Третье наступление, назначенное на сегодня, на сейчас, не порадовало немецких танкистов. Едва успели заправиться, загрузить снаряды и, главное, перекурить, двинулись в направлении Тулы – то ли за славой, то ли за смертью.
Надо спешить, пока русские Иваны не притащили новые пушки к кладбищу, которые могут доставить много хлопот высоким командирам, а танкистам – боль от потери друзей.
Колокольня на кладбище – хороший ориентир: с дороги не собьёшься.
Танки торопятся, пехота спешит за ними. Быстрей, быстрей, пока русские не прочухались после первой атаки. Сейчас они, наверное, успокоились и не ждут повторения.
И началось всё как обычно. Снаряды и мины переворачивали землю, оставляя после себя дымящиеся воронки. И танки полезли из Рогожинского посёлка, как черти из табакерки. А до Красного Перекопа, до линии обороны рабочего полка – всего ничего, два шага шагнуть. И пока немцы ели и отдыхали, ополченцы, пришедшие в себя, торопливо отрыли ячейки для бойцов с противотанковыми ружьями.
А в триплекс[4] из танка поди разбери, что это, окоп или свежая воронка, и что оттуда торчит – голова бойца, нацеливающего противотанковое ружьё, или комья земли, глины и грязи.
Медленно, как железными челюстями, вгрызаясь в землю траками, ползли танки. Уж это-то расстояние они преодолеют. Кто так думал: тот, кто шёл во второй раз в атаку, или тот, кто приказал?
Снаряды, пули и мины и с той и с другой стороны так перепахали землю, так изрыли и искромсали, что, казалось, и живого места не осталось на этом пятачке. И никто ни с той ни с другой стороны не должен остаться в живых. Но странно, одни бежали за танками, другие стреляли в них из окопов.
И бронированные чудища вспыхивали, словно сделаны не из стали, а из сухих деревяшек. Вспыхивали один за одним и замирали. В том грохоте, свисте и тарараме не разберёшь, что стало тому причиной.
Но оставшиеся живые танки лезли и лезли. И серые шинели спешили, не просто спешили за ними, а стреляли и стреляли не для того, чтобы попасть в Иванов, а чтобы подавить внутренний страх. Толчок карабина или автомата в плечо на мгновение заглушает страх.
И казалось, не будет этому конца. Иоахим Венцель смотрел на бежавшего чуть впереди Клауса. Тот вдруг согнулся, левой рукой коснулся земли, словно хотел опереться или поднять то, что уронил, но упал и больше не поднялся. Быстрей, быстрей от этого места, пока смерть, разделавшись с Клаусом, не добралась до тебя, Иоахим Венцель.
Злость охватывает тебя, и ты стреляешь не целясь, просто стреляешь. Танк справа, лязгнув траками, замер, чёрные клубы дыма вылезали из него и клочьями улетали вверх.
Но ведь должно что-то произойти. Или ты, Иоахим Венцель, добежишь и прикончишь парочку-тройку настырных русских, или, перешагнув через распластанного Клауса, уйдёшь туда, откуда пришёл.
Сожжённые танки дотлевали, остальные, пятясь, поползли обратно, и ты, продолжая стрелять, не зная, зачем и в кого, отступил, прячась за ними.
Один танк проехал по откинутой руке Клауса, тот даже не вздрогнул. Лучше этого не видеть. Но ты смотришь на это, Иоахим Венцель, и твои волосы шевелятся под пилоткой, словно проехали по тебе.
Третья атака была скорей для галочки или для успокоения рвавшего и метавшего Гудериана, но она не задалась. Русские словно ждали их. Нет, не тебя, Иоахим Венцель, а танки. Наверное, русские пушки поспорили, кто больше подобьёт танков, вот и стараются друг друга обогнать.
Нет, когда наступали в третий раз, никто не верил, что всё получится. Отступили, остались стоять порванные снарядами танки и лежать убитые. Раненых, слава богу, унесли. Убитыми займутся после того, как войдём в Тулу. Им спешить не надо.
Стемнело быстро: осень как-никак. И если ты про себя, Иоахим Венцель, решил – на сегодня хватит, то верхние никак не могли успокоиться. Три атаки – все впустую. Они, сидя в тёплых штабах, попивая ароматный кофе, покуривая дорогие сигары, думают, куда направить атаку, чтобы взять, наконец, город.
Наступление в темноте, может, и принесёт успех. Может быть. Нервы, и у танкистов, и у пехотинцев, натянуты как струны. Но приказ есть приказ. Танки заправились, загрузили снаряды; танкисты, отойдя подальше от танков, жадно курили одну за одной, ждали команды.
– По машинам!
Все надеялись, что атаки не будет, но команда прозвучала:
– Стройся!
Построились – и вперёд. Про непрекращающийся дождь, кажется, все забыли.
Пока перелезали через болотину у ручья, русские проснулись. Затюкал их пулемёт, земля вдруг качнулась, и фонтан земли, подсвеченный рвущимся тротилом, выплеснулся вверх.
И любой ребёнок скажет, что это тяжёлые орудия дают о себе знать. А уж ты, Иоахим Венцель, мгновенно распознаешь, что это был стопятидесятимиллиметровый снаряд. Ориентируясь по свету ползущих впереди танков, спешишь, чтобы не отстать и не оказаться в кромешной темноте одному.
В ползущий впереди танк вонзился снаряд. Фары не сразу, а медленно гасли, но красноватые огоньки повылезали из всех щелей и подсветили теперь ставшие бесполезными двадцать тонн стали. Следующий не загорелся, а, лязгнув железными внутренностями, затих, словно решил отдохнуть или поспать. Фары светили вперёд, а танк стоял.
Никому неохота выбегать на эту полосу света под русский пулемёт. И ещё один танк затих. Это переполнило чашу терпения танкистов и их прямых начальников. Они остановились и, не переставая стрелять непонятно куда, непонятно зачем, потихоньку стали отползать. Теперь все мечтали только об одном: добраться до исходной хотя бы живыми.
И русский тяжёлый снаряд опять сотряс землю. И хорошо, если никого не забрал, но в темноте не разберёшь, а раздавшийся крик утонул в темноте, придавленный треском моторов отползающих танков.
Спотыкаясь и падая, все спешили назад. Тебе повезло, Иоахим Венцель, ты жив, даже не ранен. Хотя лёгкое ранение не помешало бы. Хорошо бы мякоть руки зацепило, а кости бы остались целы, и сразу нашивка за ранение, и в госпитале месяц отлежаться, и домой в отпуск на пару недель.
Ночь охладила верхние разгорячённые головы. Все думали о завтрашнем дне и о том, что придётся снова наступать, перешагивая через убитых и раздавленную руку Клауса.
И сны, Иоахим Венцель, снились тебе страшные: убитый Клаус раздавленной окровавленной рукой на ощупь искал свои сигареты, а из его глаз сочилась кровь.
Но ночь, бесконечная октябрьская ночь, кончилась. Кругом тьма, хочется спать и спать, но предрассветная суета не даёт поблаженствовать. Все нехотя поднимаются, и ты, Иоахим, вместе со всеми. Трёшь кулаками глаза, прогоняя сон. Глаза открыты, но вокруг темень, и только голоса и дыхание говорят, что вокруг тебя люди. Долго шаришь по карманам, отыскивая пачку сигарет. Нащупываешь в ней двумя пальцами сигарету и, прежде чем вставить её в рот и закурить, приставляешь к носу. Втягиваешь в себя пряный запах табака и окончательно просыпаешься. Огоньки вспыхивают один за одним. Взвод проснулся. Скоро принесут завтрак.
В пустой котелок падает свет фонарика, а следом то, что шутник-повар называет кашей. Надо есть, пока это ещё тёплое. Стоит каше остынуть, и она превращается в ком, который застревает в горле.
Наступление назначено на семь утра. И во столько оно и началось. Танки тарахтят впереди, все спешат за ними. Взводный шагает сбоку и бодрым, как ему кажется, голосом громко говорит нам:
– Веселей, ребята, веселей. Мы должны сегодня взять Тулу.
Если бы он видел тоску, которая у каждого в глазах, он бы так не говорил.
Все идут и думают, верит ли он в то, что говорит нам, или делает, что должен, и внутри него нет ничего человеческого, а только беспрекословное исполнение приказов.
Иногда кажется, что если ему прикажут: «Пристрели себя», – он, ни на секунду не задумываясь, исполнит это. Он уже не человек, он истукан, и другие ничуть не лучше. Перед глазами только слегка согнутые спины покачиваются, то чуть влево, то чуть вправо. Никто не спешит: ни танки, ни рота, шагающая за ними.