1

Вот и приблизилось Рождество, но ты, Иоахим Венцель, и рад и не рад этому. Тулу не взяли, Москву не взяли, и мало того, все сломя голову бегут обратно мимо тех деревень, которые с таким трудом и с такой кровью захватывали у русских. Теперь словно наперегонки бегут обратно. Так что ни в Москве, ни дома ты, Иоахим, не встретишь Рождество. А встретишь, если очень-очень повезёт, в какой-то русской деревне, от которой остались десяток закопчённых печей от сгоревших изб с высоко торчавшими трубами и три полуразвалившихся дома, в которых из живности только клопы и тараканы. Теперь ты понял, что такое стоять на посту ночью в мороз, превращаясь в снежного человека, не чувствуя ног, словно мороз отрезал ступни, и ты ощущаешь их так, как будто они чужие. Когда тебя меняют и ты разуваешься у печки, ощущение такое, словно в пальцы и ступни вонзили тысячи острых иголок. Нет сил терпеть, ты воешь от боли, никто не возмущается твоим крикам, все прошли через это.

Зимнюю одежду, обещанную Гудерианом, про которого ротный сказал: «Раз Гудериан сказал, значит, будет», – никто так и не получил ни на Рождество, ни на Новый год.

Иоахим, твоя шинель – это вытертая до дыр на локтях, пропитанная грязью тряпка. Половина пуговиц отсутствует. Летом бы тебе сказали: что ты ходишь как нищий, ты же солдат вермахта. Но сейчас увидеть бравого солдата – редкость, если только он не снабженец и не привёз снаряды или продукты.

Так что грязь и щетина стали нормой. Только вши вгрызаются в тебя с прежней силой. Ты пытаешься дотянуться ногтями до позвоночника, и это тебе никак не удаётся. А они, чувствуя твою беспомощность, вонзают острые жала и наслаждаются твоей густой кровью и хмелеют.

Поэтому, прислонившись к дверному косяку, ты трёшься спиной об него. Это распугивает ненасытных тварей, и ты ненадолго забываешь о них, и не ты один страдаешь. При этом все смеются друг на другом:

– Вот как нас допекли – и русские, и русские вши.

Кто-то подхватывает:

– И русская зима. Что за уродская страна здесь, всё не как у людей.

Все кивают, соглашаясь со сказанным.

2

Вечер наступил, быстро стемнело. Каждому хотелось увидеть хоть одну звезду на небе, всё-таки скоро Рождество, но небо затянуто белой пеленой, которая с каждым часом становилась всё серей.

Взвод садится за стол, печка еле тлеет. Дров нет, забор давно сожгли, дровяной сарай сломали и отправили вслед за забором, оставили только лавку и стол, остальное сожрала ненасытная печка. Если они застрянут ещё на неделю, то все замёрзнут. Надо бы сходить в лес за дровами, но там за каждым деревом партизаны. Они стреляют, убегают, растворяясь в лесу. И пока раненого дотащат до медсанбата, он уже не жилец, а кусок обмороженного мяса. На морозе умирают быстро: только что хлопал ресницами и шевелил губами, пытаясь что-то сказать, и вдруг перестаёт дышать.

Как замечательно было летом, пока наступали, а потом наступила осень, и пришла зима. И теперь на собственной шкуре ты, Иоахим, испытал прелести русской зимы, а ещё ротный сказал:

– Обморожение не является основанием для отправки в госпиталь.

И ты устремляешь глаза в небо и шепчешь:

– Господи, за что мне всё это?

Но Господь безмолвствует, и ты повторяешь свои слова опять и опять. И все, как и ты, каждый за себя, просят Господа, а он глух к их страданиям. А может, он глух к их молитвам и к ним?

Но Рождество должно быть. Долго спорили: идти, не идти? До рези в глазах Иоахим в бинокль всматривался в стоявший стеной лес. Идея его, и людей вести ему. И, наперевес с карабинами, готовые каждое мгновение вступить в бой, пошли в лес за ёлкой. Идти страшно и тебе, Иоахим, и всем с тобой. Вдруг там партизаны, и они только и ждут таких растяп и самоубийц и уже приготовили горячую встречу с Богом. И пока один рубил ёлку штык-ножом, остальные, встав на колено, целились в запорошенные снегом деревья. Но всё обошлось, вернулись. Ёлку поставили на край стола, привалив к стене. Запах от неё веселит и напоминает о предстоящем Рождестве.

Ротный, узнав о путешествии в лес, приходит и с порога матерится, брызгая слюной. Все, опустив головы, молчат, словно согласны с ним; накричавшись, он уходит. Едва дверь захлопывается за ним, Вилли машет ему вслед ладонью и показывает язык, все в знак одобрения кивают головами.

Нужны свечи. На полке в углу, где стояли иконы русских, нашли два церковных огарка. Это порадовало всех. Есть ёлка и свечи, значит, у них будет настоящее Рождество. Иоахим радуется вместе со всеми, а потом с его уст слетает:

– Только бы русские не устроили нам фейерверк.

Все отмахиваются от его слов, словно боятся, что это может произойти на самом деле.

3

Иоахим долго молчит, словно собираясь с мыслями, а потом говорит:

– Если русские выбьют нас из деревни, мы сдохнем от мороза в чистом поле, и никто о нас не вспомнит.

От этих слов всем становится не по себе. Взгляд на продолжавшую источать смолистый запах ёлку успокаивает.

В Берлине вспомнили, что скоро праздник. Взвод получил рождественскую посылку. Бутылку красного французского вина, высохшую до состояния полена копчёную колбасу и крошки в пачке вместо имбирного печенья. Запах имбиря щекочет нос. Стоит закрыть глаза, и можно представить, как дома готовятся к Рождеству. Но видение длится недолго.

Гюнтер, попавший в наш взвод совсем недавно, – от его взвода остался он один, остальные ранены или убиты, – рассказывая о своём взводе, сказал с сожалением:

– Убитых больше, чем раненых.

Эта статистика не обрадовала никого.

Сейчас он, глядя на бутылку вина, возмущается:

– Лучше б они прислали нам тёплые перчатки, чем всякую дрянь. У меня от мороза пальцы опухли и не гнутся.

И он показывает свою перчатку, в которой дырок больше, чем в дуршлаге.

Никто не поддакивает ему. Завтра Рождество, и бутылка вина на столе под ёлкой приятней, чем перчатки. Хотя и они бы не помешали.

Прошёл слух, что Гудериана снимают. Сначала все отмахнулись, считая, что это болтовня, на которую не стоит обращать внимания. Но слухи ползли и ширились. Иоахим не выдержал и спросил ротного напрямую:

– Это правда, что Гудериана снимают?

Ротный поскрёб ногтями щетинистую щёку, посмотрел себе под ноги и сказал:

– Приказа пока не было.

Иоахим понимает, что не получил ответа на свой вопрос, и ему в общем-то всё равно, снимут Гудериана или оставят. Ему от этого ни тепло ни холодно. Он давно понял, что не от Гудериана зависит, получит он зимнюю одежду и тёплые перчатки или нет, а от кого-то ещё, кто сидит неведомо где и решает, будет у армии на востоке тёплая одежда, или они ещё месяц-другой могут подождать. А там и зима кончится.

И пока составы с зимней одеждой надолго застряли в Варшаве, на самый верх доложено, что они из Германии отправлены на восточный фронт. Бумага с докладом легла на стол фюреру. Он, прочитав её, был уверен, что солдаты вермахта одеты по-зимнему.

Но раз скоро Рождество, то на восток в первую очередь едут копчёные колбасы, вино и прочее, прочее – всё то, что необходимо, чтобы отпраздновать Рождество, как дома, и без чего невозможно обойтись даже здесь, в России. А тёплую одежду они получат после, может, к Новому году, а может, к весне, если получат.

Но скоро выглядывает солнце, и Иоахиму кажется, что это хороший знак в канун Рождества. И все радуются солнцу. Оно вселяет неясные надежды, но предрождественская суета напоминает о себе.

Вопрос, чем накрыть замызганный стол, остаётся без ответа. Штык-ножом ты, Иоахим, скоблишь его до серой белизны и никому не даёшь подходить к нему. Бутылка стоит под ёлкой, кружки столпились вокруг неё и ждут своего часа.

Но распорядок никто не отменял. Кому-то не повезёт, будет встречать Рождество в карауле. И ему, мёрзнувшему снаружи, может, первому удастся увидеть Рождественскую звезду. Но чистое звёздное небо в России значит усиление мороза. Так что к концу смены это уже не человек, а замороженное трясущееся существо.

4

Иоахиму и повезло, и не повезло. Четыре часа на морозе до двенадцати – и звёзды успеет увидеть, и за столом посидеть.

Сапоги – не зимняя обувь. Иоахим уже насмотрелся у других на обмороженные, чёрные, как головешки, пальцы ног.

Нашли выход: нагрели два кирпича и бросили на снег. Первые полчаса, пока они ещё не остыли, на них можно стоять. Но кирпичи остывают быстро, и ступни каменеют, пальцы ног перестаёшь чувствовать. Можно сколь угодно прыгать, ноги это не спасает. Хлопки ладонями по бокам не прибавляют тепла. Надо терпеть. И ты терпишь, Иоахим, ругая Россию, мороз и русских.

Время проходит, караульных меняют, и ты, Иоахим, возвращаешься в избу как на ходулях. Нет сил расстегнуть шинель и снять сапоги. Тебе помогают, как вновь прибывшему гостю, отряхивают иней с ресниц, стаскивают шинель, стягивают сапоги. Хорошо, что голенища не примёрзли к ногам. Садишься за стол. Ступни оттаивают, и невыносимая боль пронзает их. Ты воешь…

Холодное вино не радует. Свечи почти догорели, и фитили горят и плавают в лужицах воска. Распаренная колбаса с кусочком хлеба напоминает о празднике. Может, на следующий год повезёт, и он будет встречать Рождество дома. Он хочет в это верить. И всем тоже хочется в это верить.

Поднимают кружки, чокаются, делают по глотку и в один голос орут:

– С Рождеством!

Иоахим встаёт, говорит с каким-то воодушевлением:

– За то, чтобы в следующем году война закончилась.

Гюнтер подхватывает:

– Нашей победой.

И все, соглашаясь с ним, кивают головами и пьют по глотку, а потом начинают петь:

Наконец хоть капелька радости поселяется в их сердцах. Словно по команде все закуривают и выпускают дым вверх. Огонь в печи весело потрескивает, и кажется, за окнами нет войны. И тишина, от которой все отвыкли, кажется невероятной. Но это, как ни странно, так.

Все связывают это с наступившим Рождеством и тем, что Господь помнит о них. Фитили свечей погасли, утонув в расплавленном воске, только огонь русской печи тускло освещает стол. Крошки имбирного печенья засыпаются в рот и заливаются тем, что армейские снабженцы называют кофе.

Если пересказать дома, как они праздновали Рождество в России, то уж точно кто-нибудь, выпятив губы, не удержится от возгласа:

– Как же убого!

Но сейчас у них есть свой маленький праздник, и они радуются. Иоахим, оглядев радостные лица, думает: «Как же мало на войне надо для счастья».

Долго сидеть не хочется, согрелся и почувствовал усталость, хотелось нестерпимо спать. Но распахивается дверь, народ из соседнего взвода вламывается и хором орёт:

– С Рождеством!

А потом, взглянув на ёлочку, просят:

– Дайте нам хоть веточку.

Видно, у них было что-то и покрепче, а не только бутылка вина. Гюнтер возмущён: они ходили за ёлочкой, они рисковали жизнью. Иоахим в светлый праздник не хочет ругани, хочется тишины и покоя. Удерживая возмущённого Гюнтера за плечо, отламывает нижнюю веточку, отдаёт им и говорит как можно спокойнее:

– И вас с Рождеством.

Они уходят не попрощавшись.

Теперь самое время подумать о сне, пока вши не взялись за свою чёрную ежедневную работу. Набросав шинели на пол, ложатся и долго не могут заснуть. Мысли о доме одолевают. Кто-то вслух шутит:

– Смотрите за своими вшами, чтоб они не убежали к новому хозяину.

Всех это веселит. И никто не думает о том, что праздник прошёл и завтра начнутся будни.

Гюнтер, поджав ноги, ложится на стол. Ему теплее всех, но утром он кричит так, что все вскакивают, думая, что русские наступают. Он сидит, свесив ноги, и, хлопая по столу, горланит:

– Мало того что вши меня обгрызли до костей, теперь и клопы соревнуются с ними.

Показывает ладонь с раздавленными и прилипшими к ней клопами. Все смеются над ним. Спал бы вместе со всеми, на полу прохладней, и вши не так донимают, а клопы не любят сюда спускаться.

5

С улицы грохочет, все хватают шинели и, торопливо на ходу одеваясь, выскакивают на улицу. Взводный стоит посреди улицы и кричит:

– Все в окопы.

Он ещё хочет что-то крикнуть, но осколок, вонзившись в его спину, толкает вперёд. Он падает лицом в снег и хрипит. Даже если рядом будет тысяча врачей, ему уже никто не поможет. Когда подползли, перевернули на спину и отряхнули лицо от снега, губы его были покрыты кровью, смешанной со снегом, а глаза уже остекленели. Мороз делает своё дело. Гюнтер грязными пальцами закрывает их.

Впопыхах забыли пулемёт в избе. Если на ночь оставить его на улице, утром не удастся привести его в чувство. Гюнтер подскакивает и мчится обратно, заскакивает в избу, выскакивает обратно, падает на снег и ползёт. Подползает, сваливается в окоп, ставит пулемёт на сошки, дёргает затвор и стреляет. Русских нет. Просто надо, чтобы пулемёт от выстрелов согрелся и не замолчал, когда это потребуется.

Снаряд русских свистит, все вжимаются в землю. Снег, земля – всё вперемешку – взлетают вверх. Снежная пыль медленно оседает. Все в недоумении, где же русские, почему не наступают. Зря снаряды они тратить не будут. Все ждут. Их всё нет и нет.

Прибегает посыльный от ротного, падает на край окопа и кричит, как будто все глухие:

– Отступаем, нас обошли!

Повторять не надо. Страх попасть в окружение сносит всем головы. Бежать, бежать, пока русские не закрыли дорогу. Подгонять никого не надо. Гюнтер, тяжело дыша, с красным лицом, с пулемётом на плече, отстаёт. Иоахим останавливается, забирает пулемёт и, утопая по колено в снегу, старается идти быстрее следом за задыхающимся Гюнтером.

Впереди – утонувшая в снегу деревня. Печки сгоревших домов торчат, как могильные памятники. На улице уже не рота, а кучка людей, очумевших от страха.

Иоахим, шатаясь из стороны в сторону, подходит, бросает пулемёт на снег и, отдышавшись, закуривает. Ему жарко, плечо ноет: пулемёт – не самая лёгкая вещь.

Ротный суетится, ходит туда-сюда, ищет глазами взводного. Иоахим, поднимая негнущуюся руку к козырьку, докладывает:

– Погиб. Осколок в спину. Насмерть.

Ротный, словно лишившись точки опоры, грязными пальцами скребёт щетинистый подбородок и, ничего не ответив, отходит. Никто не знает, что делать, ни он, ни другие. Все стоят и ждут. А посыльного из батальона всё нет и нет.

Иоахим чувствует, что вспотевшая спина, как будто покрывается коркой льда и начинает мёрзнуть. Гюнтер хлопает его по спине, но это мало помогает. Остаётся только покрыться льдом и умереть, укрыться негде. И они с Гюнтером прячутся от пронзающего ледяного ветра за русской закопчённой пожаром печью.

Он вдруг ни с того ни с сего начинает читать вслух детский стишок:

Прижимаясь спиной друг к другу, замираем, так чуть-чуть теплее. Иоахим с грустью вспоминает слова ротного про тёплую одежду: «Раз Гудериан обещал, значит, будет».

Иоахим недобрыми словами про себя поминает и ротного, и Гудериана.

Наконец прибегает посыльный от командира батальона, обнадёживающе говорит:

– Там, – указывает назад, – линия обороны, и покормят всех.

Последние слова радуют. Но до этого «там» надо добраться по колено в снегу. Иногда кто-то падает и долго лежит. Его поднимают, трут снегом лицо, пока он не приходит в себя, очумело смотрит по сторонам, пытаясь понять, как он здесь оказался. Его подталкивают в спину, и он, раскачиваясь из стороны в сторону, идёт вместе со всеми.

6

Только к вечеру добираются до своих. Две столовые ложки каши, кусочек хлеба и желудёвый кофе – лучше, чем ничего. После целого дня с пустым желудком это радует.

В блиндаже ни повернуться, но все понимают, что построить в такую стужу другой нет сил. Поэтому никто не возмущается. Чугунная буржуйка краснеет и гудит, как труба горниста. Но лучше подохнуть от жары, чем умереть от холода.

Даже вечно всем недовольный Гюнтер молчит. Согревшись, все начинают чесаться. Вши, ощутив тепло, принялись за прерванную холодами работу. Иоахим не выдерживает, снимает френч и прижимает к раскалённому боку печки. В спёртом воздухе повисает запах палёной шерсти. Быстро надевает, вшам горячая ткань не нравится, и они затихают.

Все следуют его примеру. Счастливчики радуются, другие ждут своей очереди. Когда все прошли эту процедуру и испытали минутное блаженство, вши, очнувшись от жара печки, оживают, и борьба с ними начинается вновь.

Всех волнует только одна мысль: «Сколько ещё будем отступать, и когда это кончится? Скоро Новый год. Неужели и он не принесёт радости?!»

Всех страшит только одно. Если русские выбьют с этих позиций, то выжить зимой в чистом поле, в снегу никому не удастся. Будут лежать на снегу погибшие от мороза бравые солдаты вермахта.

Гюнтер протягивает Иоахиму сложенный вдвое листок и доверительно шепчет:

– Если меня убьют, вот адрес моей матери, напиши ей. Жене не пиши. Ей, сволочи, нужны только деньги, вещи, деньги. Дрянь. Чтоб она сдохла.

Иоахиму хочется ободрить Гюнтера, хотя на душе у него не лучше, и он напыщенно говорит:

– Мы солдаты и должны биться до последнего!

Гюнтер глядит на него с ухмылкой и язвит:

– Ты хочешь быть последним?

Разговор не клеится, тем более что Гюнтер, опершись подбородком о грудь, задремал. Керосиновая лампа под потолком горит тускло. Закоптившееся стекло плохо пропускает свет. Но всем всё равно. Все спят или дремлют. Каждые четыре часа скрипит дверь, приходят с караула. От них пахнет морозной свежестью. Так пахнет свежая новогодняя ёлка, внесённая домой. Но их прыганье возле раскалённой печки с одним желанием – быстрее согреться – будоражит всех. Проходит время, они согреваются, успокаиваются и спят наравне со всеми.

В блиндаже мир и покой, и только чей-то крик во сне нарушает умиротворение. А потом кто-то бормочет:

– Огонь, огонь…

Никто его не слышит, все спят, вздрагивая во сне, вновь и вновь переживая страх от близко разорвавшегося снаряда или просвистевшей рядом с лицом пулей. Во сне опять и опять это повторяется и не кончится никогда, пока они живы.

Рождество не принесло радости, а только огорчения. Скоро Новый год, и что дальше? И чем больше Иоахим задумывается над этим, тем горестнее становятся его мысли.