Иоахим Венцель, как же ты сегодня промок! Шинель давила на плечи, как стокилограммовая гиря. Если бы только пропитавшая её насквозь ледяная вода не стекала по спине, остальное можно терпеть.
Только две мысли в твоей голове, Иоахим Венцель. Нет, даже не мысли, а два желания: обсушиться и согреться. Если стать спиной к костру или горящему дому, то шинель начинает дымиться. Но это не дым, это вода испаряется так быстро, что стоящим в стороне кажется, что ты горишь.
Чувствуешь малюсенькую капельку тепла, и радость наполняет твоё сердце. Проходит минута или сто минут, и спина блаженствует от тепла. Запах палёной кошки источает шинель. Все смеются и, показывая пальцем, шутят:
– Он решил опалить себя к Рождеству. Смотри не перестарайся, а то придётся очищать твои подгорелые бока.
Иоахим смеётся вместе со всеми. И ему есть чему радоваться: ему тепло. Но это ненадолго, влага испарилась только сзади на шинели, а спереди френч и бельё суше не стали. Мокрое остывает быстрей, чем нагревается. Хочется расстегнуть шинель, но окоченевшие, опухшие красные пальцы, словно чужие, не сгибаются и не слушаются. Хорошо хоть, сапоги ещё не промокли. Они уже забыли, когда их чистили в последний раз. Прилипшая грязь, высохнув, отваливается сама.
Но ещё только осень, противная, слякотная русская осень. Наверное, Бог собрал отовсюду дожди и льёт только на эту проклятую страну.
И тебе, Иоахим Венцель, не повезло, и всем, кто оказался здесь с тобой по колено в грязи и под дождём, Россия с её погодой надоела до чёртиков.
В Африке солдаты Роммеля изнывают от жары и даже не знают, что такое холод и дождь. Им повезло больше, чем тебе. Лучше умирать от жажды там, чем от мороза здесь. Это сильно волнует тебя, Иоахим Венцель, а зима ещё не наступила. Одна надежда, что Москва падёт до холодов. Успеть бы до зимы. Призрак зимы пока только настораживает. Никто не знает, какая зима в России.
Там, в Лукенвальде, откуда ты родом, зима мягкая. И снег, если выпадает, лежит на брусчатых тротуарах не больше одного дня. Его не счищают на дорогу, а любуются, как вестником Рождества.
Сколько раз ты встречал Рождество без снега? Это будет твоё первое Рождество в чужой стране, в этой стране, где, говорят, снег не тает с осени до лета, а морозы разрывают деревья от корня до макушки, и те трещат так, что можно оглохнуть.
Хочется до слёз встретить Рождество дома, сидя перед камином, поглядывая на горящие дрова и покуривая хорошую сигарету, наслаждаясь каждой затяжкой, думать о наступившем празднике, а не, свернувшись калачиком, курить это дерьмо, что дают им на фронте, и вспоминать войну в России, как плохой сон.
Когда копали могилу Эриху Ханке, вода наполняла её быстрей, чем выбрасывалась земля. До конца не докопали, стоять в воде и вытягивать глину с водой нет никаких сил. Опустили в могилу, накрыли плащ-палаткой лицо, и его тело наполовину погрузилось в воду. Комья глины из-под твоих ног, Иоахим Венцель, падая в воду, поднимают брызги, и они падают на шинель Эриха и тут же впитываются в неё. Ты представил, что лежишь наполовину в воде, как Эрих, и от этих мыслей становится не по себе.
Тяжело. А что делать? Теперь у оставшихся в живых работы прибавится: и за себя, и за тебя, Эрих.
Пополнения мы не скоро дождёмся. Ехать в эту дыру, к чёрту на кулички желающих не наблюдается. Скорей бы Москва! Москва – это конец войне, и все героями вернутся домой. Нет, не все. Эрих Ханке, Пауль, Карел и многие, многие, многие остались здесь навсегда.
Путь роты от границы России до Тулы отмечен крестами, крестами и ещё раз крестами.
Надо немного потерпеть, совсем немного. Ещё месяц осени – и всё. Всё. И всё!
Так говорят все: и из Берлина по радио, и ротный, и все между собой. Месяц можно потерпеть. Ты много терпел, Иоахим Венцель, потерпишь и этот месяц осени. А дожди рано или поздно кончатся, и восходящее на востоке солнце будет светить тебе в лицо.
Но дождь идёт не переставая. Надо добежать до Тулы. Вот она перед тобой. Там отдохнуть, отдышаться и мчаться на Москву.
Хорошо бы войти в город первым. И в военной хронике, которую крутят в каждом кинотеатре в Германии каждый день, пусть покажут, как ты, Иоахим Венцель, вальяжно вышагиваешь по улицам Тулы, а потом идёшь вдоль стены кремля и улыбаешься. Пусть все завидуют тебе, и, встретив на улице, дома, в Лукенвальде, все будут шептать, глядя тебе вслед:
– Это тот парень, что гулял по Туле. Это он!
Но мечты, мечты…
Тула совсем рядом. Ещё триста шагов, ещё рывок… Уже видны улицы, поднимающиеся вверх по склону к центру. Бежишь, согнувшись, и пули, пролетая над головой, насвистывают жуткую мелодию смерти.
Танки спешат, за ними не угнаться. Танкисты забыли, что они не одни. Там, под стенами домов, непростреливаемое пространство.
Чем быстрее добежишь до спасительных домов, тем больше шансов остаться живым. Страх, как заноза в пальце, нет-нет, а даёт о себе знать.
Здесь, за стенами, можно отдышаться, успокоиться и перекурить. Чёрт возьми, сигареты намокли и рассыпаются в пальцах, как труха. Собрались почти все, кроме тех, что отбегали и отсмеялись.
Генрих, малыш Генрих, спас свою пачку, завернув в прорезиненную ткань. Сейчас ты, Генрих, герой. Все любят тебя и курят твои сигареты. А завтра… Иоахим Венцель не хочет думать про завтра, но говорит так, чтобы его услышали:
– Завтра мы прикончим этот город и хоть немного отдохнём и обсушимся.
Все, выпуская дым вверх, кивают головами, соглашаясь с тобой. Теперь главное – дождаться танков. Где они шляются? Может, Тула уже сдалась, и танкисты, высунувшись из открытых люков, разъезжают по улицам города, улыбаются и жуют тульские пряники.
А Иоахим Венцель и такие же, как он, прижавшись к спасительной стене дома, мокрые до нитки, – дождь так и не перестал, – придавив свой страх, ещё не знают радостную весть.
Нет, грохот орудий, доносившийся из парка, говорил об обратном. Пряниками там не пахнет, а скорей сгоревшим порохом и полуистлевшей сырой травой, вырванной взрывами.
В промежутки между грохотом оттуда слышался рёв работающих на последнем дыхании танков.
Если грамотно отступят, если повезёт, то вернутся все.
Но вернулось два танка. Танкисты ждать никого не будут. Им самим жить охота. Вот и спешат туда, к посёлку с церквушкой в центре.
Танки подползают, теперь можно покинуть спасительную стену и спрятаться за них. Где-то потерялись четыре танка. Теперь, наверное, не найдутся.
Быстрей, быстрей в посёлок. Танки урчат и не торопятся, на танкистов же дождь не капает, и в танке тепло и сухо. Добрались, что это, пригородная деревня или посёлок – пара каменных домов, остальное избушки.
Теперь отдышаться и ждать, что прикажут. А что могут приказать – только наступать и взять город. И пока они будут спать и ужинать, русские нароют ещё окопов, поставят, где надо и где не надо, свои древние пулемёты и будут ждать тебя, Иоахим Венцель, и всех, кто с тобой.
Ротный стоит перед строем, смотрит на нас, вернее, на тех, кто ещё жив, остекленевшими глазами и бодро, чересчур бодро говорит:
– Скоро Тула падёт, и все отдохнём…
По-хорошему, он бы мог ещё что-то сказать, но больше нечего. Быстро поворачивается и уходит, словно боится, что кто-нибудь спросит его:
– А что дальше?
Ему так же, как и всей роте, война надоела до чёртиков. И он, как и все, обречён. И у тётушки смерти список живых нашей роты всё короче и короче. Может, настанет такой день, и ей костлявой рукой некого будет вычёркивать. Но она не расстроится, солдат ей пока хватает. А что будет потом, когда они кончатся, она не думает.
Все летим в пропасть, но никто не замечает этого или не хочет замечать. Даже говорить не хочется. Страх вперемешку с тоской выгрызли всё внутри, и эту пустоту нечем заполнить. Победа может улучшить настроение, но с каждым днём она всё призрачней и призрачней.
Утром Иоахим Венцель, когда проснулся, спросил себя:
– За что я здесь воюю?
Когда началась война, ты был полон энергии и знал ответ на этот простой вопрос. Теперь ни ответа, ни энергии. Ты всё потерял. Может, скоро ты потеряешь последнее, что у тебя осталось – жизнь.
Ты ещё не отупел настолько, чтобы не понимать этого. Ты отдал бы всё, чтобы оказаться дома в Лукенвальде. Но у тебя ничего нет. Ничего. Только жизнь.
Всё утро артиллерия громила русских. Они огрызались, их тяжёлые снаряды вонзались в землю и выбрасывали её огромным фонтаном вверх.
Сказанные кем-то слова: «Опять наступаем» – не принесли бодрости. Все стоят понурые, вера, что возьмём город, угасла. С таким настроением не стоит наступать, но есть приказ, а значит, придётся.
Ротный смотрит на то, что осталось от роты. И ему, как и всем, надоело всё, и ему, как и всем, до чёртиков хочется жить. Он, опустив голову, глотает слюну. Медленно поднимает голову и говорит бодрым, но чужим голосом:
– Гудериан верит в нас.
Молчит, словно собираясь с мыслями, и продолжает:
– Мы должны взять Тулу. И мы её возьмём.
Поворачивается и уходит. Хорошо, что он не стал ругаться, это не прибавило бы бодрости. Где взять силы?!
Танки тарахтят, и все через силу спешат за ними. Последний день октября. Быстрей, быстрей, пока русские древние пулемёты не выбили или остатки надежды, или жизнь.
Но пулемёты русских молчат, а их тяжёлые орудия, сотрясая воздух, дают о себе знать. Снаряд свистит, все припадают к земле.
После взрыва стоишь, как глушённая рыба, не понимая, где ты, что ты. Рядом с тобой большущая воронка. Когда дождь до краёв наполнит её, будет маленький пруд.
Наконец понимаешь, что стоять опасно. Надо бежать за всеми вперёд. Слух ещё не вернулся, уши заложены. Не слышишь, как строчит пулемёт. Но Бог решил спасти тебя, Иоахим Венцель, ты спотыкаешься, падаешь, грязь принимает тебя в свои объятия, материшься, и пули, посвистывая, пролетают над головой. Но не все.
В того, кто бежал за тобой следом, они вонзились, немного, всего одна или две штуки. Его лицо перекашивает гримаса, он удивляется мгновенно возникшей, нестерпимой боли, прижимает ладонь к груди, хочет остановить вытекающую между пальцев кровь. Он боится отстать, хочет бежать за всеми, делает неуверенный шаг, качается влево и вправо и, роняя карабин, падает.
Все бегут дальше, никто не оглянулся, не посмотрел, что с ним. Если ранен и доживёт до конца боя, его вытащат и отправят в лазарет; если убит, прочитают молитву и похоронят под берёзовым крестом. Чего-чего, а берёз в России хватит на всех.
Все продолжают бежать, согревая себя мыслью, что может быть, сейчас ворвутся в город, там отдышатся и забудут всё или почти всё.
Танки ползут. И снова один вздрагивает и замирает. Тот, кто бежал впереди, кажется, он из Лейпцига, вскидывает руки и голову вверх, словно ищет там точку опоры или хочет посмотреть на Бога, и падает навзничь. Никто не обращает внимания, словно не человек, а ненужное трухлявое дерево рухнуло.
Потом, потом будут стоять как истуканы и смотреть, как его опускают в могилу. Но сейчас мысли о другом, верней, их совсем нет. Когда всё вокруг грохочет и взрывается и страх рвёт изнутри, думать некогда. Только инстинкт заставляет то припадать к земле, то вскакивать.
Танки останавливаются и ползут назад. Значит, всё напрасно. Отходим. И от этого на душе становится невыносимо. Ты спрашиваешь себя, Иоахим Венцель, больше спросить не у кого:
– Почему, почему мы не можем взять этот треклятый город? Почему?
Но ни ты сам, и никто не знает ответа на этот вопрос.
Хоронят каждый день, санитарные машины натужно скрипят от работы.
Шофёр, а он земляк, тоже из Лукенвальде, жалуется Иоахиму:
– Чёртова погода, чёртовы дороги. Лежать в грязи и холоде, ремонтировать подвеску выше моих сил. Французы поставляют нам не машины, а дерьмо.
Вытирает замасленным кулаком под носом и продолжает:
– Во, смотри.
Показывает в кровавых царапинах и ссадинах руки. Торопливо курит, пока в кузов укладывают раненых. Лицо его темнеет, рука с сигаретой меж пальцев трясётся, и он выдавливает из себя:
– Вчера открываю борт, а на меня льётся кровь. Понимаешь не вода, а кровь.
Смотрит Иоахиму в глаза, словно ища сочувствия, но он молчит. Ему самому не слаще. Его бы кто пожалел. Его.
Всё, борт закрыт. Бросает под ноги дотлевающий окурок, садится в кабину, машет Иоахиму и кричит улыбаясь:
– Пока, дружище, скоро увидимся.
Машина скрипит, гудит и, выбрасывая грязь из-под колёс, натужно взвывая двигателем, уползает.
Иоахиму жаль, что поболтать не получилось, хотелось вспомнить про городок, про общих знакомых и этим хоть душой согреться, но не получилось. Может, ещё свидятся, если повезёт и они останутся живы.
Последняя атака полка началась в темноте. Она была последней для командира роты. Его перекошенного лица никто не видел, слышали только крик, как будто его резали по живому. Он упал, никто не оглянулся, сейчас не до него.
Все шли, думали: ещё чуть-чуть – и будем в Туле. Но в тысячный раз этого не случилось. Отступили. Молодой берлинец стоял и плакал от бессилия что-нибудь исправить. Иоахиму жаль его, но берлинцы держатся особнячком, на всех глядят сверху вниз, словно они пупы земли. Отвернулся, чтобы самому не расплакаться, и подумал про себя: «Чёрт с ним».
Сколько ещё так будет продолжаться? Никто не знает ответа. Никто.