Уговаривать Митьку отнести обед отцу не надо. Он всегда готов. Что-что, а любил он потолкаться среди знакомых ему людей, поглазеть в ту сторону, где засели немцы, а может, пока отец отвернётся, ухватить пару гильз и сунуть в карман.
Он торопился, так ему хотелось побыстрей увидеть отца, по которому он скучал. И если бы не бидон, который надо нести осторожно, чтобы не пролить, он бы давно бегом домчался. А с бидоном не разбегаешься.
Вдруг Митька услышал пушечный выстрел, засвистел снаряд и где-то далеко грохнул взрыв, потом ещё и ещё. И вдруг над самой головой. Пригнулся, присел, сжался от испуга, выдохнул, распрямился, глянул вверх, а колокольня вся в дыму. Ему даже показалось, что она падает. Но ветер смахнул дым, а она стояла. Железо с купола снарядом сорвало, обнажив металлический каркас, но крест устоял. А следующим снарядом у одного из чугунных ангелов, стоящих по углам первого яруса колокольни и трубящих в направленные к земле медные трубы, разбило крыло. Но даже раненый ангел продолжал трубить. И срубленные снарядами ветки и стволы падали на могилы, на опавшую листву.
Вдруг с поля, что за Рогожинским посёлком, за речкой затарахтели моторы. Митька спешил, очень ему захотелось посмотреть, что так шумит.
Уже показались рогожинские дворы, а за ними у речки в мгновение выросли фонтаны, поднимая вверх пропитанную дождями землю.
Митька остановился, идти вперёд было страшно. А вдруг его убьют, и отец останется без обеда, и мать будет плакать, и Людка будет реветь, и ему стало страшно не оттого, что его могут убить, а оттого, что он окажется в чёрной бездне, где ничего и никого нет: ни отца, ни матери, ни Людки, ни его самого.
Потом затарахтели пулемёты и гулко, как бы разрывая воздух, как ткань, грохотали пушки. Все эти звуки, возникшие как ниоткуда, напрягли Митьку. Поставил бидон на землю и стал ждать, не зная, то ли идти к отцу, то ли бежать домой и рассказать всё матери, как грохочут пушки и как ему стало страшно.
И ещё он увидел дыру в кирпичной стене кладбища. Заглянул: изломанные кирпичи ударили в кованый тёмный крест, погнули его и тут же горкой насыпались перед ним.
Вдруг Митька споткнулся, растянулся, и всё, что было в бидоне, вылилось на землю, и крышка укатилась вперёд, поднялся и от огорчения заплакал. Искать отца с пустым бидоном не стал, побоялся, пошёл домой, думая, что мать будет ругать, а Людка смеяться, показывать язык и говорить вслух:
– Недотёпа косолапый.
Но Людка не вышла из-за занавески, а мать, глядя на его заплаканное лицо, не ругала, а, махнув рукой, сказала, как ни странно, спокойно:
– Не горюй, не надо. Со всяким может случиться.
В душе у Митьки, хоть и отлегло, но оттого, что не донёс обед отцу, было не по себе. Лег на диван, крутился с боку на бок, словно ища успокоения. Ведь он, только он виноват, что так случилось. От этих мыслей чуть не расплакался.
Мать, постояв среди кухни, подумала, что жаль не того, что Митька разлил щи, а того, что муж, не получив такой весточки, не вспомнит о ней. Хотелось бы, чтобы он, разделив принесённое на всех, спросил громко вслух:
– Ну как щи?
И все бы одобрительно закивали головами, и он, передавая пустой бидон, сказал бы Митьке:
– Матери передай поклон и спасибо от всех передай.
И сын передал бы его слова, и она бы до слёз порадовалась, как радуются другие жёны, получив с фронта письмо.
Но не случилось. И чтобы отвлечь себя от навязчивых мыслей, стала вытирать стол, помыла тарелку, поставила её в шкаф, села и на минуту успокоилась. Потом подскочила и позвала:
– Людк, а Людк.
Дочь выскочила из-за занавески и недовольным голосом спросила:
– Что?
Мать шёпотом, чтобы Митька в комнате не услышал, сказала:
– Отнеси отцу поесть.
Людка, сморщив лицо, глубоко вздохнула. Мать умоляюще повторила:
– Отнеси.
Людка поняла, что мать всё равно не отстанет, махнув рукой, согласилась:
– Давай.
И пока мать наливала в бидон щей, быстро оделась; схватив приготовленное, хлопнув дверью, выскочила на улицу. Шла осторожно, боясь повторить Митькино недотёпство.
Отец встретил её в Красном Перекопе. Лицо его было сумрачное. Увидев дочь, улыбнулся, принимая из её рук обед, и спросил:
– Как мать?
– Нормально.
– Как Митька?
– Дурака валяет, – раздражённо произнесла Людка.
Отец, обернувшись, весело крикнул:
– Налетай, народ, обед принесли.
Повторять не пришлось. Все словно ждали приглашения.
Бидон опустел мгновенно, и отец, отдавая его Людке, сказал строго:
– Больше не приходи, опасно стало. Поняла?
– Поняла, – огрызнулась Людка.
И, кивнув в сторону навалившихся на принесённое, добавил:
– И матери передай спасибо и от меня, и от всех. Пусть не волнуется. Ну, иди, иди, чего стоишь?
Людке хотелось побыть среди этих людей, повидать своего знакомого, может, даже поболтать с ним, но, постеснявшись отца, поглядела туда, где он мог быть. Постояла в надежде, что он, увидев её, сам подойдёт. Но его нигде не было видно. Отец, не понимая её переживаний, кивая в сторону дома, сказал строго:
– Ступай домой. Матери и Митьке привет передай.
И она, помахивая пустым бидоном, несколько раз оглянувшись, пошла домой. По дороге подумала, что мать будет приставать с расспросами, а рассказывать особо было нечего. И она оказалась права. Мать, увидев её в дверях, с дрожью в голосе спросила:
– Как он там?
– Привет передал. А так всё нормально. Только сказал, чтоб не приходили, а то опасно.
Быстро скинула пальто и юркнула за занавеску. Мать хотела ещё что-нибудь спросить, но подумала, что из дочери лишнего слова не вытащишь, и промолчала. Подумала о нём и беззвучно заплакала, и мысли были одна тяжелей другой: вдруг убьют, вдруг ранят?
И от этого заплакала ещё сильней, и некому было успокоить её растревоженное сердце.
Людка ушла, и Степан, провожая её взглядом, пока не завернула за кирпичную ограду кладбища, задумался, и ему стало не по себе. Мысли одолевали одна чернее другой: вдруг его убьют, и как они без него будут. Ладно Людка, девка с характером, за неё не сильно переживал: себя в обиду не даст.
Митька беспокоил его больше. Ветер у него ещё в голове, и нет в нём ни капли серьёзности. Кем-то он без него вырастет? А хотелось бы, чтобы и сын стал таким, как он, чтобы голова и руки работали в одной смычке, чтобы люди при встрече улыбались и говорили ему:
– Да, Степан, сын-то у тебя голова!
А он бы, посмеиваясь, отвечал:
– Есть в кого.
Суждено ли это увидеть ему? Суждено ли? А больше всего боялся Степан остаться калекой. И будет на шее жены сидеть и горевать, что не сможет он не то что жену и детей кормить, а и делом заниматься. А без дела кто он, дырка от бублика. Как говорится: ни богу свечка, ни чёрту кочерга. Будут навещать с работы, рассказывать, какие там дела, и вспоминать прошлое:
– Да, Степан, нынешний-то наладчик – не то что ты. Он тебе и в подмётки не годится. Один гонор, да и только. А разумения в голове нет. Одно слово – пустозвон.
И горько ему будет слышать не то, что какой-то человек, хуже него, к делу приставлен. После, когда уйдут, плакать захочется, что столько ещё мог сделать, а лежит колода колодой, у которой только и дел, что пожрать и поспать. И бессилие будет рвать его на части, и будет в сердцах думать: «Лучше б убило».
И, не зная, чем отвлечься от этих мыслей, стал чистить винтовку.
Сколько времени ещё томил бы Степан своё сердце, но немцы, прервав его мысли, полезли из Рогожки на Красный Перекоп.
И теперь надо войти в это состояние, когда целишься, стреляешь, опять целишься, а заслышав свист, приседаешь, прижимаешься к стенке окопа. После взрыва трясёшь головой, чтобы уши, придавленные грохотом, вернулись в нормальное состояние. И опять целишься, стреляешь. И вроде невелика наука, но уже каким-то другим чутьём начинаешь распознавать, что делать, словно это не он, а другой человек, который воинскую службу понял раньше и лучше его.
Танки ползли, но теперь они уже не страшили Степана, как раньше. Многоразовые наскоки немцев только укрепили веру людей в себя.
И зенитчики не суетились, не нервничали, делая упреждение, всё-таки танк не стоит, а движется, поэтому снаряд за снарядом спокойно посылали в цель. И не прыгали, и не радовались подбитому, а только скороговоркой, слегка улыбнувшись, с радостью бормотали:
– Получил, гадина.
И спокойно со знанием выполненного долга доворачивали ствол на следующую цель.
И только после боя, присев у орудия, курили и даже не смотрели в ту сторону, где догорали подбитые танки, а думали о чём-то своём: о доме, о жене, о детях. И от этого на душе становилось спокойнее.
И пока немцы, получив в очередной раз по мордасам, не лезли, они сидели, наслаждаясь тишиной и покоем, словно не война кругом, а тяжёлая работа, которую они выполнили и могут пока не думать о ней.
Принесли поесть, и они оторвались от своих размышлений и сосредоточились на том, чтобы успокоить требующий еды желудок. Потому что после боя есть хочется, хоть кричи. Это понятно: подносчики и заряжающие стальных болванок натаскались так, что рук не чувствуют. Наводчику вроде легко, но во время боя он весь на нервах, так что после рубаха на спине мокрая, хоть выжимай.
Очень хотелось Митьке сбегать и посмотреть, как идёт бой возле Красного Перекопа. Но мать, если узнает, такой крик поднимет, что лучше на улицу носа не высовывать, а если пожалуется отцу, то Митька сразу узнает, почём фунт лиха.
Поэтому, сняв светомаскировку, с тоской смотрел в окно. Так уже было, когда схватил воспаление лёгких, просидел дома безвылазно летом целый месяц, но теперь он здоров, а приходится сидеть дома. Это Людка возьмёт толстую книгу и будет часами читать от корки до корки, по ей хоть трава не расти.
Хотелось от такой несправедливости расплакаться, но он сдерживал себя. Людка, увидев его заплаканное лицо, будет, показывая язык, дразнить:
– Плакса, вакса, гуталин, на носу горячий блин.
И мать, выглянув из комнаты, будет расстраиваться из-за них. А этого Митька не хотел, поэтому часто, глубоко вдыхал в себя воздух и этим не давал слезам вырваться наружу. Но за окном не было ничего интересного, и он прилёг. Но и лежать не хотелось, а что делать, не знал.