Нет, не обрадовался майор Кравченко, когда узнал, что его снимают с полка, к которому он прикипел душой, и назначают командиром сводного полка Тулы.
Всё-таки достал бывший командир своими доносами неудобного майора. Забрали из полка и кинули на оборону Тулы. И даже приказ написали.
В 6 часов 30 октября командование 50-й армии подписало боевой приказ № 5:
«1. Противник прорвал боевые порядки нашей пехоты в районе Ясная Поляна, захватил танками Косая Гора.
2. Войскам 50-й армии удерживать подступы к Туле с юга, юго-запада и юго-востока, одновременно прикрыты с запада и востока.
3. Для непосредственного руководства войсками на подступах к Туле с юга создать Тульский боевой участок. Командующим ТБУ назначаю моего заместителя генерал-майора Попова. Штаб ТБУ – здание обкома.
В состав ТБУ включить 217-ю стрелковую дивизию, 58-й запасной полк, 173, 290, 260, 154-ю стрелковые дивизии, 1005-й стрелковый полк.
4. 194 стрелковой дивизии удерживать прежний рубеж обороны – Павшино, ст. Бредихино.
5. 31 кавалерийской дивизии к 8.00 сосредоточиться в районе Частое, прикрывая Тулу с востока.
6. Прибывающую по железной дороге танковую бригаду по выгрузке на ст. Хомяково сосредоточить в лесу северо-западнее Горелки, где составить мой резерв.
7. Командующему ТБУ немедленно привести в порядок войска боевого участка, прочно удерживая плацдарм на линии Ратово, Мыза, Елькино, Ивановские дачи, Старо-Басово, Осиновая Гора.
8. Отряд милиции, бригада НКВД, рабочий полк, занимающие непосредственную оборону Тулы, составляют второй эшелон ТБУ.
9. Начальнику гарнизона г. Тулы полковнику Иванову усилить подготовку заграждений г. Тулы к баррикадным боям.
10. 413 стрелковой дивизии после выгрузки на ст. Сталиногорск занять оборону вокруг Сталиногорска, имея выдвинутыми вперёд сильные гарнизоны на Новоселебенское, ст. Дедилово, Узловая, Донской Бобрик.
11. Задача ВВС:
а) прикрыть выгрузку танковой бригады на ст. Хомяково в период с 7.30 до 10.00 30.10.41;
б) вести разведку согласно плану;
в) бомбить танки и пехоту противника в районе Косая Гора, Ясная Поляна, Щекино, Карамышево, не допуская подхода противника со стороны Плавска.
12. Начальнику артиллерии:
не допустить выдвижения танков противника на участке Мыза, Косая Гора, Новотульский.
13. Сводный полк под командованием майора Кравченко, располагаясь в северной части города Тулы, составит мой резерв.
14. Мой КП – дачи северо-восточнее Медвенка.
Но Ермаков, подписывая этот приказ, знал, что всё написанное – неправда, и то, что следовало оборонять, было уже под немцем. И обозначенных дивизий не было, в лучшем случае это полк, а то и батальон.
И если собрать все перечисленные в приказе дивизии вместе, и на одну солдат не хватит. И на тебе, генерал Ермаков, как на зам. командующего Брянским фронтом лежит вина, что так получилось.
А приказ этот – просто отписка наверх, на бесконечные жалобы и звонки секретаря обкома Жаворонкова в Москву, что пятидесятая армия не хочет оборонять Тулу. Но комармии сказать правду не посмел, побоялся.
Вот и сидит майор и ломает голову, как с тем, что есть у него, построить оборону.
Ни одной войсковой единицы. В наличии полк НКВД, полк рабочих, батальон милиционеров и зенитный полк. Ни одного обстрелянного и сплочённого подразделения нет. Собрали, как говорится, с бору да с сосенки, сунули тебе – иди воюй.
И с этими силами он должен удержать Гудериана. А не сможет, тогда и всплывут доносы твоего, теперь бывшего, командира. И все неудачи будет на кого свалить.
Но не стал майор отписываться, не стал. Не прибавит чести офицеру бумаги марать, выказывая себя в благоприятном свете.
Вспомнился Болхов. И эти воспоминания радости не принесли. Но надо действовать, не сидеть же сложа руки.
Но размышления о предстоящем бое озадачили. Что могут командиры, что могут бойцы, он не знал, и это не добавляло оптимизма.
Двадцать девятого октября, наступая с запада по Орловскому шоссе, немцы захлебнулись. Значит, будут наступать с юга. А сдержать их тем, что есть, трудновато будет, но надо. И он, понимая, что в штабе ничего не решишь, пошёл смотреть сам.
Расстояние хоть и небольшое, но не по дороге же идти. Быстро, да ещё в сумерках, не разбегаешься.
Милиционеры впечатления не произвели. Не привыкли они вместе. Служба такая, чаще один, реже вдвоём. Одно радовало, что стрелять умеют. Но просто стрелять – это одно, а стрелять в бою – это другое. Да ещё если всё кругом грохочет, стрекочет, к этому привыкнуть надо. Ладно хоть, «мосинки» у каждого и патронов хватает. Даже пулемёт есть.
Хорошо бы пушечек, хоть бы пару. А где взять?
Полк НКВД, вроде все вместе в караул ходили и друг друга знают – уже хорошо. Только про войну в газетах читали и по радио слушали. Да только там многого не напишешь и много не расскажешь. И вот война у ворот.
Рабочий полк волновал майора больше всего. Народ, собранный отовсюду, хорошо хоть, винтовки держать умеют. Правда, и у командира рабочего полка, капитана НКВД, ничего, кроме гонора, нет.
Знаний военных не много, толку что пограничник. Но делать нечего, придётся принять так, как есть. Одна надежда: может, оботрутся.
И, собираясь вздремнуть, приказал:
– Рабочему полку отойти из Рогожинского посёлка в Красный Перекоп.
О чём ты думал, майор, принимая это решение, не о том ли, что пусть необстрелянные люди издалека посмотрят и послушают, как грохочет немецкая артиллерия, а только потом, втянувшись в бой, почувствовав запах пороха, не будут пугаться каждого орудийного выстрела.
Сколько народа погибло под такими обстрелами, а так пусть немцы настреляются, пусть думают, что расчистили путь пехоте. И все, кто был в окопах, или оглушены, как рыбы, или отправились на тот свет.
Сергей и его друг Лёшка долго мялись в коридоре, ожидая, что сейчас услышат мат-перемат, но вошли в кабинет к командиру полка НКВД и, немного стесняясь, положили два листка на стол перед ним. Он даже не посмотрел на два листка тетрадной бумаги, а выдвинул ящик письменного стола, достал стопку бумаг, положил перед собой и, хлопнув по ним пухлой рукой, подняв на них глаза, раздражённо, повышая голос, сказал:
– Вот.
Вдохнул и продолжил:
– Все просятся на фронт.
Проглотив слюну, помолчал, посмотрел в окно, потом на них и продолжил:
– А заводы кто будет охранять? Михалыч с хромой ногой? Или за диверсантами бегать тоже он? Мой рапорт тоже завернули и сказали то, что я вам сказал. Ступайте, у меня всё. И не приходите больше.
Лёшка с Сергеем стояли как вкопанные. Майор набрал воздуха, выпучил глаза и рявкнул:
– Кругом, шагом марш!
Они пулями вылетели из кабинета. За дверью отдышались, как после бега, и Серёга, похлопывая Лёшку по плечу, с горечью сказал:
– Все на фронте воюют, а мы с тобой тут мух считаем.
Лёшка развёл руками и ответил:
– А что мы можем сделать? Что?
Опечаленные, пошли в казарму. По дороге покурили, но это не успокоило их. Новости с фронта тревожили, им казалось, что, попади они туда, они бы дали немцам просраться. Они бы показали себя.
Рассвет наступил с запозданием: октябрь, светает поздно. А низкие облака и моросящий дождь не добавили света. Да и немец в темноте наступать не любит. В темноте ни пушки, ни авиация не помогут, а грудью лезть на неподавленные позиции в вермахте не принято. Людей берегут.
Но война докатилась до Тулы, и Лёшка с Серёгой, возбуждённые, встретив майора, отдавая честь, хотели пройти мимо, но он остановил их и сказал, как им показалось, тяжело:
– Вот война и до нас добралась.
И, опустив голову, обошёл их и пошёл в сторону казарм. Они постояли, посмотрели ему вслед, и им даже показалось, что он слегка сгорбился. И побежали быстрей, чтобы не опоздать к разводу караула и не получить нагоняй и недовольное замечание комроты:
– Шалопаи.
К разводу, часто дыша после бега, успели. Но удивило их то, что не ставят на охрану, а отправляют в окопы, оборонять Тулу. Выслушав приказ, чуть не запрыгали от радости. Теперь и они могут поквитаться с немцами. Может, и по медали заслужат.
Сколько же в их молодых головах пронеслось воображаемых событий, где они по-геройски бьются с фашистами! Блиндажи своей неустроенностью в сравнении с казармой не обрадовали, но они решили, что все солдаты живут так. Долго вышагивали по окопам, прикидывая, как будут целиться и стрелять в наступающих фашистов.
Ужин, не в столовке за столом, а в окопе на корточках, а это почти по-фронтовому, прибавил настроения. В караул вызвались идти вдвоём. Ротный сначала не хотел, а потом махнул рукой и сказал строго:
– Смотрите у меня, шалопаи, чтоб смотрели в оба, это вам не в карауле за углом цигарками баловаться. Зазеваешься и получишь пулю в лоб. Смотрите так, чтоб муха мимо вас не пролетела.
Серёжка, давясь от смеха, сказал:
– Товарищ капитан, осенью мухи не летают.
Ротный скомандовал:
– На пост шагом марш. И смотрите, в окопе не курить. Замечу, сразу в тыл отправлю. Шалопаи.
Напоминание о тыле не огорчило, решили, что без перекура могут потерпеть. Теперь они почти на фронте и обязательно проявят себя, так что весь полк будет ими восхищаться.
Ночь прошла спокойно, только у кирпичного завода изредка тарахтели моторы. Серёжка с Лёхой вглядывались туда до рези в глазах, но тьма была непроглядная. И это тревожило их. Вдруг проглядят наступление немцев, и тогда ротный задаст им перцу.
Неожиданно из тьмы возник ротный и, подойдя к ним и поглядев в сторону кирпичного, спросил:
– Ну как тут у вас?
Сергей, приложив пальцы к козырьку, доложил:
– Моторы там тарахтят, а так всё тихо.
Капитан, похлопывая себя ладонью по бедру, сказал, казалось, самому себе:
– Ох, не нравится мне это «тихо».
И, не зная, что ещё сказать, уже собираясь уходить, на секунду замер, прошептал, словно боялся, что его услышат:
– Тишина обманчива, а враг коварен. Бдительность и ещё раз бдительность.
Сергей и Лёшка вытянулись по стойке смирно и, приложив пальцы к козырьку, в один голос ответили:
– Есть.
Ротный, переступив с ноги на ногу и ещё раз взглянув в сторону завода, пошёл в сторону блиндажа, сказав на ходу:
– Шалопаи.
Они не обиделись сказанному, вроде им сказал, а вроде по привычке.
И когда стали не слышны его шаги, напрягли глаза и уши. Но моторы перестали тарахтеть, и тишина окутала всё пространство вокруг.
Вдруг послышался топот. Они передёрнули затворы и в один голос спросили:
– Стой, кто идёт?
Топотавший остановился и, отдышавшись, сказал:
– Свои, из штаба полка.
Не веря, что ночью у них может оказаться посыльный из штаба, Сергей взволнованно крикнул:
– Пароль?
– Днепр.
Ответ:
– Волга.
По голосу узнали Витьку из третьей роты. А он, спрыгнув в окоп, спросил:
– Ротный где?
Лёшка, посмеявшись, ответил:
– Где-где, в блиндаже.
Едва в блиндаж заскочил посыльный, оттуда вышел ротный, а следом, потягиваясь и зевая, стала выходить рота. Он подошёл к Сергею и Лёшке и сказал:
– Вы остаётесь в боевом охранении, если что, стрелять без предупреждения.
– Как без предупреждения? – удивился Лёшка.
– Как приказал, так и действуйте. Можно подумать, немец вас предупреждать будет. Ясно?
– Так точно, – гаркнули они.
А ротный, повернувшись к стоявшей за спиной роте, скомандовал:
– Всем на вторую линию обороны. В окопы Красного Перекопа. Бегом марш!
Топот бежавших медленно затихал.
Лёшка сказал:
– Знаешь, когда посыльный притопал, я малость струхнул.
– Думаешь, я не испугался?
Но рота ушла в Красный Перекоп, а они остались вдвоём. Вдруг в атаку пойдут немцы, смогут ли они отбиться двумя «мосинками»?
Раз ротного нет, решили перекурить по очереди. И время скоротать, и нервы успокоить.
Лёшка, сидя в окопе на корточках, накурившись от души, затоптав окурок и выпрямившись, спросил:
– Интересно, который сейчас час?
Серёжка покрутил головой, задержав взгляд в той стороне, откуда должен проявиться рассвет. Но тьма была непроглядна. И он сказал:
– Не волнуйся, капитан про нас не забудет. У него в карауле смена минута в минуту, по нему хоть часы сверяй.
И, уверовав, что капитан про них не забудет, стали таращиться по сторонам и ходить из конца в конец окопа, желая только одного, чтоб поскорей наступило утро.
И оно наступило, тонкой полоской отрезало ночь от горизонта и стало сдвигать с небосклона. Они покрутили головами, радуясь тому, что их скоро сменят и они смогут, напившись чаю, накурившись, отоспаться до обеда. Но этого не случилось.
С немецкой стороны послышались голоса, клацанье железа и опять голоса. Они насторожились, думая, что бы это могло быть. На мгновение всё смолкло, и вдруг уходящая ночь подсветилась вспышками выстрелов. И тишина, как хрустальный стакан, рассыпалась на тысячу маленьких звенящих осколков.
Только тогда до них дошло, что снаряды летят к ним в окопы, и может так случиться, что прямо в них, и война, на которую они так хотели попасть, показалась во всей чёрно-уродливой красе.
Прижавшись к стенкам окопов, и Серёжка, и Лёшка холодели от страха, при каждом взрыве вздрагивали и, сидя на корточках, сильнее опускали голову к земле. Сверху на них падали комья грязи и глины, но отрываться от спасительной стенки окопа было жутко. Снаряды, мины сыпались, словно дождь, не переставая. И казалось, что не будет конца свисту, взрывам и страху.
И вдруг всё стихло так же неожиданно, как началось. Но высовываться страшно. Вдруг немцы хитрят, и только выглянешь из окопа, а они снова начнут. Но сквозь возникшую тишину затарахтели танки, и они, пересилив себя, осторожно, готовые каждую секунду припасть ко дну окопа, выглянули.
Немцы были далеко, но с другой стороны к ним мчались люди. Испугались, и первое, что подумали: «Фашисты обошли».
И уже приготовились стрелять, но голос ротного, торопивший бегущих, порадовал и позволил вздохнуть с облегчением. Ротный, первым запрыгнувший в окоп, стал хлопать их по плечам, радостно воскликнул:
– Шалопаи.
Они, едва отошедшие от грохота и взрывов, стояли понурившись, пытаясь понять, в чём их вина. А ротный, обняв их, чуть не плача произнёс:
– Шалопаи. Живы. Живы.
Только сейчас до них стало доходить, что он радуется. И они, переминаясь с ноги на ногу, улыбнулись. Остальные запрыгнувшие в окоп по очереди подходили и смотрели на везунчиков, которые после такого обстрела мало того что живы, но и без единой царапины.
Но долго радоваться не пришлось, немцы наступают. Одно успокаивало, что через противотанковый ров танки не перелезут, а пехота без танков не страшна.
Пулемётчики ждали, когда покажется в серых шинелях пехота, а уж тогда они дадут копоти. Но пехотинцы бежали позади танков и высовывать головы под пули желанием не горели.
И всё-таки пулемётчик не выдержал и брызнул из станкача[6]. Пули бесполезно постучали по танковой броне и, смятые, осыпались на землю. Танки, даже не почувствовав этого комариного укуса, продолжали ползти. Все, не отрывая взгляда от них, ждали, что будет дальше.
Немцы второй раз наступать по Орловскому шоссе не стали. Хватило и первого раза, вот и полезли от кирпичного завода на Рогожку, упёрлись в противотанковый ров и бросали снаряд за снарядом по рабочему полку и по полку НКВД.
Танки за рвом хоть и грохотали, хоть их снаряды вздыбливали землю перед окопами, но почему-то не пугали ни Серёжку, ни Лёшку. Главное, когда засвистело, – угнуться, прижаться к стенке окопа и ждать, когда громыхнёт. Тогда можно выглянуть и ждать следующего прилёта.
Ни Серёжка, ни Лёшка не чувствовали себя героями. И всё было забыто. Страх, как тысячи заноз, пронзал всё тело. Ноги становились ватными, и глаза округлялись. Уши, как забитые ватой, почти ничего не слышали.
Ротный, пробегая по окопу, приседал перед взрывом. Встряхнув головой, выпрямлялся вместе со всеми и, похлопывая по спинам, что-то говорил. Но ни Серёга, ни Лёшка ничего не слышали, а только кивали головами, словно соглашались с его словами.
Кто-то, кто увидел первый, истошно закричал, указывая рукой:
– Танки в Рогожку прорвались!
Этот крик всполошил всех. Если перелезут через речку, им не выстоять. От этой мысли внутри похолодело. На противотанковые ружья надежда слабая. Да и пэтээрщики – не то что стрелять в танки, они их и в глаза не видели.
И вот пришло их время себя показать. Но танки ещё в Рогожке, и ПТР их не достать. Сейчас там идёт бой и гибнут люди, но они ничем не могут им помочь. И кто-то опять крикнул:
– Рабочий полк бежит.
И не то было страшно, что рабочий полк бежал, а то, что танки ползли за ним к Всесвятскому кладбищу, а оттуда до Коммунарки рукой подать.
Когда позвонили и доложили командиру полка НКВД, он, не зная, что делать, вслух выругался:
– Чёрт!
И тут же дал команду:
– Перебросить с правого фланга на левый пэтээрщиков и истребителей танков.
Но не успели они добежать, танки уже ползли к Красному Перекопу, а немецкая пехота за ними. И от души заработали станкачи, но немцы далеко, и пули если и доставали до них, то на излёте.
И если немцы повернут, а повернут они обязательно, через кладбище не полезут, там стена каменная, пушкой не прошибёшь, вот и будут вдоль кладбища и парка лезть на Коммунарку. А это в тылу обороны.
Вдруг командиру полка НКВД позвонил Кравченко и приказал:
– Пэтээрщиков к Коммунарке, пусть возле стадиона устроят засаду.
Танки движутся быстрее людей, тем более что до парка им всего ничего, а пэтээрщикам не успеть.
И Серёжка, и Лёшка порадовались, что у них в роте есть станкачи, винтовками бы не отбились. Но всё равно наперегонки друг с другом целились, стреляли и опять целились, стреляли. Высадили по две обоймы, а куда, в кого – и сами не поняли.
Немецкие пехотинцы, оказавшись между двух огней: и со стороны полка, и со стороны Красного Перекопа, не обрадовались. Если продолжать бежать за танками, то до Коммунарки не добежит никто, вот поэтому и залегли. Были бы у туляков миномёты, так и остались бы лежать, где лежали. В общем, живы. Одно плохо: надо или отползать обратно, или двигаться вперёд, но бежать под стрёкот пулемёта никому не хотелось, решили дождаться танков и, прикрывшись ими, отступить.
Но дождь всё лил и лил, а танков всё не было и не было. И уже никто не расстраивался, что наступление не задалось. Только одно осталось желание – вернуться живыми. А потом будь что будет.
И командир полка НКВД, и майор всё ждали, что будет дальше, ворвутся танки в Тулу или артиллеристы и зенитчики их остановят.
И ротный, пробегая по окопу, завидев Серёжку и Лёшку, на ходу бросил:
– Эх, шалопаи.
И не останавливаясь побежал дальше. Лёшка, кивнув ему в спину, спросил, поднимая глаза на Серёжку:
– И чего он мечется?
Серёжка достал папиросу, закурил и, выпустив струёй дым перед собой, сказал:
– Тебя ротным назначат, не так забегаешь.
Ротный пробежал обратно, на ходу произнёс:
– Скворцова ранило. В голову. Насмерть.
Это напугало их.
Танки ползли мимо них, и немецкие пехотинцы, пригибаясь, бежали за танками вслед в Рогожку. И там, за речкой, танки потарахтели и успокоились. Теперь между ними и немцами нет противотанкового рва, и это страшило и Лёшку, и Серёгу.
И всё равно все облегчённо вздохнули, расслабились и закурили. И ротный замельтешил туда-сюда, боясь прозевать тот момент, когда немцы полезут обратно.
Все ходили смотреть на лежащего на дне окопа Скворцова. И был он как живой, словно прилёг отдохнуть. Только кровавое пятно на виске говорило о другом.
Первая потеря вдруг заставила людей осознать, что на войне убивают. Эти мысли угнетали, заставляя задуматься о смерти. Серёжка и Лёшка уже порадовались, что комполка не пустил их на фронт, может быть, их в живых давно бы не было, но никому не сказали про это, даже друг другу; главное поняли, что на войне смерть всегда рядом и никто от неё не застрахован.
Ротный подбежал к ним и приказал:
– Вот что, хлопцы, сбегайте в Красный Перекоп, попросите санки.
– А потом что? – спросил Сергей.
– Оттащите Скворцова в медсанбат.
– Он же мёртвый.
– А ты думаешь, раненые не умирают? Выполняйте.
Пришлось в сгущавшейся тьме брести к посёлку и в крайнем доме выпрашивать санки. Долго объяснять вышедшей женщине, для чего они им нужны, не пришлось. Она перекрестилась, повздыхала, сбегала в сарай и принесла санки.
Тащить вдвоём Скворцова было нетяжело, боялись только одного, чтобы он не свалился в наполненную водой воронку: и самим намокнуть, и Скворцова намочить. Им казалось, что какой-нибудь врач, если это случится, будет их отчитывать за небрежное отношение к убитому красноармейцу.
Постучали в закрытую дверь госпиталя. Долго не открывали. Потом вышла какая-то полная женщина в накинутом пальто поверх халате, выслушав их, указала на сарай и сказала:
– Сгрузите туда.
Сарай был закрыт на щеколду. В темноте Лёха, споткнувшись о лежащего за дверью покойника, чуть не упал на него. Скворцова положили рядом. Сунулись было попросить справку, а она, записав данные Скворцова, раздражённо выпалила:
– Может, вам и накладную на покойника выписать?
После её слов бегом помчались отдавать санки.
Ротному доложили, поели холодной гречневой каши с мясом и пошли спать. Благо немцы ночью не сильно шумели. Так, постреляют малость, и то, наверное, от скуки или от страха их часовые балуются.
Долго крутились с боку на бок, но не спалось. Вышли, покурили, вернулись, улеглись и заснули.
Утром решили, что похороны Скворцова будут торжественными. Соберут полк, построят вокруг гроба, будут много говорить. Может, даже дадут салют из винтовок.
Но никто даже не вспомнил про убитого. Немцы с утра опять наступали, но теперь, казалось, им будет проще. От Рогожки до Перекопа всего ничего. Но и зенитки подтащили ближе, чтоб могли прикрыть и Красный Перекоп, и Всесвятское клабище, и парк, и стадион.
Кравченко заменил милиционеров, в которых был не очень уверен, на сборный запасной полк и этим успокоил своё сердце. Люди обстрелянные, пороху понюхали, значит, будут держать оборону. А милиционеры пусть в городе за порядком смотрят, как и положено.
Ночь прошла, и майор не заметил как, под утро только прикорнул. Сел и, продирая кулаками глаза, спросил уже проснувшихся и попивших чаю штабных:
– Что немец? Не проснулся ещё?
Начштаба, молодой лейтенант, дёрнув плечами, кивая на окно, произнёс:
– Спят ещё.
Но он ошибся, с улицы загрохотало. Майор подскочил к окну: там, где были окопы рабочего полка, вздыбились взрывы. Отвернувшись от окна, приказал посыльному:
– Мчись в рабочий полк, пусть бегом на позиции в Рогожке.
Теперь оставалось только ждать. Одно волновало, успеет ли рабочий полк добежать. Успокаивало, что перед окопами противотанковый ров, а без танков немцы на рожон не полезут.
Рабочий полк бежал по пустырю к Рогожинскому посёлку. От сердца отлегло:
– Успели.
Грохот затих сразу, значит, сейчас будут наступать. За окнами не было слышно стрёкота танковых моторов. Но теперь и без стрёкота они были как на ладони. А за их железными задами, слегка пригнувшись, торопилась пехота.
В окопах Рогожки вспыхивали в их сторону то одинокие огоньки винтовок, то продолжительные пулемётов.
Но танки ползли к Рогожке, и достать и остановить их было нечем. Если б не противотанковый ров, они давно бы подползали к окраине Тулы.
Движение вдоль рва не радовало немецких танкистов. Их даже не пугал грохот от пуль противотанковых ружей. Эти звуки раздражали танкистов, но и поделать ничего нельзя, и от своего бессилия ругались на чём свет стоит, посылая в сторону рогожинских окопов осколочные. Но даже это не помогало, противотанковые ружья плевали и плевали огнём, так словно у каждого русского было по противотанковому ружью.
Случилось это в начале десятого. Телефон задребезжал. Майор Зубков снял и приложил трубку к уху. Взволнованный голос сообщил:
– В расположение рабочего полка в Рогожку прорвались танки.
Новость заставила сжаться сердце. Если немцы сметут рабочий полк, мало того что окажутся в тылу обороны, ещё и выскочат прямиком в город. И тогда их ничем не удержишь. Связался с Кравченко, доложил, хотя и тот всё прекрасно видел. Рогожка перед ним как на ладони. Танки пролезли в посёлок и навалились на правый фланг рабочего полка.
«Долго не устоят», – подумал майор.
И вот уже бегут по посёлку через речку Рогожку по пустырю к Красному Перекопу, но левый фланг стоит. А пока стоит, не всё ещё потеряно. Может, на час-другой смогут задержать немцев.
Но танки лезли и лезли, и уже левый фланг полка НКВД отступил.
Майору казалось, что танки лезут прямо на него и, проехав прямо, окажутся в городе, а он ничего не сможет с ними поделать. Но они повернули в сторону Коммунарки. Наверное, их комдивизии, глядя на расстеленную перед ним карту города, решил обойти тесную, с узкими улочками окраину и выбраться на широкую Коммунарку.
Танки вдоль Всесвятского кладбища поползли к парку Осоавиахима.
Хорошего мало, когда танки ползут за спиной. Если повернут, то раздавят батальон всмятку. Но окопы их не интересовали, их интересовал город, до которого осталось всего ничего.
Вдруг Лёшка толкнул Серёгу и, указывая рукой в сторону парка, воскликнул:
– Смотри!
Один танк остановился и задымил, другие продолжали ползти, и ещё один загорелся. И было непонятно, кто их подбивает. Четыре чадящих костра порадовали Лёшку и Сергея. Один танк бросился вперёд, остальные повернули обратно. Одно заставило похолодеть Сергея, когда они, двигаясь обратно, проползали мимо. Он подумал: а вдруг они повернут на них?
Но танки не повернули, а, лязгая гусеницами и натяжно подвывая моторами, поползли в Рогожку. Все выдохнули и трясущимися руками закурили, решив про себя, что пронесло.
Но в Рогожке после недолгого затишья опять затарахтели моторы, а значит, немцы будут наступать. Однако пока они не лезли на батальон, пока случилось затишье, все вздохнули.
Но смерть Скворцова, хорошего компанейского дядьки, балагура и гармониста, огорчила всех. Две его девочки-погодки с русыми волосами остались сиротами. И как теперь быть его жене, которая работала поварихой в расположении части, – с двумя детьми одной тяжело.
Это понимали все, и Серёга с Лёшкой. И кто-то должен пойти к нему домой и сказать жене, что он убит, и вручить извещение. Ей будет всё равно, геройски или не геройски погиб он. Одно будет стучать в её сердце и рвать душу на части – произнесенное:
– Он убит.
Теперь ей с этой вечной болью жить. Если б не дети, она бы не пережила. И ради них она должна жить дальше.