1

В перерывах между боями, когда, казалось, и та и другая сторона вымотались до изнеможения, в наступившей почти тишине всем захотелось жить. Но тишина длилась недолго, и опять воздух и землю сотрясали взрывы. И люди опять вернулись в то состояние, в котором пребывали до тишины.

Раненых прямо из окопов повезли в Тульскую железнодорожную больницу, ставшую госпиталем. В приёмной врач долго ждал, пока медсёстры снимут бинты с ещё не запёкшейся кровью, а после ходил, внимательно осматривал рану и говорил тихо:

– Этого на перевязку.

Улыбался и продолжал:

– Кости целы, мясо нарастёт. Ещё потанцует.

Следующего осматривал долго, зачем-то мял кожу вокруг раны и, наклонившись, спросил раненого:

– Болит?

Тот, словно стесняясь своей неожиданно возникшей слабости, шепнул:

– Болит.

Доктор выпрямился, посмотрел на медсестёр и, махнув рукой в сторону коридора, негромко сказал:

– В операционную.

Осмотрев следующего, приказал:

– Ногу в гипс – и в палату.

Медсёстры, подхватив раненого и уложив на каталку, повезли в процедурную накладывать гипс.

А врач сел за стол в приёмном отделении, подперев голову ладонью, закрыл глаза. Молоденькая медсестра Ольга, склонившись над ним, тихо спросила:

– Семён Петрович, может, вам поспать?

Он резко встал и как бы говоря сам себе:

– Нет, нет. Оперировать, оперировать.

И заспешил по коридору. Молоденькой медсестре было жаль безумно уставшего доктора, но помочь ему она ничем не могла. Только потихоньку всплакнула и решила после операции отнести ему крепкого чая. Но операция шла долго, и Ольга, свернувшись калачиком, заснула на коротком деревянном диване в коридоре у входа в операционную.

Семён Петрович, проходя мимо неё после операции, не стал будить. Мысль о том, что он сделал что-то не до конца, не давала ему покоя.

2

Утром чуть свет он поспешил осмотреть прооперированного. Нянечка сидела рядом на стуле и вязала шерстяные носки.

Доктор, наклонившись над ним, прислушался к дыханию, а потом, повернув голову к нянечке, спросил:

– Как он?

– Бредил.

Он выпрямился и сказал ей:

– Если что, зовите меня.

Она, продолжая вязать, закивала головой. Он быстро вышел из палаты и пошёл в приёмную.

Ольга проснулась и побежала в палату, надо сменить тётю Машу, уже утро, и той надо поспать. Тетя Маша положила недовязанный носок в холщовую сумку и ушла. Ольга села на стул, не зная, что делать. Встала, походила и опять села.

Раненый вдруг открыл глаза и закашлялся, медсестра подошла, наклонилась над ним и спросила:

– Пить?

Он отрицательно покачал головой и, посмотрев на неё, прошептал:

– Доктора позови.

Ольга поспешила в кабинет. Доктор спал, уронив голову на стол. Осторожно дотронулась до плеча. Семён Петрович поднял голову, мутными глазами посмотрел на неё и спросил:

– Что случилось?

– Вас раненый зовёт.

– Из седьмой?

– Из седьмой.

Он подскочил и быстрым шагом пошёл по коридору, Ольга едва поспевала за ним. Они не вошли, скорее влетели в палату. Раненый лежал с закрытыми глазами, и она подумала, что он умер. Сердце сжалось от испуга, и она уже готова была заплакать. Но он открыл глаза. Доктор, наклонившись над ним так, чтобы его ухо было рядом с губами раненого, спросил:

– Где болит?

Тот долго собирался с силами и прошептал:

– Сердце жжёт.

Доктор выпрямился, посмотрел на Ольгу, и по его глазам она поняла, что он не знает, что делать. Он, повернувшись к раненому, произнёс:

– Потерпите.

И, повернувшись, вышел из палаты. Она не знала, что делать, то ли бежать за доктором, то ли сесть рядом с раненым. Подумала и пошла за доктором.

3

Семён Петрович сидел, подперев голову руками, и смотрел на стол. Ольга села напротив. Он, потрясая ладонями, сказал срывающимся голосом:

– Ну что? Что я могу сделать? Сердце у него слабое, не справляется. Слабое сердце.

И отвернулся от неё.

Она медленно встала, заплакала и, закрыв лицо ладонями, ушла. Он опять подпёр голову руками, на душе было горько. Человек умирает, а он ничем не может ему помочь.

Когда вошла в палату, раненый тихо плакал, Ольга села рядом на стул и стала смотреть в окно. А когда посмотрела на него, вдруг узнала в исхудавшем щетинистом лице своего одноклассника, Сенечку. После выступления Молотова он, спешивший в военкомат, встретил её и, улыбаясь, сказал:

– Кончится война, и я на тебе женюсь.

Тогда она подумала, что это дурацкая шутка. Так и сказала ему:

– Дурак.

Он не обиделся, но они, даже когда встречались, больше не разговаривали. И вот Сенечка лежит, а она сидит рядом и не знает, как ему помочь.

За окном сгущались сумерки, в палате начинало темнеть. Ольга сидела и ждала, думая, что он что-нибудь ей скажет. Но он молчал. Дотронулась до плеча, он не дышал. Вскочила и побежала за доктором, ей казалось, что она ошиблась.

Но пришёл Семён Петрович, поправил седую прядь, выбившуюся из-под белой шапочки, пощупал пульс, выпрямился и безразличным, как ей показалось, голосом сказал:

– Всё. Умер.

Ольга хотела возразить доктору: «Неправда, он жив».

Но вместо этого закрыла лицо ладонями, заплакала и убежала. В сестринской наревелась. Услышав шум из приёмной, вытерла промокшие глаза и пошла туда.

Опять привезли раненых. Доктор сидел на стуле, прислонив голову к стене, и, казалось, дремал. Из этого состояния его вывели всхлипы. Поднялся. Ольга, склонившись над раненым, плакала.

– Что случилось? – спросил он, слегка наклонившись над ними, собираясь осмотреть поступившего.

Медсестра ещё ниже опустила голову, чтобы он не видел её слёз, и выдавила из себя:

– Умер.

Он выпрямился, покивал головой, не зная, что сказать. Резко повернулся и быстро, почти бегом, пошёл по коридору.

Семён Петрович так и не смог привыкнуть, что каждый день к нему привозят раненых и он не всегда может им помочь. Собственное бессилие угнетало его. Хотелось спрятаться и не смотреть людям в глаза, ожидая обидных слов:

– Ну что же вы, доктор?!

Потом пришла старшая медсестра и сказала, что все свободные от смены могут пойти на похороны на Всесвятское кладбище.

4

И Ольга пошла вместе со всеми на Всесвятское кладбище. Там было не много людей: время такое – не отпросишься, да и подменять особо некем.

Большая могила удивила её. Она знала, что могилы бывают для одного. Подъезжали машины, из них двое выгружали, а двое в большой могиле укладывали умерших и погибших один к одному, так укладывают дрова.

И ей стало обидно, что её одноклассника положат, как полено, рядом с другими. Она думала, что он был ранен на передовой и достоин хотя бы отдельной могилы. Но хоронившие торопились, день короткий, а укладывать и закапывать в темноте им не хотелось.

И она, отвернувшись, словно стесняясь, заплакала.

Кто-то тронул за плечо, Ольга подняла заплаканные глаза. Человек в милицейской форме погладил её по плечу, желая успокоить. Она посмотрела на него и, припав лицом к его шинели, заревела не стесняясь. Он не знал слов, чтобы утешить женщину, потерявшую любимого, а только гладил по спине и повторял:

– Ничего, ничего.

А она плакала не переставая, словно здесь и сейчас хотела выплакать придавившее её горе малознакомому человеку.

Он взял её под руку и повёл к выходу с кладбища. На нечищеной дорожке за ними оставались следы: его широкие и ровные и её маленькие, заплетающиеся. Отвёл Ольгу домой, напоил чаем и ушёл, понимая, что ничем не сможет помочь. Только время, день за днём, год за годом, сгладит её боль.

Снег хрустел под его ногами, он вдруг понял, что никуда не идёт. Решил, что надо с кем-то поговорить, чтобы разорвать цепь неприятных событий и самому успокоиться.

Но спешившим смурным людям было не до него и ни до чего, все шли, опустив головы, словно хотели что-то увидеть на утоптанном снегу. Искать сочувствия в окоченевших сердцах было бесполезно, и он остановился, прикидывая в голове, к кому можно пойти и кто сейчас может быть дома. Перебрал в уме знакомых и пошёл к однокласснику. Долго звонил в дверь, но никто не открывал.

5

Соседка напротив выглянула и сказала, узнав Виктора и кивая на дверь:

– Уехал в эвакуацию. Уже две недели, как уехал.

Медленно спускался по лестнице вниз, тоска не проходила. Видно, его новая знакомая чем-то особенным задела: своей болью, своим отчаяньем. И он пошёл к ней. Долго звонил, она не открывала. Уже подумал, что, не выдержав одиночества и боли, пошла к своим подругам, только бы не оставаться одной.

Вдруг дверь распахнулась, на пороге стояла она с красным от слёз лицом и потухшим взглядом. Ничего не спросила, а, уступая ему дорогу, опустив голову, тихо сказала:

– Проходите.

Он вошёл, отряхнув с шинели снег, снял ремень с кобурой, повесил на вешалку, а сверху шинель. Хотел разуться и уже наклонился, чтобы снять сапоги, но она сказала:

– Не надо.

И он прошёл в комнату. Зеркало шкафа было завешено, а над диваном в коричневатой деревянной рамке – фотография Ольги. Сидели молча: Виктор не знал, что говорить, она не могла.

Но от этого бессловесного сидения неуютность прошла. Ольга дёрнулась, собираясь встать, и сказала:

– Давайте я чаю поставлю.

Он махнул ладонью, показывая, что чая не надо.

Она стала смотреть в окно, оттуда падал свет на её красное лицо.

Виктор вдруг подумал, что пора идти. Встал, она прильнула к нему, он погладил её по спине и тихо, почти шёпотом, сказал:

– Мне пора, служба.

Последнее слово привело Ольгу в чувство, она отстранилась и, опустив голову, произнесла:

– Да, да, я понимаю.

Спускаясь по лестнице, почувствовал, что на душе стало легче.

6

Многих людей, которых похоронили, Виктор знал очень хорошо.

Другие были из разных мест; будь это до войны, похоронили бы среди своих, а так воевали вместе – и лежат рядышком. Когда ещё родственники соберутся у общей могилы, чтобы поплакать над своим, и смогут ли они собраться вместе. Вон как война людей раскидала, поди их собери. Когда ещё война кончится, когда ещё жизнь устроится, и все, кто будет жив, обязательно соберутся. Должны собраться.

Все на передовой, он, ещё пара человек для охраны порядка на весь город – негусто, и, случись что, на помощь рассчитывать не приходится. Грохот то с южной окраины, то с западной тревожил всех, не только его.

Виктор ходил и думал: «Что делать, если немцы ворвутся в город?»

И мысль испугала его, потому что очумевшую толпу наганом не остановишь. А они всё будут крушить, ломать и тащить нужное и ненужное, словно потерявшие разум. И он, оставленный здесь для соблюдения порядка, ничего не сможет сделать.

И в который раз пожалел, что его оставили здесь, а не взяли на передовую. Там, может быть, и страшно от взрывов и свистящих пуль, а здесь ожидание того, что может случиться, выматывало и коверкало душу.

Уйти бы куда-нибудь, но нельзя, мало ли что может быть. Он требовал от людей порядка, и вот теперь сам может смалодушничать. Он откинул эту мысль, понимая, что с этим не сможет жить. Но стоять на месте утомительно, и Виктор пошёл к кремлю.

Но вдруг чей-то истошный крик заставил его остановиться и побежать обратно. Какая-то баба в серой затёртой фуфайке, указывая в сторону стадиона «Пищевик», кричала:

– Немцы!

Он на бегу выхватил револьвер из кобуры, бежал и думал: «Хоть одного гада, а укокошу».

Сбегая к входу на стадион, он увидел торчавший между колонн танк с откинутыми люками. Осторожно, с взведённым курком, ожидая каждую секунду, что немцы выскочат и будут стрелять в него, подошёл к танку. Но тот стоял неподвижно, он подошёл, постучал рукояткой револьвера по броне и крикнул:

– Выходи.

Подумал и крикнул, глядя на открытый люк:

– Хенде хох.

Но никто не вылез из танка.

Со стороны Всесвятского кладбища слышался грохот орудий и трескотня пулемётов. Он опять постучал рукояткой нагана по броне и опять крикнул:

– Выходи.

Но никто не вышел. Сердце стучало так, словно ему было тесно.

Осторожно, держа наган на изготовку, Виктор залез на танк и заглянул в люк. Немцев не было. Может, они спрятались и ждут, когда он отвлечётся, и тогда набросятся на него, отнимут оружие и убьют. Но и позади танка никого не было. И только тут до него дошло, что танк намертво застрял между колонн, а немцы убежали. И понимание этого успокоило растревоженное сердце, и дышать стало легче.

Спрыгнул с танка, сунул наган в кобуру и заспешил на Коммунарку.

7

И первое, что он увидел: толпа собралась у двери магазина, и тётка с раскрасневшимся лицом остервенело дёргала за ручку, силясь открыть. Виктор достал наган и побежал с ним наперевес и, не успев отдышаться, подбегая ближе, крикнул:

– Прекратить!

Тётки оглянулись на крик, отпрянули от двери и вдруг серой очумевшей толпой двинулись на него. Ему стало страшно. Остервеневшие бабы набросятся на него и будут рвать и бить, пока не испустит дыхание. А после всё-таки взломают двери и, теша свою ненасытную жадность, с очумелыми глазами будут хватать нужное и ненужное и тащить по домам.

И он, ещё продолжая бежать к ним, громче, чем в первый раз, крикнул:

– Прекратить, я кому сказал!

И вдруг машинально, подняв над головой револьвер, выстрелил в воздух.

От звука выстрела бабы отскочили от двери, присели, подскочили и бросились врассыпную.

Посмотрел им вслед, положил наган в кобуру и, прислонившись к стене рядом с дверью магазина, достал папиросу и, поглядывая по сторонам, долго искал в карманах спички. Вытащил одну и только тогда заметил, что руки трясутся, долго чиркал, пока не вспыхнул огонёк, и, прижав его к кончику папиросы, затянулся. Слабость охватила всё тело. Хотелось сесть, но сесть было некуда, и остался стоять. И когда, наконец, понял, что может идти, оторвавшись от стены, проверил, что двери магазина целы, пошатываясь из стороны в сторону, неуверенно пошёл в сторону кремля.

Какая-то женщина остановилась напротив него и спросила сострадательным голосом:

– Милок, тебе плохо?

Он отмахнулся от неё:

– Ничего, ничего.

Обойдя его, остановилась и долго смотрела вслед. Он едва переставлял ноги, безумная усталость не переставая давила на плечи. Дошёл до отделения, сел на стул и, уронив голову на грудь, мгновенно заснул.

Непрекращающийся грохот, доносившийся с южной окраины, не тревожил его. Открыл глаза, когда стемнело. Голова раскалывалась так, словно он весь день пил горькую. Грохот со стороны кладбища не прекратился, а стал глуше. И, понимая, что надо идти на улицу и смотреть за порядком, собрался с силами и вышел.

Улицы были пустынны. А ещё подумал, что надо писать докладную о сегодняшнем происшествии, но писать не хотелось, как не хотелось вспоминать про свой страх.

Сутки, проведённые на ногах, дали о себе знать. Голова как чугунная, ноги как ватные, – казалось, ещё чуть-чуть, и упадёт среди улицы и заснёт. Как добрёл до квартиры Ольги, как постучал, не помнил.

Вошёл, она помогла снять шинель и сапоги, усадила его на диван, ушла на кухню, а когда вернулась, Виктор спал. Накрыла его одеялом и пошла спать. Присутствие чужого человека успокоило её разбережённое сердце и внесло какое-то тепло в её жизнь.

Долго не могла заснуть, а когда проснулась, его не было. Быстро соорудив бутерброды из чёрного хлеба и сала, пошла его искать. Оттого, что шла медленно, поглядывая по сторонам, она казалась странной фигурой в пустом городе. Дошла до кремля, но его нигде не было. Искать в отделении милиции бесполезно, почти все на передовой. Постояла, посмотрела по сторонам и, решив, что не судьба сегодня встретиться, пошла обратно, думая, что надо поспать, а вечером на смену в больницу.

Когда подошла к больнице, увидела его на пороге и, сама не понимая, что творит, взбежала, прижалась к нему и замерла. Он гладил её ладонью по спине и повторял:

– Ничего, ничего.

Вдруг подумала, что их могут увидеть вместе, осторожно выскользнула из его рук и, стоя перед ним, опустив голову, словно стеснялась посмотреть ему в глаза, сказала:

– Мне пора.

Хлопнула дверью и исчезла.

Достал папиросу, прикурил и ждал, думая, что она сейчас выбежит к нему в белом халате. Она не вышла. Бросил окурок под ноги и, придавив носком сапога, быстро направился к кремлю. И не видел её, застывшую у покрытого по краям морозными узорами окна.