И всё же Гудериан наступал. В сводках Совинформбюро всё чаще стали появляться слова «тульское направление». Город был обложен с трёх сторон, и казалось, ещё чуть-чуть, и Тула будет в кольце, и тогда сможет ли устоять оборона? Сможет ли?
До того, как немцы вошли в Рогожку, бомбардировщики, пролетая над ней, сбросили бомбы. Жители, со страхом выглядывая из щелей, видели, как загорелся один дом, от него другой. И вот уже вся улица охвачена огнём. Немного домов уцелело. И жители подумали, что скоро зима и жить на пепелище не получится. Глядя на сотворённое, догорающие дома и искорёженные взрывной волной заборы, вытирая не прекращающиеся литься слёзы, направились в Тулу, думая, что там помогут. А посёлок, в котором перед войной было за сотню дворов, почти сгорел. Яблони, иссечённые осколками, уронили срезанные, будто бритвой, ветки на пожухлую траву, а другие, вырванные с корнем взрывами, припали к земле.
Только закопчённые печи стояли в ряд, обозначая улицы. И церковь, избитая снарядами, осталась стоять.
Ни домов, ни дворов не осталось, одна зола, а сколько было радости, когда плотники, пригоняя бревно к бревну, возводили стены, а потом ставили стропила и прибивали горбыли, выдержанной в глине соломой крыли крышу и после врубали подоконники, ставили рамы и двери. А когда всё было готово, возводили печь. Как же долго и старательно строили дома, и никто не мог предугадать, что всё в одночасье сгорит.
На загнетке одной печки сгоревшего дома сидела рыжая кошка и громко мяукала, то ли жаловалась на свою порушенную жизнь, то ли звала хозяев. А новые владельцы бродили вдоль улиц, и не было им никакого дела ни до сгоревших домов, ни до искорёженных яблонь, ни до жалобного мяуканья кошки. И вообще им ни до чего не было дела, а ходили взад и вперёд только для того, чтобы не сидеть на одном месте, а в движении хоть чуть-чуть разогнать томившую их уже невесть сколько времени, вонзившуюся в сердца тоску, которая с каждым днём давила на них сильнее и сильнее.
Когда взяли Рогожку, то думали, что вот Тула. Ещё одно усилие – и они отдохнут и расслабятся. Но сколько не усилий, а сил потрачено, и всё впустую. Только количество крестов на вновь возникшем кладбище с каждой атакой прибавлялось и прибавлялось.
А они как сидели в Рогожке, так и сидят. И эта угнетающая безысходность превратила их в истуканов, у которых от всего осталось только одно желание – выжить. Но прилёты тяжёлых снарядов, от которых содрогались не только стены уцелевших домов, но и земля под ногами, ещё сильней усугубляли тяжесть на душе. Что-то надломилось внутри каждого, и как это исправить и можно ли исправить, никто не знал.
Ещё вчера ты, Иоахим, радовался, когда заняли посёлок, и, глядя на окраину Тулы, думал, что к вечеру отдохнёшь в городе вместе со всеми и порадуешься теплу и крыше над головой. А утром погуляешь по городу, сфотографируешься на фоне кремля и пошлёшь матери фотографию и полное радостных слов письмо, в конце которого попросишь прислать каких-нибудь сладостей, чтобы весело отпраздновать Рождество, если не случится попасть домой.
Но две недели наскоков на Тулу убили все надежды и в нём, и в таких же, как он, ещё живых истуканах. Тоска сдавила горло, и если ещё немного так будет продолжаться, то он сойдёт с ума, если только уже не сошёл.
Только сейчас, сидя в окопах в Рогожке, он понял, что такое настоящий страх. Тяжёлые русские снаряды, подлетая, громко свистели. И даже вши, заслышав этот звук, бросали пить кровь, быстро залезали в свои маленькие окопчики и замирали. Им тоже было страшно умирать.
Все вжимались в стенки окопов и ждали. И это ожидание, куда упадёт смертоносный гостинец, сводило с ума. За неделю пребывания в Рогожке все состарились лет на двадцать. И если б матери увидели их лица, они бы не поверили, что это их сыновья. Ведь они ушли молодыми, жизнерадостными людьми, а вернулись, если это случится, какие-то дряхлые, измождённые старики, а не их сыновья.
И когда снаряд попадал в окоп, то искать и хоронить никого не надо было, словно они сразу улетали на небо. Живые выдыхали и говорили вслух и про себя:
– Спаси и сохрани.
И когда комья, повисев в воздухе, падали на землю, все вздыхали и с содроганием ждали следующего прилёта. И это ожидание, сдобренное страхом – может быть, последним в их жизни чувством.
10 ноября. Утром выбили немцев из Рогожинского посёлка и кирпичного завода, верней, ночью, после того, как весь вечер по нему хорошо поработала русская тяжёлая артиллерия. Немцы, измочаленные непрерывными безуспешными атаками на Тулу, сами ушли, понимая, что если со стороны Тулы на них хорошо надавят, то отходить, перелезая через противотанковый ров, будет трудновато, смертельно трудновато.
Но больше всего им досаждала дальнобойная артиллерия. Сначала возникал тяжёлый свист, а потом грохот такой, что, выбравшись из окопов, долго стояли, как очумелые.
Начальство потери не особенно тревожили, но один прилёт забрал сразу семь человек, следующий – ещё несколько. И так каждый день, пока не пришёл приказ оставить Рогожинский посёлок. Ушли ночью, чтобы при отходе не получить снаряд на прощанье, который может увеличить число убитых.
Все улицы и проулки вдоль и поперёк исчерчены ребристыми следами. Именно здесь танки строились, перестраивались и шли в атаку на Тулу. Недобитые возвращались сюда, в них загружали снаряды, заливали топливо и отправляли опять наступать на Тулу.
С каждым днём танков становилось всё меньше. И наверное, в голову большому немецкому начальнику пришла правильная, но горькая мысль, что если он будет командовать наступать, а танкисты, повинуясь его приказу, будут продолжать наскакивать на город, то все эти, грозные с виду, железные тарахтящие коробочки превратятся в металлолом.
Кладбище немцы устроили на чьём-то огороде. И там, где до войны сажали капусту и картошку, теперь ровными рядами над небольшими холмиками торчали кресты. Было их много, очень много. И если года и даты рождения были все разные, то даты смерти умещались в одну неделю. Перед входом, сваленные в кучу, громоздились каски, противогазы и котелки, покрытые ржавчиной с прилипшими кусками серой грязи, теперь уже ненужные своим хозяевам, а поэтому бесполезные.
Из последней могилы, а верней, воронки торчали почерневшие руки и ноги в сапогах: видно, в спешке свалили всех в одну яму и наспех забросали комьями смёрзшейся земли. Ни креста, ни имён, словно это не люди, а бесполезные головешки, сваленные в воронку и для очистки совести чуть присыпанные землёй.
Туляки вошли в Рогожинский с опаской. Ну, как немцы хитрят и ударят по ним из всех щелей и несгоревших подворотен…
Наперевес с винтовкой, не убирая палец со спускового крючка, настороженно поглядывая по сторонам, Степан шёл, прислушиваясь, готовый каждую минуту припасть к земле и открыть огонь.
Иван шёл спокойно, словно на прогулке, держа винтовку под мышкой, только иногда останавливался у пепелища и качал головой, переживал за порушенную войной чужую жизнь. Потом, словно очнувшись, спешил за остальными.
Так и прошли посёлок от речки до противотанкового рва. Немцев не было. Около разбитого артиллерией и с той и с другой стороны кирпичного дома валялись не успевшие потемнеть латунные гильзы немецких танков. А перед домом стояли припорошенные снегом, изодранные в клочья тягачи. За ними, нацелив ствол в небо, с покорёженной станиной и скрученным броневым листом торчала зенитка.
Жители в слезах вслед за полком вернулись к своим ставшим пепелищем домам, долго стояли и плакали, а наплакавшись, стали разгребать золу в надежде найти хоть что-нибудь, что может ещё пригодиться им.
Эти сгорбленные, копошащиеся фигуры до слёз растревожили сердце Ивану. И он пошёл к окопам, чтобы не смотреть и ещё больше не расстраиваться от чужого горя.
Иван смотрел на окопы и думал, стоит ли трудиться или принять, как есть, и не ломать целый оставшийся день спину. И решил, что не стоит поправлять окопы.
И пока бродили туда-сюда, ротный осмотрел старые окопы. С тех пор как рабочий полк отступил отсюда, ничего не изменилось. Только вода ушла, но кое-где на дне блестели покрытые льдом лужи, которые громко захрустели под ногами, когда все спустились в окопы. Всех порадовало, что стало сухо и можно спокойно ходить, не боясь черпануть воды. Немецкого обживания в окопах не наблюдалось. Они были для немцев в тылу, а потому бесполезными.
Степан посмотрел на кошку, продолжавшую сидеть и мяукать, взял на руки и погладил. Она не сопротивлялась, смотрела ему в глаза, словно хотела понять, что будет дальше, оставит себе или отпустит на все четыре стороны.
Но Степан не отпускал, и Иван, подошедший к нему, спросил:
– Хозяина признала. Себе возьмёшь?
И не спроси его Иван, он, наверное, отпустил бы кошку, а после вопроса плотней прижал её и ответил, поглаживая:
– Домой отнесу.
– А твоя где?
– Эвакуировалась.
Ивану шутка понравилась, и он улыбнулся. И пока чинили окопы, кошка сидела на бруствере и никуда не уходила. Её присутствие внесло в военную жизнь роты домашнюю умиротворённость. И кто-то полушутя, кивая на кошку, сказал:
– Теперь в окоп ни одна мышь не заскочит.
Степан подумал, что негоже животинке на мёрзлой земле сидеть. Достал из вещмешка сухую портянку, сложил вчетверо, положил, взял кошку и посадил на новое место, погладил и сказал:
– Сиди охраняй.
Все приостановились, посмотрели на кошку и Степана, улыбнулись, выдохнули и продолжили поправлять окопы, радуясь тому, что земля подмёрзла и вода, стоявшая на дне, как в канаве, ушла и можно ходить посуху.
А намахавшись, сели перекурить, потом ещё повозились и ещё перекурили. А после, оглядев сделанную работу, заулыбались, как бы поздравляя друг друга с проделанной работой.
Одно радовало, что стало темнеть и можно отдохнуть. А выспаться на войне – это первое дело. Неизвестно, что будет завтра. Там, в верхних штабах, не спрашивают, поспал ты или нет. Они приказывают – вперёд.
Теперь, по прошествии стольких дней, бойцы не чувствовали себя испуганными новобранцами, а осознанно и деловито раскладывали в нишах гранаты и бутылки, так чтобы не глядя в нужный момент схватить и закинуть в сторону врага, если он появится. Но он не появлялся. Видно, у гансов в других местах дел по горло и не до Тулы им теперь.
И в это временное затишье бойцы успели и в баню сходить, и кино посмотреть, а после, счастливые и чистые, вернулись в окопы. Накормили изголодавшуюся кошку и, пока она торопливо ела, поглядывая на неё, сели перекурить.
Но наслаждаться роздыхом долго не пришлось. Немцы стали закидывать окопы минами. Туляки посчитали, что благоразумнее отойти на другую сторону посёлка и подождать, пока у немцев огневой припас не иссякнет или пока не посчитают, что достаточно насолили русским за оставленные позиции. Кошка, сидя за пазухой Степана, вела себя тихо: видно, за время боёв привыкла к грохоту и воспринимала его как дождь, ветер и гром.
Обстрел прекратился так же неожиданно, как и начался. Подождали, решая про себя, будет кидать мины немец, или не будет, или, сделав перерыв, начнёт опять.
В затишье вернулись в окопы и порадовались, что мины их не сильно порушили. Убрали со дна комья земли, чтобы, не дай бог, в горячую минуту о них не споткнуться, и решили, что больше поправлять нечего. Кошка ходила по брустверу и, встряхивая то передние, то задние лапы, обнюхивала комья. Долго, чуть ли не касаясь, водила носом по одним, – видно, от них пахло мышами, – на другие даже не обратила внимания. Потом села и стала смотреть в сторону немцев. Кто-то пошутил, глядя на неё:
– Правильно, будь в боевом охранении. Если что, мяукай что есть силы.
Вдруг подошёл мальчик, до этого копавшийся вместе с женщиной в золе сгоревшего дома, и сказал:
– Дяденьки, это наша кошка.
Та, услышав знакомый голос, подскочила, перепрыгнула через окоп, подбежала и стала тереться об ногу мальчика. А он, опустив голову вниз, повторял:
– Рыжуха, Рыжуха.
Потом погладил, взял кошку на руки и пошёл к женщине. И стал показывать ей на вытянутых руках кошку, она разогнулась, улыбнулась сквозь слёзы, постояла, словно раздумывая о чём-то, и опять принялась разгребать золу. А когда стало темнеть, взвалив на спину мешок с найденными железками, пошла в сторону Тулы. Мальчик, прижимая к себе кошку, семенил за ней и повторял:
– Рыжуха, Рыжуха.
Та сидела тихо, почувствовав родное тепло.
Степан посмотрел им вслед и порадовался за кошку, вернувшуюся к своим хозяевам. А день клонился к закату, и, когда стемнело, привезли ужин. В темноте немец стрелять не будет, потому что у них порядок, а кидать зря снаряды в белый свет, как в копеечку, ни за что не будет. Поэтому поужинали в темноте, хоть и неудобно, но зато в тишине.
А после долго курили, наслаждаясь каждой затяжкой. Разговор не клеился, и все подумали, что надо позаботиться о ночлеге, а утром, отдохнув и набравшись сил и хорошо позавтракав, забраться в окопы и ждать нападения немцев. Всем казалось, что немцы ушли не насовсем, а обязательно вернутся.
Немцы словно забыли про них, но не про Тулу. Со стороны Косой Горы грохотало, потом затихло, потом опять погрохотало. И все понимали, что там немец наступает и там решается судьба Тулы, а не здесь.
Но они ошибались. На Косой Горе наступали наши и даже потеснили немцев, но быстро выдохлись и остановились на достигнутом.
А несчастный Гудериан, осознав, что ни с правого, ни с левого бока в Тулу ему не войти, решил обойти город с двух сторон, взять в клещи, а там они пусть хоть все передохнут. Но и обойти не получилось. В какой-то момент ему показалось, что ещё чуть-чуть, и он отрежет Тулу от Москвы. Но дивизии побуксовали, побуксовали и замерли. Он ходил как в воду опущенный.
Ему бы дивизии начала войны, давно приближался бы к Москве. Но этих дивизий нет. Номера остались, а сами дивизии скукожились и походили на бледную тень того, какими они были летом. И если его дивизии стали такими немощными, никто в этом не виноват, а тем более он.