими лидерами. Ему фактически удалось вернуть Сайменский канал под финский контроль под благопристойным видом долгосрочной «аренды» за символическую плату. Но постепенно «вопрос» этот сам собой затих – Москва просила Хельсинки публично не поднимать тему «территорий», а Хельсинки не хотел снова затевать ссору с могучим соседом…
…После развала СССР в начале 1990-х Б. Н. Ельцин, как утверждают источники в российском МИД и финские журналисты (в частности, газета «Helsingin Sanomat»), пытался продать Хельсинки утраченные в сороковых годах земли. Называется даже цена – 15 млрд долларов. Была, якобы, создана неофициальная переговорная группа. Финны, если верить этим источникам, тогда, мол, всё обдумали, просчитали и посчитали, что у них не хватит сил и средств на реинтеграцию «территорий». (Сумма в называемые журналистами 350 млрд финских марок на «реконструкцию инфраструктуры» была для Суоми неподъемной). Поэтому-то, де, соседи и отказались принять предложение бывшего российского «гаранта». Но это уже совершенно другая история…