Ольга стояла у окна и смотрела, как он уходит. Ей казалось, что всё равно, уйдёт или останется. И только когда он скрылся за поворотом, в сердце что-то кольнуло. Прошло ещё несколько дней, она надеялась, что он скоро придёт. Но Виктор не появлялся. Она злилась на него, представляла, как разговаривает с ним. Но он не приходил.
Она не знала, что с ней происходит. Чем бы ни занималась, каждую минуту он был перед глазами. Вспоминала, как он прижал её к себе, как привёл домой, как потом бежала по городу с непреодолимым желанием увидеть его. Словно два человека боролись в ней: один хотел мчаться к нему, другой фордыбачил, как бы говоря:
– А зачем? А тебе это нужно?
Она покорялась тому, второму человеку, и на какое-то мгновение её сердце успокаивалось. Мгновение проходило, и хотелось бросить всё, бежать, искать, встретить, прижаться к нему и почувствовать себя маленькой девочкой рядом с родным взрослым человеком.
Прошло время, и Ольга успокоилась. Но это было не то спокойствие, после которого наступала пустота. Её словно штормило, кидая то в одну, то в другую сторону. И от этого не находила покоя.
Смена кончилась, надо идти домой, и она пошла, но не заметила, как, сама того не сознавая, повернула к кремлю. Сердце то стучало, словно ему тесно в груди, то затихало, словно остановилось. И лицо становилось то белей полотна, то краснело, как от мороза.
И вдруг показалось, что он идёт навстречу, и захотелось спрятаться, чтобы он не увидел её и прошёл мимо. Но это был не он, и она успокоилась и решила, что пойдёт домой. Но что-то заставляло её оглядываться, словно он идёт за ней. Дотронется до её плеча, она обернётся, не выдержит и, никого не стесняясь, бросится ему на шею, в его объятия, и, уткнувшись в его плечо, расплачется от счастья. Он будет гладить её по спине и шептать какие-то ласковые слова, и от этого захочется прижаться к нему ещё плотнее, вжаться в него, раствориться в нём и почувствовать себя на вершине счастья.
Но все мечты рассыпались в непрерывной суете госпиталя, она не вспоминала о нём, носилась то в палату, то в процедурную, забывая поесть.
Врач остановил её в коридоре, взял за локоть и, глядя в лицо, спросил:
– Что случилось? Не заболела?
– Нет.
Он машинально ладонью потрогал её лоб, отпустил локоть и сказал, кивая на выход:
– Иди отдыхай.
Она пошла одеваться, а он, посмотрев ей вслед, вспомнил, что надо посмотреть прооперированного, забыл про неё и поспешил в палату.
После ночной смены решила сходить на кладбище, посчитав, что прошло девять дней и надо идти.
Дорожка к братской могиле была почищена и истоптана. Видно, много людей приходило сюда. Постояла у края холма. Было непривычно, что он, её друг, лежит среди других, и они мешают ей побыть с ним наедине. Ольга не чувствовала боли, словно чужой человек погиб и похоронен здесь. Недолго постояла, повернулась и пошла на выход.
Солнце уже поднялось над горизонтом, но улицы были пустынны. Поднялась к Коммунарке и пошла по ней домой. Так дорога была длиннее до её дома, но она надеялась встретить Виктора. Прошла почти до кремля, сожалея, что не встретила его.
У входной двери на снегу были следы сапог. Видно, он стоял, потом топтался на одном месте, курил, два окурка чернели на снегу. Несколько раз прошёл вперёд и назад. А потом следы от входной двери вели на улицу.
Она ругала себя, что пошла на кладбище, а не домой. Но теперь уже ничего не поделаешь. Поднялась к себе, повесила пальто на вешалку, сняла ботинки, прошла в комнату, легла на диван и заснула.
Снился он. Пили чай и молчали. Было и радостно, и страшно: вдруг встанет, уйдёт, и она его больше не увидит. Он сидел, смотрел то в окно, то на неё. Ей хотелось, чтобы он что-нибудь сказал, но он молчал.
Проснулась, подумала: «Надо поесть».
Но печка остыла, долго возилась, огонь не хотел разгораться, несколько раз гас. Ей надоело, и она, натолкав газетной бумаги, долго дула. Наконец огонь занялся. Но ждать, пока он разгорится и разогреет плиту, не стала, а разожгла примус.
Пожарила яичницу, и, пока ела, чайник закипел, и печка, разгоревшись, дыхнула теплом. Хотела пойти погулять, но передумала. День тянулся долго, словно не хотел уходить. Но свет, лившийся через окно, потихоньку стал тускнеть. Вдруг стало грустно, и она чуть-чуть поплакала. Вздохнула, вытерла слёзы и стала собираться на работу.
Ночь началась с суматохи, привезли раненых. От них пахло морозной свежестью и кровью. Лица, истомлённые болью, смотрели безучастно, перекашивались только, когда она отдирала присохшие бинты. Она, стараясь не смотреть на них, просила:
– Потерпите.
Они сжимали губы и молчали, только вздрагивали и вздыхали, когда было очень больно.
Доктор подходил, смотрел, щупал пульс и говорил:
– На перевязку.
– В операционную.
Лежавший с краю у самой двери молчал. Она, сидя на корточках, откинула шинель, замерла и зажала рот ладонью. Стала оглядываться, то ли ища поддержки, то ли прося о помощи.
Доктор подошёл, похлопал её по плечу и, выдохнув, сказал ей:
– Ничего не поделаешь – война. Война…
Она накрыла лицо лежащего шинелью, часто-часто заморгала, боясь заплакать, встала и с подругой стала разносить раненых.
К утру ни ног, ни рук не чувствовала. Хотелось упасть, лежать и не двигаться. Села на стул в приёмном покое, закрыла глаза и заснула. Кто-то её тормошил, проснулась, но глаза не открывались. Голос подруги раздражал, повторявший много раз:
– Вставай, вставай…
Она огрызнулась:
– Отстань. Я спать хочу.
Но всё-таки подруга добилась своего. Встала и пошла одеваться. Лёгкий морозец взбодрил, но тяжесть в голове не проходила. Шла, опустив голову. Хотелось побыстрей добраться до дома, упасть в постель и забыться.
Ироничный голос вывел её из оцепенения:
– Под ноги надо смотреть, гражданочка.
Остановилась и подняла голову. Перед ней стоял Виктор и улыбался. И зимняя шапка, и синяя шинель, перетянутая портупеей, – всё нравилось ей. Не переставая улыбаться, сказал:
– Пошли, провожу.
В ней вдруг вспыхнул огонёк, и Ольга, смеясь, спросила:
– Вы меня арестовываете?
Ему понравилась шутка, и он подхватил:
– Навсегда.
Он отвёл её домой, хотел уходить, но она, взяв его за рукав, сказала строго:
– Пока чаю не попьёте, никуда не отпущу.
Он, приложив пальцы к шапке, улыбаясь, сказал:
– Слушаюсь.
Мгновенно скинула пальто и побежала на кухню разжигать примус. И только сейчас до неё дошло, что она не причёсана и после смены выглядит как чучело. Пока он сидел на диване, Ольга, прикрыв дверь в комнату, долго водила расчёской по волосам, пока не убедилась, что выглядит более или менее сносно. Одно огорчало, что бессонная беспокойная ночь отпечаталась серыми морщинками под глазами.
Чайник зашумел, она бросилась на кухню и вдруг испуганно подумала, что нечем его угостить. Чёрный хлеб и капелька масла плохо походили на угощение. Размазала масло по хлебу, но на два кусочка едва хватило.
Поставила чашки, налила кипяток, добавила из маленького чайника вчерашней заварки. Ушла на кухню и вернулась с сахарницей и тарелкой с намазанным хлебом и, чувствуя свою вину за скудость, сказала:
– Извини, больше ничего нет.
Он подскочил, быстро вышел в прихожую. Всё внутри неё опустилось, подумала: «Уходит».
И слёзы чуть не навернулись на глаза.
Он, сунув руку в боковой карман шинели, достал мятый кулёк, вернулся в комнату и протянул ей:
– Вот, чуть не забыл, сегодня после смены дали.
Подушечки были довоенные, видно, давно лежали на складе, помятые, сдавленные, порадовали её.
Чай пили долго. Он, кивая на конфеты, несколько раз повторил:
– Бери, не стесняйся.
Сливовый вкус напомнил детство и довоенную жизнь. Но усталость давала о себе знать, глаза слипались. Поставив недопитую чашку на стол, сказала:
– Тебе надо поспать.
Виктор дёрнул плечом, соглашаясь с ней, почесал кончик носа и согласился.
Хотела, чтобы он лёг на её кровать, а она на диване. Но он упал на диван, поджал ноги и заснул. Видно, устал не меньше неё. Она постояла над ним, посмотрела, как он спит. Легла, не раздеваясь, напротив и, глядя на него, заснула.
В обед подскочила, подумав: «Мне ж его кормить надо».
Кислая капуста, луковица и картошка, последние капли подсолнечного масла – щи на свином бульоне, распаренные в печке, вышли духовитые. И сама порадовалась, что так получилось.
Он вошёл на кухню, заспанный, с всклокоченными волосами, и сказал:
– А я лежу и думаю, чем так вкусно пахнет.
Она, сделав строгое лицо, сказала, кивая на комнату:
– Иди, сейчас кормить буду.
Он уже направился в комнату, как она выпалила ему в спину:
– Руки помой.
Он отшутился:
– Слушаюсь.
Спокойно пообедать не получилось. С окраины загрохотало, он торопливо доел щи, быстро оделся и в прихожей долго переминался с ноги на ногу, словно хотел ей что-то сказать. Она ждала, что он обнимет и поцелует её. Но, приложив пальцы к шапке, сказал, как ей показалось, чужим голосом:
– Скоро увидимся.
Она хотела спросить: «Когда?»
Но постеснялась. Не закрыла дверь, слушала, как стучат его каблуки о деревянные ступени. Хлопнула дверь внизу, и она закрыла свою. Ольга думала, что он скоро вернётся, но Виктор не вернулся. Понимая, что надо что-то делать, пошла убирать со стола.
Утром после дежурства он придёт к ней, и его надо кормить, а у неё ничего нет. А мужику мясо нужно.
И эти проблемы заняли её. Но на работу Ольга пришла сияющая, словно выиграла в лотерею. Подруга Катька, мельком взглянув на неё, спросила, хитро улыбаясь:
– Что, деньги на дороге нашла?
Она отмахнулась, но Катька пристала как банный лист. Сначала она не хотела, но желание рассказать про него распирало её. Оставшись наедине, прошептала Катьке на ухо:
– Я, кажется, влюбилась.
Катька отстранилась от неё, как от прокажённой, и воскликнула:
– Ты что, с ума сошла?
– А что?
– Война же.
– Ну и что?
– А вдруг его убьют?
И от сказанного ей стало страшно, словно это уже случилось, но про себя шептала:
– Нет, этого не может быть.
Но холод не проходил, и Катька сказала, словно извиняясь:
– Не бери в голову. Любишь – и люби.
Надо было бежать в приёмный покой, привезли раненых, но Катька не отпускала:
– Скажи, кто он.
Отмахнулась и побежала, раненые ждать не любят. И даже в этой суматохе не забыла, что нужно мясо, чтоб сварить бульон. После того как осмотрели раненых, побежала к главврачу и отпросилась на рынок, а то после обеда там никого не будет. Он не задумываясь отпустил.
Денег мало, а цены кусались. Долго ходила, пока бойкий языкастый дядька не сказал:
– Чего бродишь туда-сюда, лучше, чем у меня, не найдёшь.
Торговались недолго. И, радостная, что теперь будет чем накормить Виктора, побежала на работу.
Едва вбежала, едва успела снять пальто и надеть халат, Катька схватила за локоть, повернула к себе и голосом, не терпящим возражений, сказала:
– Говори, кто он!
Она стояла и думала, сказать – не сказать. Хотелось и поделиться радостью, но почему-то боялась. Потом подумала и выпалила:
– Виктор, участковый!
– Витька? – удивилась Катька.
Наконец подруга переварила новость и немного сокрушённо сказала:
– Он же старый.
Слово «старый» больно кольнуло Ольгу. Говорить больше не хотелось. Катька, потеряв интерес, не настаивала, а потом сказала назидательно:
– Ты смотри не целуйся.
– А что?
– А то сама знаешь.
От мысли об этом вспыхнула и, отмахиваясь от Катьки, как от дурного сна, побежала по коридору. Подруга посмотрела ей вслед и тихо про себя произнесла: «Дура».
Примчалась домой, долго возилась с мясом. Примус пыхтел, но вода не закипала, это злило её. Печка занялась сразу, и она вздохнула с облегчением. Запах мяса перетекал из кухни в комнату. Глаза после смены слипались, хотелось спать, но подумала, что он скоро придёт.
Ожидание не давало покоя. Быстро, второпях вымыла полы, вытерла пыль, и только закончила, только посмотрела на себя в зеркало, как в дверь постучали. Сердце ёкнуло и учащённо забилось. Открыла. Он, улыбающийся, стоял перед ней. Под мышкой газетный свёрток. Долго стояли и смотрели друг на друга, пока она, отойдя в сторону, не сказала:
– Проходи.
Виктор вошёл, снял портупею, шинель, сапоги и прошёл в комнату. На кухне, убирая щи с плиты, вспомнила Катькино наставление и улыбнулась.
Ели молча, только, замирая на мгновение, долго смотрели в глаза друг другу. Она смущалась и опускала лицо.
Её распирало желание спросить: «Сколько тебе лет?» – но стеснялась. Опустив голову, улыбнулась, думая, что этого не стоит делать, вдруг он обидится.
Когда доел, сказал, не отрывая глаз от неё:
– Давно так не ел. Это не столовские щи. Ну ты мастерица.
Последние слова порадовали её. Но он, посмотрев на неё, опустил голову вниз, опять посмотрел и вдруг сказал:
– Выходи за меня замуж.
Она вздрогнула, сжалась, покраснела и выдавила:
– Я не знаю.
Он резко встал, в прихожей быстро оделся и собрался уходить. Она подумала, что он уйдёт навсегда, и выдавила из себя:
– Постой.
Он остановился в дверях и обернулся. Она осторожно погладила его по руке, он взял её за локоть и притянул к себе. Ей показалось, что она летит куда-то. А когда его губы коснулись её губ, её рука легла на его плечо, он прижал её к себе. Вдохнула, словно воздуха не стало хватать, откинув голову, снизу вверх внимательно посмотрела на него и тихо произнесла:
– Я согласна.
Утром Катьку распирало от любопытства, и, не дождавшись, пока она снимет пальто и наденет халат, спросила:
– Ну как, приходил?
– Да.
– И что?
Долго думала, сказать – не сказать, потом, словно радуясь своему превосходству, сказала:
– Предложение сделал.
– А ты?
– Согласилась.
Катька закачалась, как маятник, вправо и влево, и выдавила из себя:
– Ну ты даёшь.
Отвечать не хотелось. Боялась, что Катька скажет что-нибудь такое, что огорчит её. Но чтоб не расстраивать любопытную подругу, сказала просяще:
– Давай потом поболтаем.
Катька сделала кислое лицо, словно проглотила лимон, но приставать больше не стала.
Через неделю они расписались. И она, глядя на него, подумала: «Совсем он не старый».
Что-то новое ворвалось в её жизнь. Прыгая через ступеньки, пулей вылетала из госпиталя и спешила домой. Только одного хотелось ей, чтоб он пришёл и заключил её в объятия, и радоваться этому, и думать о том, что ей хорошо с ним.
А через месяц она по секрету сообщила Катьке:
– Кажется, я беременна.
– Ты? – удивилась Катька.
Помолчала, как переваривая сказанное, и спросила, сгорая от любопытства:
– Ему сказала?
– После скажу.
Катька тут же побежала и сообщила эту новость главврачу. Он подошёл и, глядя на неё и радуясь чужому человеческому счастью, сказал:
– Вот что, дорогуша, носилки больше не таскайте.
– Почему? – удивилась она.
– Сами знаете.
Хотелось убежать и спрятаться. Ей стало стыдно, что главврач всё знает, и она, опустив голову, покраснела. Он, удержав её за руку, сказал тихо и ласково:
– Вы без пяти минут мать. Вот и думайте о ребёнке. А в положении тяжёлое поднимать нельзя. Нельзя, вы слышите?
– Да.
Кивнула и убежала.
С того дня даже Катька не давала ей лишний раз поднять что-нибудь тяжёлое и, отстраняя её, говорила строго:
– Не трожь, я сама.