1

И чем дальше уходил Гудериан от Тулы, пробиваясь на Серпухов к мостам через Оку, тем тревожней становилось у него на душе. Силы таяли. Уже все, абсолютно все командиры дивизий, словно сговорившись, твердили в один голос:

– Надо остановить наступление.

Но нет, он требовал, он уговаривал, он приказывал: «Вперёд!» – интуитивно понимая, что если армия остановится, то она пропадёт. И ещё он понимал, что каждый его шаг к Москве делал его войска слабее. И настанет тот день, когда никто не сможет сдвинуться с места. Никто. И это будет крах.

И северный фланг застопорился под Москвой, это порадовало, а ему до русской столицы ещё шагать и шагать. Но и остановиться он не мог. Остановиться – это значит признать свою неспособность управлять армией, всё равно что перечеркнуть все свои прошлые заслуги, о которых мгновенно забудут, стоит ему только оступиться.

Но весь ноябрь его солдаты наступали, взяли Венёв и двинулись на Елец и взяли его. Но это было последнее, на что был способен вермахт. На этом силы армии Гудериана иссякли, и она по инерции ещё двигалась вперёд, но скоро не могла ступить и шага. И призрачность наступления быстро рассеялась.

Армия сначала замерла, качнулась, зашаталась и стала сжиматься, как проколотый пузырь. Сначала отходили и отступали, а потом бежали, бежали. Отступление в России зимой – это неминуемая смерть. Наполеон это испытал на собственной шкуре, теперь очередь вермахта и Гудериана.

Он наконец-то понял, что это всё, что он может сделать. Всё. И наступление на Москву, и его мечты о лаврах героя рухнули в тартарары. Ещё месяц назад он ходил гоголем и улыбался. А сейчас хотелось плакать, но он не плакал, а спрашивал себя:

– Почему, почему так произошло?

Спрашивал и не находил ответа. Но если он не виноват в провале наступления, то кто? Это снабженцы, которые всегда не вовремя доставляли снаряды и топливо. Это русские дороги, не приспособленные для наступления. Это мерзкая дождливая погода. Это зима.

И ещё он в сердцах материл командующего группой «Центр», который не дал ему тех дивизий, что он просил. Ах, если бы дал, то всё пошло бы по-другому. И про себя думал, что это он виноват в его бедах.

Скоро в Берлине на самом верху сначала будут шептаться, а потом говорить вслух:

– Что же это генерал «Вперёд» отступает?!

От таких мыслей тоска давила и не давала покоя ни на минуту. Прав, тысячу раз прав был начальник его штаба, надо было остановиться, закрепиться и ждать весны, собираясь с силами. Но кто его услышал? Летняя эйфория от лёгких побед затмила всем разум. И вот итог. Зима – отступление. Даже не отступление, а бегство. Когда кругом только и слышно:

– Каждый сам за себя.

Тула, Тула, ты стала первым провалом, первой трещиной в его блистательной карьере. И вот результат – его снимают, лавры победителя Советов, разбившись о русскую оборону, своими осколками больно ранят его кровоточащее сердце.

Все прошлые заслуги забыты, все победы перечёркнуты. Теперь каждый в Берлине будет тыкать пальцем в его спину и говорить:

– А, это тот Гудериан, которого разбили под Тулой.

Это не город – это его проклятие. Рождество он уже точно не будет праздновать в Москве.

Летом ему казалось, всё идёт по разработанному плану «Барбаросса», но так казалось в Берлине, в Лондоне, так казалось в Вашингтоне. Но на восточном фронте немецкие офицеры и солдаты были другого мнения, это те, кто сражался на передовой. И те из них, кому повезло и кто остался жив, будут с ужасом до самой смерти вспоминать 41-й год, самый страшный год их жизни.

И немецким генералам казалось, что всё идёт по плану, но под Тулой план рухнул, верней, он рухнул 22 июня, и только в декабре всем стало ясно, что Россия не просто выстояла, а гонит вермахт вспять. Непобедимая армия не отступает, а бежит сломя голову.

И приказ Гитлера сохранять тяжёлое вооружение не удавалось выполнять, да и никто особенно не старался. Самим бы спастись. Чёрт с ними, с пушками, с танками, со снарядами; не то страшно, что люди таяли, как снег, а то, что вместе с ними таяла вера в победу. И теперь уже никто и никогда не вернёт им, замерзающим в снегах России, эту веру.

А сомневающийся солдат уже не солдат, а человек с винтовкой. Он не бросится вперёд в атаку, а прижмётся к земле и будет повторять среди непрекращающихся взрывов:

– Господи, спаси и сохрани.

Кого-то Бог услышит, а кого-то нет. И будет он лежать посреди России, истекающий кровью, безызвестный, брошенный убегающими камрадами и непонятно почему оказавшийся в этой земле, на которую он зачем-то пришёл в надежде, что война быстро закончится, и он живым героем поедет в родной фатерлянд. Но не случилось. Его рука со слегка согнутыми, как просящими подаяние, пальцами торчит из сугроба у дороги, будто взывает: «Помогите, камрады».

Но убегающим по дороге камрадам не до него, они отворачиваются, проходя мимо, и крестясь, и взирая на небо, просят за себя, только за себя:

– Спаси и сохрани.

Они живы пока, живы, и им дело только до себя. До себя.

Следующий снегопад скроет руку, и никто и никогда не скажет, что здесь лежит забытый и брошенный всеми солдат великой армии.

Весной, когда снег сойдёт, колхозницы оттащат от дороги его и таких же, как он, и свалят в яму, как сваливают зачумлённый падший скот, и присыплют землёй. Потом на этом месте вырастет трава. И никто никогда не вспомнит ни о нём, ни о погибших вместе с ним камрадах, словно они и не рождались на этот свет.

Гудериан страдал не только оттого, что его снимают с командования армией, а ещё оттого, что второго шанса показать себя ему никто не даст. Хорошо, если оставят где-нибудь при штабе бумажки перекладывать, а могут отправить и цветочки перед домом поливать.

2

Приказ по армии, теперь для него бывшей, гласил:

Командующий 2-й танковой армией

Штаб армии.

26.12.1941 г.

Приказ по армии

Солдаты 2-й танковой армии!

Фюрер и Верховный главнокомандующий вооружёнными силами освободил меня с сегодняшнего дня от командования.

Прощаясь с вами, я продолжаю помнить о шести месяцах нашей совместной борьбы за величие нашей страны и победу нашего оружия и с глубоким уважением помню обо всех тех, кто отдал свою кровь и свою жизнь за Германию. Вас, мои дорогие боевые друзья, я от глубины души благодарю за всё ваше доверие, преданность и чувство настоящего товарищества, которое вы неоднократно проявляли в течение этого продолжительного периода. Мы были с вами тесно связаны как в дни горя, так и в дни радости, и для меня было самой большой радостью заботиться о вас и за вас заступаться.

Счастливо оставаться!

Я уверен в том, что вы, так же как и до сих пор, будете храбро сражаться и победите, несмотря на трудности зимы и превосходство противника. Я мысленно буду с вами на вашем трудном пути.

Вы идёте по этому пути за Германию!

Хайль Гитлер!

Он обманул своих солдат, он не привёл их к победе. Более того, он не настоял на присылке тёплых вещей. И потом, далеко потом, когда, придумывая оправдание своего провала, он будет сваливать на мороз, а солдаты, замерзая в тонких шинелях, так и не получат зимней одежды, не он виноват в этом, а кто-то ещё. Виноват мороз, неизвестно откуда взявшийся в России.

Когда он после отставки на перекладных возвращался в Берлин, то понял, что отношение к командующему армией одно, а к отставнику совсем-совсем другое. И ходить по земле гораздо тяжелей, чем витать в облаках.

Походную, затасканную, широкую, подбитую ватином шинель, в которой зимой тепло в любой мороз, – в ней он красовался перед солдатами, чтобы они видели, что он одет так же, как они и мёрзнет, как они, – вёз с собой. Только совесть не смогла уместиться в его багаже. Но, наверное, и без неё ему было ни тепло ни холодно.

И там, в Берлине, хотел доказать самому верхнему, что не он виноват в отступлении, а только обстоятельства. Ходил, требовал расследования своих действий, хотя понимал, что требовать от людей, презиравших его, как выскочку, бессмысленно и оттого бесполезно. Успокоился и стал ждать решения своего вопроса.

Самой большой его победой будет написанная им книга, где что ни слово, то дифирамбы себе и своей гениальности как командующего армией, которая лопнула, как мыльный пузырь, ударившись, как об острый камень, о город Тулу. И тульские мальчишки, изображая перед прохожими побитого Гудериана и его вояк, и сами смеялись, и веселили всех. После этих тяжёлых дней туляки воодушевились. Теперь были уверены, что Гудериан не вошёл и уже не войдёт в стоявшую насмерть Тулу. И тульские рубежи оказались непреодолимы для прославлявшего свою дутую гениальность Гудериана.