Утро. Скоро начнёт светать. Один за другим, всхлопывая, заводятся и тарахтят моторы. Скоро, скоро прогреются, и танки поползут в сторону Тулы. Загораются фары и разрезают уползающую темноту. Танки тарахтят негромко, но это мешает спать, все нехотя пробуждаются. Там, где Тула, тишина и темнота, словно впереди не город, а пустота. И в эту пустоту скоро пойдём мы.
Если бы не тарахтение танков, все бы слышали частое дыхание друг друга. Теперь покурить, чтобы разогнать остатки сна. Одна за одной вспыхивают спички, освещая угрюмые, покрытые трёхдневной щетиной лица. Курить лёжа не очень удобно, тем более доски – не пуховые перины, поэтому, стуча подковами, медленно, не выпуская сигарет изо рта, встают.
Выходят из-под навеса и смотрят на тёмное небо в надежде увидеть звёзды, но там мрак. Скоро прибежит взводный и начнёт скрипучим голосом покрикивать на нас. А потом перед строем, угнув голову, будет ходить взад-вперёд ротный. Остановится и будет что-то говорить, а все – молча стоять, словно его слова касаются не роты, а кого-то ещё. И мысль у всех только одна: «Скорей бы завтрак».
Пустой желудок не даёт покоя. Сигареты только чуть-чуть притупляют чувство голода. Пока куришь, есть не хочется, но через пять минут голод сильней даёт о себе знать. И закуриваешь опять.
Наконец-то принесли поесть. По восклицаниям понятно, это радует всех. Котелки звенят, когда об их край ударяется половник. Запах каши приятно щекочет нос.
Никто не торопится есть, все хотят растянуть удовольствие. Потом, облизав ложки, ставят пустые котелки под падающие с крыши навеса капли. Они стучат, ударяясь в каждое дно. Суховатый кусочек хлеба со сливовым джемом запивают жидким армейским кофе, встают и, взяв котелки, наполненные до половины, долго болтают туда-сюда и выливают воду на землю. Теперь можно с наслаждением покурить и потрепаться о чём-нибудь несущественном: о еде, которую матери готовили дома, о Рождестве, которое скоро наступит, о победе. Ещё рывок – и всё…
Почти рассвело. Пора строиться. Танки газуют и выползают на дорогу. Надо не отставать от них. Настроения и веры, что возьмём Тулу, нет. Это четыре раза безрезультатно делали вчера. Но вчера ещё была надежда, сегодня её нет. А есть какая-то тупая безысходность и страх, что русские пули до кого-то скоро доберутся. Лучше об этом не думать, но не получается. Каждый про себя шепчет слова молитвы, и все они заканчиваются словами:
– Спаси и сохрани!
– Спаси и сохрани!
Но Бог бессилен против тётушки смерти. А она уже приготовилась костлявыми руками собрать свой богатый урожай.
Становится светлее, и танки, оставив позади кирпичный завод, ползут к городу. Все спешат за ними. Главное, не отстать и не высовываться из-за танка. Русские пушки не будут бить по танкам осколочными. Мы для них не главное, главное – танки. Бронебойные будут буравить землю и не взрываться или, скользнув по броне, вызывая сноп искр, улетать в сторону. Все при этом будут вздрагивать, приседать и думать про себя: «Пронесло».
Никто ни с той ни с другой стороны не стреляет. Ни убитых, ни раненых пока нет. Это успокаивает. Танки ползут, все, шлёпая по лужам, бегут за ними. Небо с нашей стороны прочерчивают трассирующие пули. Хочется верить, что сегодня, сейчас ворвёмся в город. И всё. Больше нам ничего не надо. Ничего.
Из замершего в сумерках города раздаются грохот и вспышка. Снаряд проносится над головами и зарывается в землю. Второй, который должен вонзиться в танк, падает перед ним. Третий попадает. От такого удара танк вздрагивает, приостанавливается, пытается по инерции ползти, останавливается и дымит.
Верхний люк открывается, из него вываливается танкист и, скользнув по броне, сваливается на землю и ползёт, работая локтями, оставляя в танковой колее кровавый след.
Только сейчас Иоахим замечает, что у танкиста вместо ног кровавое месиво. Оглядывается и кричит:
– Санитара, санитара!
В грохоте выстрелов словно проснувшихся танков никто его не слышит, но всем не по себе. Надо обежать замерший танк, а русский пулемётчик только и ждёт их появления. Пули летят беззвучно, стучат в башню замершего танка. Но они предназначены не танку, а тебе, Иоахим, и бегущим рядом с тобой. Сейчас русский пулемётчик довернёт ствол, и пули полетят к тем, кому они предназначались.
Словно кто-то толкает Иохима в спину, он падает. Но не всем везёт. Два берлинца получают по ногам, вздрагивают, как от испуга, падают и, скорчившись, кричат от боли. Их крики тонут в грохоте. Сейчас не до них. Все злы на русских, которые вкогтились в город и не желают сдаваться.
– Быстрей, быстрей, – подгоняет себя Иоахим.
Из последних сил бежит навстречу рокочущему пулемёту и на мгновение замирает. Навстречу лезут русские танки. И все со страхом в голосе восклицают:
– Господи, откуда?
Но вдруг на правом фланге поднялись фонтанами десятки взрывов. Командир дивизии Рейнхард перевёл бинокль в ту сторону и воскликнул с испугом и удивлением:
– Танки! Русские танки? Откуда они взялись?
Быстро зелёные коробки навалились на изготовившуюся к наступлению немецкую пехоту, опрокинули, смяли её. Правый фланг побежал, внося панику, и уже вся пехота 31-й дивизии отступает. Ещё минуту назад казалось, что всё идёт удачно. И вдруг русские танки переломали все планы.
Теперь перед ними оказались автомобили с пехотой. Каждый танковый выстрел превращал автомобиль в железные лохмотья. При этом они вспыхивали, как свечи. А на мотоциклистов и снарядов тратить не надо, достаточно и пулемётного огня.
Понимая, что надо отходить, иначе русские всех отправят на свидание с тётушкой смертью, все стреляют, неважно куда, неважно в кого, а стреляют. Выстрел в сторону русских, пять шагов бегом, поворот и опять выстрел, поворот и пять шагов назад.
Все отходили, сначала медленно, а потом всё быстрей и быстрей, оставляя занятое с таким напряжением поле перед Тулой. Всё, что могло и не могло нанести русским танкам урон, стреляло. Но они, словно не замечая этого огня, двигались вперёд. Ещё немного, и они выйдут на тылы дивизии, и их уже нечем будет остановить.
Теперь только одно может помочь – развернуть против русских танков 88-миллиметровые зенитки в тылу. Телефоны раскалились от передаваемых приказов.
– Зенитки на прямую наводку. Направление на юго-восток. Авиации пробомбить тылы русских.
Первые лихорадочные залпы зениток по головному танку не сразу остановили эту махину. Вначале казалось, что зенитчики мажут. Но снопы искр от срикошетившего снаряда говорили о другом. И всё равно зенитчики расстроились, думая, что их снаряды не могут пробить стальной панцирь русского монстра.
Но вдруг танк вздрогнул, остановился и сильно задымил под ликующие крики зенитчиков.
Теперь русские танкисты на новых танках почувствовали огневую мощь зениток. Они сначала остановились и медленно стали отползать назад. Следом откатилась русская пехота. Бой затих.
Раненые ещё шевелились и кричали, взывая о помощи. Пулемёты русских прошлись по ним ещё раз и ещё раз, и они замолчали.
Немцы тоже стреляли. Короткий бой затих. Немцы убежали и были далеко. Стрелять бесполезно. Когда русские танки уйдут, немцы вернутся, соберут убитых и раненых, снимут с искорёженных танков всё, что можно снять, а исковерканное железо отправят в Германию на ремонт, а точнее, на переплавку.
Танковый пулемёт русских загорается красным огоньком, и кажется, если пули не доберутся до их взвода, то гусеницы вдавят их в землю. От этой мысли волосы шевелятся под пилоткой и по спине пробегает холодок.
Снаряд ударяет в танк русских. Искры сыплются, как от фейерверка. Все подумали, что ему конец, и на мгновение обрадовались. Но он продолжает ползти как ни в чём не бывало. Так не должно быть, но это так. Пушки, танки стреляют, только ты, Иоахим, просто бежишь, как спортсмен, которому надо сегодня добежать до города или умереть.
Надо бежать обратно, с сожалением и злостью осознавая, что атака не задалась. И опять ты бежишь, Иоахим, но теперь в другую сторону. Оборачиваешься, стреляешь, отступая назад, поворачиваешься и бежишь. Всё, ты в своих окопах. Теперь можно отдышаться, но прежде, чем это сделаешь, ты ругаешься на всех и вся. Со злости машешь кулаком перед собой, словно грозишь русским, но легче не становится.
Когда Шкадов увидел немецкие танки, он ещё ничего не успел подумать, а руки уже крутили маховики наводки.
– Огонь, – командовал он сам себе.
Снаряд, ещё снаряд. Бронебойный, ещё бронебойный. Танк качнуло.
«Попали», – мелькнула мысль.
Но танк движется, стреляет. Нет, немцы не хотели сближаться. Их броня тоньше. А пушка тридцатьчетвёрки шьёт так, что после встречи с её снарядом мало кто выживает.
– Драпают, – закричал механик.
Немцы хоть и отвернули влево, но из боя не вышли. Решили зайти с фланга. Но и танкисты тоже повернули. И борта германцев оказались в прицелах. Ещё три немецких танка замерли. Но и два наших коптят. Мотоцикл, опрокинутый взрывом, вскидывая люльку вверх, падает на бок, а колёса ещё продолжают вращаться, словно изображают движение.
Теперь только одно могло спасти немецкий полк от уничтожения – бегство. Бегство паническое, когда каждый думает только о себе, когда голоса командиров не действуют и в голове одна мысль: «Поскорей из этого проклятого места».
Немцы бежали. Последним достаётся больше всего. Так было и в этот раз. Их спины получили по порции свинца. Казалось, от этого они побежали быстрее, но, сделав два-три шага, припали к земле, чтобы уже не подняться.
Бой закончился. По всему полю дымили танки и догорали автомобили, валялись вверх колёсами мотоциклы. Но радоваться рано. Надо уходить: немецкие артиллеристы не зазря жалованье получают. Что-что, а стрелять они умеют.
Шкадов закричал механику:
– Отходим.
Тот и сам понимал, что надо уносить ноги, пока целы. Отползать надо задним ходом, тонкий борт не спасёт от немецких зенитных подкалиберных, а солярка горит не хуже бензина.
Нет, не так надо было построить оборону, не так. Не бросаться сломя голову вперёд и думать, что от одного вида тридцатьчетвёрок немцы испугаются и разбегутся, а надо спрятать танки в капониры, подолбить, сколько можно, а уж потом мчаться в атаку. А встречный бой хоть и выиграли, но и наши танки погорели, и немцам мало досталось. А могли бы лучше повоевать, могли бы.
И бестолковость начальства ничего, кроме раздражения, не вызывала. Отошли в город, отдышались, но раздражение только усилилось. Нет тридцатьчетвёрки Лёшки Торбеева и его экипажа. Коптит их танк, как памятник головотяпству и бестолковости командира. И не чувствует тот никакой вины. Кто ему Лёшка Торбеев, только командир одного из танков, а ему, Шкадову, он был друг, товарищ и почти земляк. Но теперь уже не вернёшь Лёшку. Слёзы душили Шкадова, и ничего он с собой не мог поделать.
Но война не кончилась, и надо делами заниматься: снаряды от смазки протирать и грузить, танк заправлять. А это та ещё работа. Из бочки в ведро, из ведра в горловину. Набегаешься, напрыгаешься, весь в соляре с головы до ног. А потом видно будет. Что прикажут, неизвестно.
Тоненькая полоска рассвета уже отрезала ночь от горизонта, и с каждой минутой это расстояние всё увеличивалось и увеличивалось. Ещё час, и совсем рассветёт.
Майор подумал, что пора возвращаться к себе. Скоро немцы напомнят, что они сюда не на чай с тульскими пряниками приехали. Тут главное – не упустить момент, когда всё может пойти не как хотелось ему, а как хотелось большому немецкому начальнику, и не прозевать ту минуту, когда, приложив чуть-чуть усилий, оборонить Тулу и прогнать нахлебавшуюся крови, наползавшую с юга орду вспять.
Немцы проснулись, и снаряды и мины посыпались с их стороны к посёлку на рабочий полк и полк НКВД. Но уже не те люди сидели в окопах. Страх никуда не делся, но испуга уже нет. Сидят и прикидывают, что грохнуло, снаряд или мина. Только в минутное затишье, приподняв голову над бруствером, смотрят, не собрался ли немец наступать. Но без танков он не лез. А танк не комар, за версту услышишь.
Затосковал Степан о жене, о детях, прикидывая в голове, чем они занимаются. Митька, наверное, спит, любит подрыхнуть, и Людка тоже в постели нежится, если мать не подняла и не послала куда-нибудь в магазин, карточки отоварить.
И от этого теплей на душе стало, и захотелось хоть одним глазком взглянуть, как они там. Но разве уйдёшь? Ещё подумают: «Сдрейфил Стёпа».
Нет, надо дождаться и, если получится, проредить немцев. Сколько же у них сил, чтобы ни людей, ни танки не жалеть?!
И сквозь грохот рвущихся снарядов в мгновения затишья Степан различил трескотню танковых моторов и подумал: «Собрались».
И все, и он стали выглядывать из окопа. Но танки были ещё далеко.
Судя по тому, как огонь с немецкой стороны стал ослабевать, а вскоре и совсем прекратился, скоро придётся столкнуться с ползущими железяками лицом к лицу.
Ночью притащили зенитки и поставили в капониры у стены Всесвятского кладбища. И стрелять они будут через головы рабочего полка. Сидевшие в окопах ополченцы, оглядываясь назад, радовались тому, что за их спиной есть теперь, кому поквитаться с танками. За Семёна и за многих-многих других, сложивших головы.
Медленно танки перелезли через Рогожку, за ними пехота в серых шинелях. Теперь они как на ладони.
В окопах рабочего полка, конечно же, волнение, но не стреляют, ждут, чтобы сразу наверняка.
И вдруг тяжёлый снаряд рванул среди наступавших, качнул танки и разметал, как солому ветром, пехотинцев. Они, повздыхав, поохав, поднялись и бросились догонять уползшие вперёд танки. Но не успели они добежать до них, как один танк качнулся, остановился, словно решил дождаться отставших пехотинцев, и задымил.
Страшно не понравилось немецким танкистам, когда второй разделил судьбу первого. Теперь главное – изничтожить русские зенитки, а то они ещё много крови попортят.
А когда разобрались, четыре танка застыли недвижно. А зенитки, осыпанные осколочными снарядами, продолжали стрелять, как заговорённые.
Если бы все зенитные снаряды попадали в танки, то гудериановские дивизии давно превратились бы в металлолом. Но какие-то буравили землю далеко за ними, какие-то, скользнув по броне, отскакивали в сторону.
Вдруг тяжёлый снаряд, прилетевший издалека, рванул землю среди наступавших, и это не прибавило им бодрости. Следующий встряхнул танк, словно он сделан не из стали, а из чего-то более лёгкого. А танкисты, сидевшие в нём, вздрогнули от страха, успокоились, выдохнули и подумали: «Пронесло».
Но они ошиблись: снаряд от зенитки, пробуравив броню, оторвал правую ногу командиру и разворотил двигатель. Бензин пыхнул, и в танке стало нестерпимо горячо.
Громыхнув люками, успели выскочить, а командир, издав хрипящий клокочущий звук, уронив голову, замолчал. Всем стало не по себе. До тошноты, до слёз от танка несло горелым мясом.
Надо, пригибаясь, бежать назад, а то русские отправят на встречу с командиром. Повезло, добежали до посёлка. Все живы. Радуются, что больше не надо ни о ком ещё сожалеть.
Может, завтра дадут другой танк и другого командира, а пока можно расслабиться и выпить за упокой души. Ужин съеден, шнапс выпит, теперь только помолиться и спать. Но сны стали тяжёлые, кровавые, и утром после них у всех раскалывалась голова.
Всесвятская колокольня, возвышавшаяся над всем, не давала покоя штабу наступавших.
Приказ разбить колокольню – только приказ. И как ни старались немецкие артиллеристы, колокольня стояла, как заговорённая.
По-хорошему, капитану, командиру артиллеристов, надо бы уходить с колокольни, но где найдёшь наблюдательный пункт лучше? Оттуда всё видно как на ладони. Страшно, конечно, сидеть наверху, когда снаряды, ударяясь в крепкие стены, заставляли колокольню вздрагивать и сердце вслед за ней.
Капитан Николай Резвецов, пересилив страх, глядя в артиллерийскую буссоль[5], давал команду связному. Тот, угнувшись, крича в прижатую к уху трубку, передавал координаты артиллеристам.
Тяжёлые гаубицы, словно живые лягушки, вздрагивая и подпрыгивая, выплёвывали огонь. И снаряд, вонзаясь в землю, взрывался с такой силой, что взрывная волна замешкавшихся или не успевших прильнуть к земле немцев сбивала с ног или отбрасывала в сторону. Один снаряд попал в танк; когда дым рассеялся, танка не было, а вокруг воронки валялись рваные куски брони, колёса и ещё какой-то железный хлам, а танкисты словно испарились.
Такое не добавило уверенности другим танкистам, если не сказать другое. Заторопились, хотелось убраться из-под этого страшного огня. Нет, тяжёлые снаряды не нанесли того урона, который могли бы нанести, попади они в каждый танк или в скучившуюся пехоту, но страха нагнали много.
Атака не задалась, и, когда прозвучала команда «отступаем», никто не огорчился. Добраться бы живым до Рогожки, там отдышаться, собраться с мыслями и, главное, не разреветься от бессилия.
И опять отошли в Рогожинский посёлок и ходили по улицам туда-сюда злые, раздражённые и громко ругали на чём свет стоит русских, а про себя – своих высоких командиров, которые не могут организовать наступление. И они, покорители Европы, уже третий день топчутся на месте. Романтическое путешествие в Россию закончилось. Тебе хочется выть и плакать от бессилия, Иоахим Венцель, но ты, глотая слюну, пытаешься затушить то, что кипит у тебя внутри.
В ночь с тридцатого на тридцать первое в Тулу прибыла танковая бригада.
Когда доложили Кравченко, он обрадовался, как ребёнок, неожиданному подарку, словно дождался того, что давно ждал.
И когда танки, громыхая по булыжным мостовым, вышли на исходную, майор сбежал вниз и, прохаживаясь между ними, поглаживая броню, улыбался, как старым знакомым.
Всё утро танкисты наседали на него, спрашивая, когда пошлёт в атаку. Майору и самому хотелось показать немцам нашими танками кузькину мать. Но он терпел, думая: «Пусть, пусть немцы втянутся в бой, увязнут в атаке. И когда им покажется, что сейчас они ворвутся в Тулу, тогда и пошлём на них танки».
До обеда немцы волна за волной наскакивали на оборону, и когда их верхнему начальству стало казаться, что ещё одно усилие, и всё, – они уже поглаживали телефоны, чтобы первыми представиться и доложить Гудериану: «Тула наша», – но появление русских танков было как гром среди ясного неба.
Никто их не ждал. И хоть замешательство быстро прошло, но два немецких танка остались стоять недвижно. И не это страшно, а то, что пехота и танкисты вздрогнули от испуга и шарахнулись в разные стороны, что стоило ещё двух сгоревших танков. Русские танки врезались, как нож в масло, в ряды наступающих.
И Степан, и все с ним, глядя на атакующие немцев танки со звёздами, готовы были выскочить и бежать вслед за ними. Но громкий окрик взводного, на секунду перекрывший и грохот, и лязг, протрезвил:
– Стоять, стоять.
Степан, глядя на застывшие немецкие танки, стучал по брустверу окопа и радостно повторял:
– Так их. Так их…
Но радость была недолгой. Когда застыл и задымил первый танк с красной звездой, от огорчения он даже заплакал. Танк горел на глазах до захода солнца, выбрасывая вверх то языки пламени, то клубы чёрного дыма. И не было сил остановить слёзы. Степан, не стесняясь, растирал их кулаком по лицу и говорил, словно оправдываясь за танкистов:
– Ничего, ничего, они ещё себя покажут.
Все, согласившись с ним, покивали и разошлись.
Нет, немецкие артиллеристы и танкисты очнулись быстро. Русским досталось тоже. Их четыре танка застыли как вкопанные. Но и пять танков с крестами, искорёженные снарядами, остались догорать.
Бой утихал. И те и другие вернулись на исходные. Ещё снаряды буравили землю, поднимая фонтаны земли, ещё пули, посвистывая, пролетали и с той и с другой стороны, но тишина овладевала местом сражения.
Майор расстроился: четыре стоявших неподвижно танка было до слёз нестерпимо жаль. Одно радовало, что немцы, увидев танки, пять раз подумают, прежде чем опять наступать.
Это он виноват, что не продумал стратегию боя, а доверился танковому начальнику. А тот, то ли бывший кавалерист, то ли штабист, скомандовал:
– Вперёд!
Вот и вышло, что вышло. А танкистам что – приказано наступать, вот они и понаступали. Бесхитростно бросились вперёд.
Нет, не так надо было показать немцам, что и в Туле есть теперь танки. А сначала пощёлкать фашистов из засады, а уж потом дать о себе знать. Но получилось, как получилось. И хоть не его в том вина, а всё равно не по себе, всё равно корит себя, сознавая, что и его вина в том, что произошло, а не только танкового начальника.
Второй день обороны Тулы ещё не кончился. И немецкие начальники будут землю грызть, людей и танки на убой посылать, но рваться в город. Берлин ждёт, а там ждать не любят. Там привыкли к победам, но их пока нет.
Вот и гонит Гудериан волну за волной – и танки, и людей – в наступление. И корёжит его не оттого, что столько солдат и танков потеряно, а результата нет, а оттого, что на самом-самом верху им будут недовольны.
Он даже представил сморщенное от недовольства лицо фюрера, тяжёлый вздох, покачивание вверх-вниз головой и вопрос к стоявшим за спиной высоким чинам:
– Что же Гудериан так долго копается под Тулой? Это что, такая неприступная крепость?
Стоящие за спиной пожмут плечами, считая, что лучше промолчать: вдруг этот выскочка уже взял Тулу и двигается к Москве?
И Гудериан подумал со злостью: «Попробовали бы они повариться в этой каше. Легко рассуждать, сидя над расстеленной картой, а не крутиться, как белка в колесе, не мучиться оттого, что каждую ночь русские клопы сосут из тебя кровь, а утром после бессонной ночи не метаться из конца в конец, поторапливая снабженцев».
Вермахт буксует оттого, что там, наверху, не предусмотрели ни российское бездорожье, ни плохую надёжность французских грузовиков, ни желание русских отстоять город. И их тупость приходится расхлёбывать ему. Ему.
Если летом, когда он брал город за городом, никто не смел не то что плохое слово сказать в его адрес, а и косо посмотреть в его сторону, то теперь осень, и каждый раз, каждый день ему надо доказывать свою значимость. А доказывать это можно одним способом – брать город за городом. Пусть он будет не больше деревни, но на карте он есть. И когда доложит: «Город взят», – штабисты передвинут синие флажки ближе к Москве и спокойно пойдут пить кофе.
Верит ли он сам, что возьмёт Тулу? Верит ли?
Последние дни он стал раздражительным, и никто не спешил являться в штаб с просьбами или докладом, ведь своим появлением только усилит кипевшее в нём раздражение и вызовет гнев на себя.
Тула стала его проклятием. Он считал: надо бросить всё, взять город и заткнуть рот всем злопыхателям.
Но и в этот день, несолоно хлебавши, убрались немецкие вояки обратно. И злость от бессилия закипала в их сердцах. А вечная, лёгкая улыбка сползла с губ Гудериана, не оставив и следа, и превратилась в гримасу. Рвать и метать бесполезно.
Даже его любимчик Эбербах бессилен перед обороной русских и ходит понурый, как побитый, и, если разобраться, так и есть. Где и когда он потерял свой запал? Где то время, когда, как на блюдечке, приносил победу за победой? Куда всё подевалось? Куда?
Видел бы ты, майор, своё изнурённое лицо, знал бы ты, что твой бывший начальник, не переставая, строчит на тебя доносы. И папка с твоей фамилией становится всё толще и толще. И нет там ни одного положительного листка, словно все эти дни ты лежал, спокойно отдыхал и плевал в потолок, а не рвал себя и своё сердце на части, думая, как лучше построить оборону.
И командир пятидесятой армии сунул тебя на оборону Тулы, забрав у тебя сколоченный полк, чтобы только утихомирить твоего начальника. Но недолго он покомандовал, расформировали дивизию. И горько тебе стало от такой несправедливости. И ещё горше оттого, что нет больше того полка, который так любил, так лелеял.
6.11.41 г.
ЦАМО. Ф. 405 (50 А). Оп. 9769. Д. 9. Л. 270
Военному совету 50-й армии
Доношу, что майор Кравченко, отстранённый от работы, направленный в армию для привлечения к ответственности за допущенные безобразия, за невыполнение боевых приказов, за игнорирование указаний командования, партизанщину в вопросах заготовок продуктов и превышение власти.
Майор Кравченко, после доведения приказа до командиров 956 сп об отстранении его от должности, сам категорически отказался выполнять приказ, призвал к этому весь командный и начальствующий состав. Обвинил командование дивизии в предательстве и измене, лично угрожал оружием.
О всех безобразиях в работе и поведении майора Кравченко доложено члену Военного Совета Бригадному комиссару Сорокину. Вместо привлечения к ответственности, майор Кравченко получил новое назначение даже с повышением в должности. Считаю подобное положение не правильным, т. к. Кравченко заслуживает не повышения, а строгого наказания. Оставление безнаказанным Кравченко даёт возможность и поощряет недисциплинированных командиров продолжать подобные проступки.
Как результат такого положения майор Акулов, бывший начальник штаба полка Кравченко, дезертировал из дивизии и уехал к Кравченко в Тулу.
Прошу привлечь майора Кравченко к строжайшей ответственности или расследовать и привлечь командование дивизии за измену и предательство.
Материал расследования по делу Кравченко направлен прокурору 50-й армии.
Из оперсводки № 3 от 31.10.1941: «Южный боевой участок майора Кравченко в течение дня отбил три атаки противника и удержал занимаемое положение».