Майор Кравченко из окна хорошо видел, как убегает рабочий полк с позиций южной окраины Рогожки к Красному Перекопу. От бессилия, что ничего не сможет сделать ни он, ни другие, рвал и метал, стуча кулаком по пыльному подоконнику. Убегать, подставляя спины врагу, даже не опасно, а смертельно. И рвал и метал не оттого, что полк бежал, такое случалось и с кадровыми подразделениями: чего-чего, а этого он за летние месяцы войны насмотрелся, – а оттого, что не нашлось человека, который бы грамотно организовал отход. Когда одни отползают, а другие отстреливаются, прикрывая отходящих, потом меняются ролями.
Хотелось криком спросить, и он спросил:
– Где был комполка, где были комбатальонов? Почему не организовали отход? Ведь люди погибли ни за что, зазря.
Штаб рабочего полка был на том же этаже, так что командир рабочего полка капитан НКВД Горшков всё прекрасно слышал, поморщился, не чувствуя свою вину, но возражать, а тем более вступать в перепалку, не стал, однако обиду затаил.
Танки, перелезая через вспучившуюся от дождей Рогожку, не заставили себя долго ждать. Наступая на пятки убежавшему полку, кряхтя и переваливаясь с боку на бок, как железные утки, спешили вперёд.
Из окон четвёртого этажа всё это было видно как на ладони и начальнику южного боевого участка, и командиру рабочего полка, и командиру полка НКВД.
Танки с желтыми крестами не полезли прямо в узкие улочки, где каждая подворотня может таить опасность, бутылку с «коктейлем Молотова», противотанковое ружьё, а то и мину. Поэтому, обползая Красный Перекоп, рванули в парк Осоавиахима. Надо бы им ждать пехоту, иначе сожгут, подобьют, подорвут. Но пехоте, торопящейся за танками, помешала речушка не речушка, а так, ручей. Пока, мокрые с головы до ног, вылезли на другой берег, танки пыхтели далеко впереди. А русский пулемёт не добавил желания бежать дальше за ними.
Танкистам хотелось быть первыми, поэтому торопились. Они уже представили, что на их шеях за взятие Тулы будут блямкать Железные кресты.
По гулким коридорам четвёртого этажа когда-то общежития, а теперь штаба южного боевого участка, гуляло эхо.
Стало слышно, как майор Кравченко, глядя сверху, из окна, на танки, кричал в телефонную трубку лейтенанту Савчинскому:
– Срочно бери человек сто, две пушки – и галопом в парк Осоавиахима. Танки пройдут перед тобой, как на параде. Ты уж постарайся. А роту с пулемётами – за стену кладбища. Амбразуры в стене у земли продолбишь. Вот и чеши фашистскую сволочь так, чтоб у них кишки наружу повылезали. Всё.
Теперь остаётся только ждать. Всё, что он мог сделать, сделал.
Вроде ничего не происходило, где-то стреляли, что-то грохотало, но не это главное. А главное – успеют ли пушки домчаться до парка, а артиллеристы сделать своё, вроде бы привычное им, ратное дело. И это сейчас самое главное. Если танки не остановить, то через полчаса-час они окажутся у стен кремля. А это конец.
Кто-то подошёл к нему сзади, осторожно и негромко сказал:
– Надо бы рвать тульские мосты…
А от голоса майора, резко повернувшегося к сказавшему, казалось, задрожали последние уцелевшие в окнах стёкла:
– Штаны надо рвать, чтобы лучше обороняться! Штаны! Мосты без моего приказа не трогать!
Он понимал: если случится, что немцы захватят мосты целёхонькими, с ним церемониться не будут. Не посмотрят на Золотую Звезду на груди за финскую, поставят к стенке и шлёпнут, как последнюю паршивую собаку. Но страшней было то, что, если взорвут мосты, все подумают: «Тулу сдают».
И высокие, и низкие чины, и военные, и гражданские, ещё минуту назад кричавшие всем и каждому на каждом шагу: «Стоять до конца, до победы, Тулу не сдадим», – попихают домочадцев и пожитки в машины, попрыгают в них и помчатся в сторону Венёва, спасать свои шкуры. И оборона, какая бы крепкая ни была, мгновенно рухнет вслед убежавшим. Паника на войне хуже смерти.
И немцы после будут радостно кричать и трубить на весь мир:
– Тула пала, скоро падёт Москва.
Минуты тянулись бесконечно. Сколько же прошло времени? Полчаса, час или минут десять? Все, как пригвождённые к полу, стояли, ждали и нервно курили.
Майор с покрасневшим лицом, повернувшись к окну, со спины выглядел спокойным, но пальцы барабанили по подоконнику – то ли какую-то мелодию, то ли от нервной дрожи.
Война учит многому, но, главное – быстро мыслить. Немцы не будут спешить, боясь нарваться на засаду. Сначала вдоль парка, потом через стадион, обойдут зенитки, два шага – и центр Тулы.
Вдруг из парка послышался грохот. Нет, не такой сильный, какой издают восьмидесятимиллиметровые зенитки, а тихий и приглушённый. Так стреляют сорокапятимиллиметровые пушки.
Кравченко не видел, но чувствовал, как работают артиллеристы. Наводчик крутит маховики, они вращаются быстро, как колёса велосипеда. Заряжающий уже держит следующий снаряд наизготове, двумя руками, хотя снаряд маленький и лёгкий, можно и одной. Но так сподручней.
Пушка вздрагивает, подаётся назад, снаряд вонзается в землю. Танкисты не замечают опасности, грозившей им минуту назад. Танк двигается как ни в чём не бывало.
Откидывается замок, прикладывается левая ладонь, и по ней, как по направляющей, досылается снаряд в пушку. Замок – клац, выстрел – бух, и снаряд полетел в ту точку, куда его направили.
Танк качнулся, как будто наехал на кочку, и, сверкая жёлтыми крестами, проехал ещё метров пять и остановился. Из рваной дыры выскочил огонёк красноватого пламени и стал жадно облизывать броню.
Шедший сзади объехал и, не останавливаясь, стал крутить башней, отыскивая место, откуда и ему, и всем грозит опасность.
Но разглядеть не успел, получив внутрь сорокапятимиллиметровую порцию тяжёлого железа. Крякнул и затих.
Два танка рядом за одно мгновение. Не много ли? Остальные, выбрасывая копоть из выхлопных труб, забегали, засуетились, как тараканы, обсыпанные дустом.
Грохот из парка заставил очнуться зенитчиков, окопавшихся у главной улицы. Они довернули стволы и открыли огонь.
Танкисты ещё не поняли опасности, грозившей им с двух сторон: с чистого поля увидеть пушки среди деревьев в парке непросто. И это излишнее любопытство стоило жизни ещё двум танкам. Один задымил, закоптил, и выскочивший из него как ошпаренный экипаж присел рядом с бронёй, подскочил и, забыв про Железные кресты, бегом, пригибаясь, помчался назад.
Другой, вращая башню то вправо, то влево, кажется, приостановился, но с места больше не сдвинулся. Только первый непонятно зачем рванул вперёд, думая, что все помчатся за ним.
Остальные, зацепив тросами два подбитых, но не сгоревших танка, заторопились назад.
Натужно завывая, стали уползать, утаскивая подбитые. Не будь их на прицепе, давно бы мчались, не разбирая дорог. Закон боя простой: чем выше скорость, тем труднее в тебя попасть.
Бросить бы это избитое железо, но нельзя. За неудачу ругать не будут, а за неэвакуированные подбитые танки шею намылят.
Один прорвавшийся спешил к стадиону, а за стадионом – главная улица Коммунарка. Покружив по футбольному полю, оставляя коричневые земляные следы на траве, повращав башней, остановился, как бы раздумывая, что делать дальше.
Что думал командир танка, трудно сказать, когда скомандовал механику-водителю:
– Вперёд!
Тот послушно надавил на газ, двигатель набрал обороты, машина помчалась вперёд, выбрасывая из-под гусениц сзади землю вперемешку с травой.
Сейчас танк выскочит на главную улицу, русские запаникуют, и с Тулой будет покончено. А они станут героями и уж точно по Железному кресту заслужат.
Но выход для зрителей на центральную улицу со стадиона был слишком узок, и танк с разгона звякнул, лязгнул и застрял между бетонных колонн. Подёргавшись взад и вперёд, натужно завывая, кряхтя и лязгая гусеницами, соскребая землю, замер. Колонны не шелохнулись.
Танкисты поняли, что самим не освободиться. Оглядевшись, вылезли из танка и через футбольное поле заторопились назад. Хотелось добежать до вратарских ворот, думая, что там, за ними, спасение. Но пули, как свисток арбитра, остановили их. Так и легли один за другим посреди футбольного поля. В чёрных форменках они были похожи на игроков, прилёгших отдохнуть на поле после смертельно утомительной игры.
Если б они добрались до своих и рассказали, что с ними произошло, смех бы не смолкал день, а то и два. Но они не вернулись, ни поздно вечером, ни утром и вообще никогда.
И когда ночью, после всех событий, прошедших за день, вернувшись на исходные, живые сели ужинать, еды оказалось больше, чем надо. В России это случается часто, теперь уже каждый день. Еда успокаивает и расслабляет. О войне думать не хочется, а хочется о доме, о матери, о девушке. Как всё это далеко! И если б не это, все давно бы сошли с ума.
Смерть однополчан не вызывает приятных эмоций. И мысль о том, что завтра смерть своей косой может добраться и до тебя, пронзает дрожью всё тело и заставляет холодеть кончики пальцев.
Застрявший танк простоял долго, и первые забравшиеся мальчишки нашли в нём иголки, булавки, брошки – всё, что забрали немцы в качестве трофеев из орловского галантерейного магазина.
Время шло не часами, не минутами – секундами. Грохот со стороны парка резко прекратился.
Кравченко смотрел в окно и ждал, когда же немецкие танки поползут обратно. Минута шла за минутой, а их всё не было. И холод страха охватил всё сердце. И когда майор решил, что всё напрасно и теперь уже ничего не исправишь, он и только он будет виноват во всём, шум моторов заставил его очнуться и чуть ли не носом прильнуть к стеклу.
Танки ползли избитые, измызганные грязью, таща за собой на натянутых, как струна, тросах, изувеченное, обгоревшее железо.
Никогда Кравченко так не радовал вид бронированных чудовищ с крестами, проползавших вдали. Вытер ладонью выступивший пот со лба, опёрся о подоконник и выдохнул.
Звонил телефон, спокойно снял трубку и ждал доклада. Голос был возбуждённым, но не особенно радостным:
– Четыре раздолбали, два утащили, один умчался к стадиону, не успели достать гада, просвистел, как пуля. Что с ним, не знаю…
Помолчал и повторил:
– Не знаю!
– Всё?
– Всё!
Голос умолк. Майор, продолжая держать трубку, словно не знал, что с ней делать. Один танк – не десять. Одна надежда, что противотанковые ружья в центре имеются. Если не растеряются, не запаникуют, немцам долго не жить. Наконец положил трубку на место, только успел повернуться к окну, как телефон, трезвоня, напомнил о себе. Поднял и представился:
– Майор Кравченко у телефона.
– Это Жаворонков.
– Слушаю.
– Как дела? Докладывай.
– Танки отбили. – Майор помолчал и продолжил, ожидая, что сейчас будет крик стоять, как говорится, во всю ивановскую, – один прорвался к стадиону, что с ним, не знаю…
Майор ждал крика и брызганья слюной. Но Жаворонков вздохнул, как после окончания тяжёлой работы, минуту молчал, словно о чём-то раздумывая, и сказал:
– Твой прорвавшийся танк людей взбудоражил, насилу угомонили. Уже народ думал, немцы прорвались, – и давай магазины крушить. Думал, я сам с ума сойду. Задал он нам перцу. Ладно, всё улеглось. А танк этот во входных воротах стадиона застрял и торчит, как говно в сортире…
Жаворонков ещё что-то говорил, словно хотел вылить накипевшее на сердце за этот день хоть какому-нибудь, хоть постороннему человеку. Но майор не слушал, у него с души отлегло.
Никто ни тогда, ни сейчас не подумал, что Тула висела на волоске, и приказ одного человека, а главное, артиллеристы-красноармейцы и их командир, выполнившие этот приказ, спасли город.
И потом, когда победу и награды будут делить другие люди, придумывая свои несуществующие подвиги или события, доказывая всем и вся, что они и только они отстояли Тулу, о майоре Кравченко и лейтенанте Савчинском забудут или очень, очень постараются забыть.
А майор Кравченко, командуя дивизией, будет смертельно ранен возле деревни Клинцы, которая стоит на стрелке, где холодные, прозрачные воды Рессеты впадают в мутноватую, тёплую Жиздру. И спасти его, как ни старались врачи, не удалось.
Но это будет потом, а сейчас Жаворонков спешил по другим неотложным делам, и разговор прервался.
Кравченко постоял, словно собираясь с мыслями, посмотрел на сбившихся в кучку штабистов и поспешил на улицу: хотелось подышать.
Он передан в подчинение городскому начальству, поэтому армейское зимнее обмундирование ему не положено, зима на носу, а он всё в летнем. Надев пилотку, сбежал по лестнице вниз, вышел на улицу.
После затхлости пыльных общежитских комнат осенний, пропитанный влагой воздух был особенно приятен.
Немцы отошли, но соберутся там, у кирпичного завода, получат от начальства нагоняй – и опять в атаку.
Долго ждать не пришлось. Грохот орудий напомнил, что сейчас утро и противник спать ещё не ложился. Немецкие снаряды рвали землю на части, стараясь добраться до сидящих в окопах у Красного Перекопа.
Майор думал, что в парк больше не полезут, наелись, будут рваться по улицам южной окраины к центру.
И мысль о том, что не будут обходить, а полезут напролом, немножко порадовала. Теперь главное – выстоять. Только дураки наступают сто раз на одно и то же место. Но другого пути для прорыва у немцев нет, вот и будут сломя голову лезть сюда. Тем более Рогожинский посёлок они захватили, вот он, совсем близко. Силёнок соберут и полезут. Что для танков это расстояние – один бросок.
Бегом поднялся наверх, все штабные собрались у окна. Едва вошёл, отошли, уступая ему место. Долго вглядывался в сторону Рогожки. Но можно было и не смотреть, немецкая тактика не нова. Сначала артиллеристский обстрел, потом танки полезут, а за ними пехота побежит. Вот её то и надо прижать к земле. Танки без пехоты не так страшны.
Ночью из-под носа немцев старшина батареи с оставшимися артиллеристами-зенитчиками на руках вытащили две израненные зенитки и двести снарядов к ним. Сначала одну, потом вторую.
Майора Кравченко это не обрадовало. Нужны живые орудия, а не калеки для галочки в донесении.
Но оружейники из рабочего полка при свете карманного фонарика осмотрели орудия, покрутили маховики наводки, поговорили между собой и сказали обнадёживающе:
– Тут на полдня возни-то. За ночь всё сработают, всё отремонтируют.
Их слова чуть-чуть успокоили растревоженное сердце Кравченко. И он даже прикинул, где утром расположить зенитки так, чтобы немецкие танки получили от них всё сполна, а если повезёт, то и больше.
Темно, а поговорить с народом надо. И не просто покалякать, а подсказать, где лучше пулемёт поставить, где бойца с противотанковым ружьём. Идти в темноте неудобно, то нога соскальзывает, то оступаешься. Но это движение успокоило сомнения майора.
Бойцы набегались, успокоились, пороху нанюхались, чужой смерти нагляделись, теперь будут воевать по уму. Один час боя научит больше, чем все уставы и наставления. И уже народ серьёзно думает, как свою голову сберечь и как можно больше немцев изничтожить. А думающий боец – уже не абы кто, а солдат. А это уже профессия. Думающий человек в бою – это дорогого стоит.
Кравченко шёл и вглядывался в темноту, остановился, хоть лиц не видно, но сказал бойцам:
– Завтра легче не будет. Но вы теперь знаете, почём фунт лиха.
Хотел ещё что-то добавить, но подумал, что людям и так много сказал, с этим пошёл обратно.
И люди, прижимаясь к стенкам окопов, пропуская его, думали про себя, что с таким командиром можно и повоевать. Он свою воинскую работу хорошо разумеет, как и они, оружейники, шахтёры и металлурги, – свою.
Командир зенитного полка сидел и ломал голову, почему так получилось, что немцы прорвались к парку, оттуда к стадиону. Если бы две пушки тысяча пятого полка и две зенитки, поддержавшие их, не дали им прикурить в парке, может, к вечеру и решать ничего не надо было.
Да, думали, ждали, что немцы будут наступать по шоссе на Коммунарку, но они обошли и двинулись в сторону Рогожинского посёлка.
Кравченко упал на панцирную сетку кровати и заснул. Все штабные затихли, понимая, что надо выспаться человеку. Бои ещё не кончились, и завтрашний день едва ли будет легче сегодняшнего. Может, это только начало. А с утра фашисты попрут так, что небо с овчинку покажется. Но октябрьские ночи длинные, и истёртый боем народ успел выспаться и утром в темноте напиться чаю из взятого на время из крайнего дома начищенного, желтобокого самовара.
«Нет, пока не рассветёт, немцы наступать не будут», – думал Кравченко, протирая кулаками глаза.
Принесли настоящий, а не морковный чай, да ещё и с сахаром.
– Откуда? – удивился майор.
На что адъютант ответил:
– А город нас на довольствие поставил.
– Хоть здесь по-хорошему не забыли, – улыбнулся Кравченко, наверное, намекая на разборки, устроенные ему совсем недавно у командующего армии.
Глотнул и спросил, кивая на окно:
– Что немцы поделывают?
Адъютант дёрнул плечом и сказал тихо, чтобы не разбудить остальных:
– Колготятся, но сидят тихо. Темно ещё.
Майор допил чай и, поставив кружку на сетку кровати, подошёл к окну. Густая, промозглая тьма, как занавес, висела за окном. И только вдали, на Рогожке, дотлевали избы, отбрасывая бледные красноватые отблески на изъезженные танками улицы.
Пока темно, надо пройти по линии обороны, не просто посмотреть, что да как, и не подсказать, а погулять, чтобы каким-то сверхчутьём ощутить то неуловимое, что витает в воздухе, подумать, что принесёт утро, прикинуть, что можно сделать, если немцы вдруг прорвут жиденькую оборону.
Долго смотрел в сторону немцев, стараясь понять, вымотал ли их предыдущий день, уверены ли они в своей победе или просто будут выполнять приказ с одним-единственным желанием поскорее вернуться назад.
Летняя эйфория лёгких побед закончилась ещё в Смоленске. И пока ещё по инерции немцы рвутся вперёд, прежнего азарта и куража и в помине нет. И мысли о Москве, о победе отодвигаются дальше и дальше. Выдохлись немцы, это им не Франция, это им не Польша. Это Россия.
Майор вышел на улицу, посмотрел в сторону Рогожинского посёлка, где тарахтели двигатели немецких танков и, изредка вспыхивая от ветра, догорали деревянные дворы.
А люди – люди пусть поспят. Утром, попив чайку, пойдут, как на работу, воевать. Как-то сложится день, никто не знает.
Хорошо отдохнувшему и сытому красноармейцу воевать гораздо сподручней. Так или почти так думал майор Кравченко.