Она сидела на стуле, смотрела в одну точку и, казалось, спала. А мысли только об одном: жив ли? Грохот, раздававшийся со стороны Всесвятского кладбища, угнетал её. Каждый взрыв мог забрать её мужа. И от этих мыслей становилось страшно, и руки немели, и хотелось бежать туда, откуда грохочет, увидеть, дотронуться до него. А идти к нему не решалась: будет не в настроении, так словами приложит, что хоть стой, хоть падай.
Дверь скрипуче, медленно открылась. Она, поднимаясь, подалась вперёд, и ей стало не по себе: вдруг пришли сказать о его смерти? Но в проёме стоял муж. Её словно обухом по голове стукнули. Голова закружилась, в глазах поплыло, и если бы не оперлась о стол, то упала бы.
Он вошёл, нет, не вошёл, а, прыгая на одной ноге, поддерживаемый молодым парнем, оказался рядом с ней. Она всплеснула руками, подскочила, приникла к нему и громко заплакала. Он, поглаживая её по голове, повторял:
– Ну что ты, что ты.
Она, продолжая плакать, ничего не сказала, отодвинулась от него и, одной рукой вытирая слезы, другой поддерживая его за локоть, помогла сесть. Стала за спиной сзади и, поглаживая его по спине, беззвучно продолжала плакать.
Из комнаты вышел Митька, удивился и прильнул к отцу. Людка, выскочившая из-за занавески, нос к носу столкнулась с парнем, замерла, покраснела, опустила голову и осталась стоять.
Парень засмущался и сказал, как бы извиняясь и прося разрешения:
– Ну, я пойду.
А потом, словно опомнившись, протянул сапог, который держал в руке, добавил:
– Вот возьмите.
Митька подскочил, взял сапог, залитый кровью, отец дёрнул плечом. Парень быстро вышел. А отец, повернув голову к Людке, сказал:
– Что стоишь, проводи.
Упрашивать Людка себя не заставила и пулей вылетела за дверь.
Отец, подняв голову, сказал стоявшей за спиной жене:
– Хороший парень, стоящий. Голова варит.
Немного помолчал и, смеясь, добавил:
– Славный парень, но туляк.
Мать улыбнулась его шутке, а отец погладил Митьку по голове и ласково спросил:
– Ну, рассказывай, как вы тут жили?
Митька посмотрел на мать, словно ожидая от неё подсказки, втянул голову в плечи и, не зная, что ответить, произнёс:
– Нормально.
– Нормально, – смеясь, передразнил отец.
Митька ждал, что он ещё чего-нибудь скажет, но он, опираясь о стол и поддерживаемый матерью, сказал то ли Митьке, то ли матери:
– Пойду полежу.
Запрыгал в сторону комнаты. Жена дёрнулась было поддержать, но он отмахнулся от неё:
– Не лезь! Я сам!
Наконец Митька сообразил, что сапог надо куда-нибудь деть, и, недолго думая, поставил у печки, посмотрел на спёкшиеся капли крови на сапоге, потом на мать и ждал, что она скажет.
Мать, прислушиваясь, дождалась, когда пружины кровати скрипнули, вытерла набежавшие слезинки, прижала Митьку к себе, погладила по голове и поцеловала в темечко.
Митька посмотрел на неё снизу вверх и сказал успокаивающе:
– Ма, ну что ты плачешь, он же живой. Полечится, и будет всё нормально.
Она согласно закивала головой, но плакать не перестала.
Они бы ещё долго стояли, но влетела сияющая Людка и, опустив голову, исчезла за занавеской.
Мать, на секунду забыв про Митьку, дёрнулась туда, а потом, словно опомнившись, махнув ладонью, сказала:
– Ладно.
Митька так и не понял, к кому это относилось, то ли к Людке, то ли к отцу, но спрашивать не стал. Постоял, подумал и пошёл в комнату, лёг на диван, но не спалось и лежать не хотелось.
Он думал, что вот его папка герой и даже ранен. Но понимание, что ранен на войне, никак не укладывалось в голове, и ему казалось, что война где-то далеко, и здесь рядом не война, а что-то другое. И в письмах к Мишке, пересказывая события прошедших дней, писал так, словно это его отец остановил немцев и не дал им войти в Тулу.
Утром отец поднялся рано. Допрыгал до кухни, выпил чаю и стал одеваться. Жена, всплеснувшая руками, спросила:
– Ты куда?
– На завод, – буркнул он.
– Ты же ранен.
Сказав это, она не надеялась, что он передумает и останется дома, а просто было желание, чтобы он посидел дома, хотя понимала, что всё равно сделает по-своему.
Когда вышел из дома, немного пропрыгав, понял, что самому до завода не добраться. Стал ругать себя, что решил пойти на работу, остановился, отдышался. Рядом тормознула полуторка. Шофёр, высунув голову из окна, спросил:
– Ты куда, Степан Евсеич, собрался?
– На завод.
Шофёр улыбнулся и сказал:
– А говорили, ты ранен. А ты живой.
Хотел Степан тоже пошутить, но только отмахнулся рукой. А шофёр сказал:
– Ну что стоишь? Садись, подвезу. Там, – шофёр кивнул головой вперёд, – толковые люди позарез нужны. А то одни старики крутятся. Желаний у них много, а силёнки не те. Не те, сам понимаешь.
Степан долго прыгал, пытаясь забраться в кабину, но не получалось, шофёр помог. Степан, довольный, улыбнулся тому, что скоро попадёт в родную стихию.
Когда машина тронулась, из-за угла выглянула жена, посмотрела вслед и, успокоенная, пошла домой. Села на кухне на табуретку, и на душе стало спокойней. На заводе не стреляют, а значит, к вечеру вернётся. И он, окунувшись в родную стихию, по которой, наверное, соскучился, вечером вернётся домой весёлый, и всей семьёй сядут ужинать.
Машина, поскрипывая, переехала через Упу и остановилась у ворот завода. Водитель открыл дверь, стал на подножку и сказал подошедшему охраннику:
– Чего стоишь, открывай, не видишь, мастера привёз.
Охранник, припадая на ногу, обошёл машину и, взглянув на Степана, произнёс:
– А сказали, ты ранен.
Степан усмехнулся:
– Видишь, живой.
И, помолчав, добавил, радуясь тому, что вернулся на завод, где всё давно до каждой гаечки знакомо:
– По работе соскучился. Аж руки чешутся.
Охранник торопливо распахнул ворота, махнул водителю и крикнул:
– Давай, давай.
Стоять на морозе охраннику не хотелось и, запустив машину, закрыл ворота и, прихрамывая, пошёл греться в будку.
На заводе удивились и обрадовались. Но Митрич, у которого он когда-то был учеником, сказал строго:
– Вот что, паря, давай на перевязку.
Помогли добраться до здравпункта. И пока медсестра тётя Клава отдирала присохшие бинты, пока мазала ногу какой-то пахучей мазью, а потом перевязывала, говорила, не глядя на него:
– Терпи, терпи.
Пока он сидел на кушетке, разглядывая забинтованную ногу, она сбегала в подсобку и принесли костыли. Подавая ему, сказала:
– Давай учись.
Нехитрая наука – ходить на них, но её тоже надо освоить. Долго тренировался в коридоре здравпункта. Тётя Клава, почему-то прозванная так, хотя была моложе Евсеича, вышла из процедурной, посмотрела на него и сказала, подавив улыбку:
– Ничего, научишься. Зайца в цирке на барабане стучать учат, а ты сам разберёшься, не маленький.
Помолчала и добавила:
– Давай попрыгай, а я посмотрю.
Степан прошёл перед ней взад и вперёд. Она исчезла в процедурной и тут же вернулась в незастёгнутом пальто и сказала голосом, не терпящим возражений:
– Давай, давай, провожу до цеха.
– Я сам.
– Сам дома будешь.
Степан подчинился. В цеху ему приготовили место, стол и стул. Он усмехнулся и подумал: «Как начальнику».
Поднесли «дегтярь», весь в пыли и грязи, раньше бы обматерил за такое отношение к оружию, а теперь, побывав там, и мысли такой не возникло в голове.
Разбирал долго, пыль и грязь забили всё, что могли забить. А когда каждую детальку почистил, помыл, потом смазал, собрал, обтёр ветошью – и сам порадовался, глядя на пулемёт. Отставил и сказал ему, как живому:
– Ступай, бей фашистов.
В обед принесли поесть. Конечно, суп не домашний, но раз другого нет, и это сойдёт.
А после обеда опять «дегтярь» и ещё один, и, втянувшись, забыл про время, пока Митрич не подошёл сзади и не спросил:
– Домой поедешь или ночевать здесь будешь?
Степан посмотрел на тёмные окна, на стол и сказал:
– Да надо бы домой.
– Ну, домой так домой, – потерев кончик носа, обрадовался Митрич.
А потом добавил:
– Ну чего сидишь, машина ждёт.
Степан дёрнулся встать и рухнул на стул. А Митрич сказал почти по-отечески:
– Давай, паря, помедленней, а то упадёшь, руку сломаешь, а нам твои руки нужны. Ох как нужны.
Последние слова согрели сердце Степана, и он осторожно привстал, но ещё неуверенно, переставляя костыли, пошёл к выходу. У машины стояла тётя Катя и ласково произнесла:
– Завтра утром, как штык, на перевязку.
– Буду, буду.
Машина отъехала, а Митрич, подойдя к тёте Клаве, сказал, кивая в сторону уехавшей машины:
– Вот человек, ни в чём себя не жалеет.
Тётя Клава покивала головой и произнесла:
– Характерный.
– Все бы такие. А человек без характера – размазня.
Они бы ещё долго калякали, но тётя Клава, всплеснув руками, воскликнула:
– У меня ж там шприцы кипят.
И помчалась в здравпункт, а Митрич направился к проходной, но по дороге подумал о чём-то своём, остановился и повернул обратно, в цех.
Вернулся и потихоньку при свете настольной лампы стал разбирать «мосинку» и чистить от набившейся пыли и грязи. После аккуратно смазал и собрал. Несколько раз передёрнул затвор и, услышав щелчок бойка, взялся за другую. Потом за третью…
И доработался до того, что, уронив голову на стол, заснул.
И когда его утром разбудили, он поднял голову, кулаками протёр глаза, посмотрел на пришедших на работу и, словно извиняясь, произнёс:
– Чтой-то я засиделся, пойду чаю хоть глотну.
И, шаркая, пошёл к выходу. Пришедшие на смену посмотрели ему вслед и порадовались, что вот человеку столько лет, а он ради дела сил не жалеет. Постояли и разошлись по своим делам. К тому же в цех притащили немецкие карабины, всем стало интересно, и, затаив дыхание, ждали, когда Степан разберёт немецкую железяку. Все, ожидавшие чего-то особенного, как-никак заграничная штучка, но убедившись, что нет в ней ничего особенного, разошлись по своим делам.
Только голос тёти Клавы, обращённый к Степану, нарушил размеренный порядок:
– Ты почему на перевязке не был?
Степан хотел отшутиться, но тётя Клава, встав посреди цеха и уперев руки в бока, сказала громко, так что эхо загуляло по пустому цеху:
– Быстро, быстро. Или ты думаешь, у меня других дел нету, как только с тобой, как с маленьким ребёнком, возиться. А ну, быстро в здравпункт.
Степан понял, что спорить бесполезно, и быстро, как позволяли костыли, поспешил за ней. И пока шёл, глядя на её покатую спину, думал, что скорей бы ему встать на ноги и не бегать, не отрываться от работы. А тётя Клава, словно угадав его мысли, не останавливаясь, сказала строго:
– Будешь меня слушать, быстрей поправишься.
Он, переставляя костыли, сказал:
– Тёть Клав, я стараюсь.
Она отмахнулась:
– Ну тебя.
И прибавила шагу, так что он едва за ней поспевал. В кабинет вошёл с вспотевшей спиной.
Степан, возвращаясь вечером, думал, что все спят. Но семья сидела за столом. Первым к нему подскочил Митька, но отец сказал строго:
– Осторожней, а то ты уронишь.
– Кого? – непонимающе спросил Митька.
– Меня, не видишь, еле стою.
Жена бросилась к мужу, помогла раздеться и, придерживая за локоть, хотела помочь сесть. Он вырвал руку и громко воскликнул:
– Не трожь, я сам.
Она промолчала, а про себя подумала: «Всё сам с усам».
А Митька, не выдержав, поделился новостью:
– Па, а тебе из рабочего полка паёк принесли. Щас покажу.
– Сиди, – удержал его отец и добавил: – Раз принесли, значит, положено.
Митька был необычайно горд за отца, что ему, а не кому-нибудь принесли паёк. Вот бы Мишке рассказать, но он был далеко, а письма шли долго. И может случиться так, что другие новости закружат, и это событие станет второстепенным, что, впрочем, и произошло.
А ещё случилось, что немцев турнули из Рогожки. И Митька сбегал туда и набрал полный карман стреляных гильз, но в дом не занёс, вдруг отец или мать узнают и будут ругать, поэтому и оставил у входа под крыльцом. Хотя мысль, что Людка может найти и рассказать матери, а хуже того, отцу, расстроила его.
Но дни прошли за днями, и Людка не раскрыла его тайну, спрятанную под порогом. Он успокоился и забыл про гильзы, пока весной случайно не наткнулся на них и, не зная, что с ними делать, оставил всё как есть. А когда Мишка вернётся из эвакуации, то он с ним поделится, отсыплет немного.
Сквозь покрытые морозным инеем замысловатые узоры едва пробивается дневной свет. Дрова в печке весело потрескивают. Тепло растекается по комнатам. Митьке лень вылезать из-под тёплого одеяла. Но голос отца с кухни прозвучал строго:
– Митька, подъём.
Откинул одеяло и, коснувшись холодного пола пальцами ног, встал и поспешил на кухню.
Отец сидел задумчивый, смотрел на окно так, словно не он звал Митьку. Тому надоело стоять, переступая с ноги на ногу, и он спросил:
– Па, чего?
– Помоги одеться.
Митька схватил пальто с вешалки, помог надеть вставшему отцу. А когда тот застегнулся, подал шапку.
А отец, кивнув на костыли, сказал тихо:
– Подай.
Потом Митька спросил:
– Па, а ты куда?
– Куда-куда, на завод.
Из спальни вышла мать и сказала, глядя на отца:
– Давай поесть соберу.
Он резко одёрнул её:
– Не надо, там покормят.
Она поняла, что спорить бесполезно, села на стул и положила ладони на колени.
С улицы послышались гудки автомобиля. И отец, двигаясь к двери, сказал на ходу:
– Пора. За мной приехали.
Мать встала, качнулась, чтобы идти за ним, постояла, села и, подперев голову рукой, стала смотреть в окно. Хотелось плакать, но она не плакала, а только вытирала кончиком полотенца сухие глаза. Митька постоял, протирая кулаками глаза. Из-за занавески выскочила заспанная Людка и, глядя на мать, спросила:
– Отец уехал?
– Уехал, – сказала мать, махнув в сторону окна.
Митька постоял и пошёл в комнату, Людка нырнула за занавеску. Ворочаясь, долго скрипела пружинами кровати, пока не заснула.
Под самый Новый год, 29 декабря, отец был премирован овчинным тулупом и валенками. Митька был вне себя от счастья и тут же настрочил Мишке письмо, вспомнил и добавил про паёк, чтоб и тот знал, какой у него замечательный отец. Он даже подумал, что отца, когда разобьют немцев, наградят орденом, но писать про это не стал.
Ввели продовольственные и топливные карточки. Мать уже собралась идти получать, но в сердце кольнуло, и она, прижимая ладонь к груди, села на табуретку и позвала:
– Люд.
– Что? – прозвучал голос в ответ из-за занавески.
– Поди сюда.
– Ну что?
– Поди.
Людка встала над матерью и ждала, что она скажет.
– За карточками сходи.
Людка, чтоб побыстрей разделаться с этим делом, мигом оделась и пулей вылетела за дверь.
Обходить переулками баррикады, перегородившие главную улицу, было лень, и она долго карабкалась наверх. Спускаться было легче, но, поскользнувшись, упала. Встала и, отряхивая себя, ругала мать, что послала её ноги ломать на улицах. Получила карточки и помчалась домой.
Сунула матери карточки и метнулась за занавеску. Мать, держа в руке карточки, молчала. Звать дочь и выслушивать от неё недовольство, что вот она одна, всё одна, а Митька только и делает, что дрыхнет целыми днями и дурака валяет, не хотелось.
По топливным карточкам выдавали мешок угля и охапку дров. С санками Людка с Митькой быстро сбегали туда и обратно. Поленья Митька за два захода перетаскал в сарай один, а мешок с углём кое-как вдвоём с Людкой по ступеням затащили и оставили возле печки.
Людка вздохнула, обрадованно сказала то ли себе, то ли Митьке, то ли матери:
– Всё.
И исчезла за занавеской. Митька постоял среди кухни и, не зная, что делать, пошёл к своему дивану.
За последнее время туляки так привыкли к голосу фронта, что если не услышат грохота орудий, то не на шутку встревожатся и не смогут спать, думая, что фашисты затевают какую-то хитрость, чтоб захватить непокорившийся город.
И если последние дни октября, не переставая, стоял грохот, то в начале ноября он стал затихать, а к празднику его почти не было слышно. И в этом затухании в горожанах проснулась надежда и понимание того, что город выстоял, а не сдался врагу.
И теперь люди, спешившие по своим делам, уже не выглядели смурными, а улыбались друг другу, словно тыщу лет были знакомы и наконец-то встретились, подолгу стояли, обменивались новостями и, счастливые, шли по своим делам.
А к танку, застрявшему во входных воротах стадиона «Пищевик», ходили толпами, смотрели на покрывавшееся ржавчиной железо и, насладившись зрелищем поверженного врага, расходились.
Но двадцать пятого декабря была бомбёжка. Видно, так немцы решили отомстить за свою неудачу. А тридцать первого, под самый Новый год, Митька слушал по радио сообщение об освобождении Калуги. И про все эти события тут же написал Мишке. А после этого побежал отправлять письмо. Люди шли радостные, и Митька улыбался им, понимая, что война далеко отхлынула от Тулы и больше никогда враг и близко не подойдёт к ней, и, примчавшись домой, радовался вместе с матерью и Людкой.