Когда танки были за рвом и стреляли в рабочий полк из пушек, страшно было не оттого, что снаряды прилетали и взрывались рядом с окопами, а почему-то пугались самого грохота при выстреле. Батальон рабочего полка первый раз увидел танки. Забыв, что пули и осколки свистят, не давая поднять голову, вдруг подумали, что танки раздавят их, как лягушек колесо машины. И этот страх вонзился в каждого и рвал изнутри.
Приземистые танки, натужно тарахтя моторами, покачиваясь на кочках, наползали. Прячась за стальные зады танков, стараясь не отстать, к городу спешила фашистская пехота.
Люди смотрели на танки и немцев и со страхом ждали, что будет дальше. Ведь не на прогулку же пришли гудериановские вояки, с каждой минутой приближались к ним ближе и ближе. Но ров перед танками и их бестолковые движения вперёд-назад успокоили вздрогнувший было при их приближении рабочий полк.
Первые залпы танков прервали ход мыслей ополченцев. Плюхаться в наполненные до колен водой окопы никто не захотел. Распластались на земле. Снаряды, вгрызаясь в землю, рвали её на мелкие кусочки и вперемешку с металлом разбрасывали в разные стороны.
Гулко при выстреле гремели противотанковые ружья, ударяя в плечо, как кувалдой. Пули, ударившись в броню танка, высекая снопы искр, улетали в сторону.
А железнобокие монстры, не заметив этого комариного укуса, продолжали двигаться вдоль рва.
Ещё чуть-чуть – и они наползут на позиции, и тогда всё. Все вжались в землю, словно хотели раствориться в ней. Только земля спасает человеку жизнь на войне. Земля – сейчас самое главное укрытие.
Лязг танковых гусениц похож на мелодию, но от этого не по себе. Этот звон вытягивает нервы, рвёт на части мозги и бросает то в жар, то в холод.
У кого-то первого сдали нервы, и он, дрожа от страха, выпрямился и, цепляясь за скользкую глину, хотел выбраться из окопа. Нога съехала, и он свалился в воду на дне окопа. Подскочил, забросил ногу на край окопа, подтянулся, забросил вторую, поднялся и побежал в сторону речки. За ним другой, третий.
Забыли всё: вещмешки, патроны, гранаты и бутылки с зажигательной смесью, лежащие на земляных полочках в окопе.
«Максимушку» впопыхах забыли, а пулемётчик, не чувствуя своей вины, – не он один, все бежали, – старался не смотреть в глаза другим. Ах, как бы сейчас пулемётик пригодился! Но он там, а они здесь.
Полк НКВД, интуитивно понимая, что его оголённый фланг не удержит ни танки, ни пехоту, отошёл вслед за рабочим поближе к Коммунарке. Там вторая линия обороны. Её, если что, от танков прикроют зенитки, а с пехотой сами как-нибудь разберутся.
Нет, не весь полк бежал, оставшиеся роты стояли. Снаряды рвали бруствер, пули танковых пулемётов, вонзаясь в мокрую глину, издавали неприятный звук:
– Чвак, чвак…
У оставшихся в окопах страх не пропал, а словно притаился. И они, забыв, что хоть и оружейники, а сделаны не из железа и стали, а из крови и плоти, бились. И всё-таки танки добрались до них. Наползая сверху, брызнули пулемётами вдоль окопов. Хотели бежать, но над ними стояли, нацелив карабины, немцы.
Был страх, и была горечь оттого, что так случилось. Грязные и мокрые, вылезли из окопа и, подняв руки, пошли в Рогожинский посёлок.
Почему немцы их не пристрелили в окопе? Наверное, радовались первым пленным или были удивлены их гражданской одеждой. Закрыли в сарай и забыли.
А полк бежит, не разбирая дорог. Как проскочили речушку, как выбрались на другой берег, как оказались в запасных окопах Красного Перекопа, никто не понял.
Отсюда Рогожинский посёлок с торчащей церковью был как на ладони, верней, то, что от него оставалось. А осталась чья-то рубленая баня, сруб без крыши и избитые каменные дома с пустыми глазницами вырванных взрывами окон. Всё, что могло ещё гореть, горело. Только закопчённые печи стояли стройными рядами на пепелищах, обозначая места, где когда-то были дворы.
Дальше немцы не пошли. Подбитые у парка танки чадили, и ветер гонял сизый смрад то в одну сторону, то в другую.
Степан смотрел на своих: грязные, мокрые, ещё никто не осознал, что произошло. Одно радовало, что остались живы, а если кто и потерялся, то отыщется, непременно отыщется. Мысль, что сосед по окопу может быть убит, никому не приходила в голову. Они ещё не отучились думать по-граждански, когда смерть – редкость. А надо привыкать, когда гибнет не один, не два, а десять, двадцать, и принимать это как неизбежность, от которой никуда не денешься, как ни старайся.
Раньше, до войны, умрёт человек, и ползавода придёт проводить, и суеты и слов на поминках будет немерено. А тут сколько людей сразу погибло, и ничего – ни суеты, ни слов, как будто так и надо или так должно быть.
Степан долго ходил взад-вперёд по окопу, выглядывая Семёна, но того нигде не было. Наткнувшись на Леонида, громко спросил:
– Семёна не видел?
Леонид дёрнул плечами, давая понять, что не наблюдал за другими. А мчался чуть ли не впереди всех, и ему было стыдно, словно он один испугался и удрал, а остальные вели себя по-геройски.
Чей-то голос из-за спины Леонида подсказал:
– Убило Семёна. Пуля в голову навылет. Шапка в одну сторону, он в другую. Там посреди улицы и лежит в Рогожке.
Степан сказал:
– Надо бы похоронить!
– Как? Он в Рогожке лежит, а мы здесь. Похороним, когда всё закончится. Всех похороним.
– Да-а-а…
– Эх, Степан, Степан, что делать – война.
Степан покивал головой, соглашаясь с говорившим.
И от таких горьких мыслей впал Степан в какое-то полузабытьё, из которого его вывел свист прилетевшей мины. И хоть голова была ещё в полузабытьи, тело мгновенно проснулось и распласталось на земле.
А мина, попав в старую, уже почти наполненную водой воронку, громыхнула, бросив капли вверх, обрызгав с головы до ног, никого не забрала с собой.
Припавшие к земле очнулись и, поглядывая то на соседа слева, то на соседа справа, немного успокоились и стали ждать других прилётов.
Иван уже сдружился с народом и, сравнивая свою прошлую военную жизнь с её вечно кочевой неуютностью и одним постоянным желанием хоть чем-нибудь набить желудок, радовался почти домашнему быту и наличию еды.
Одно его немного покоробило вначале, что все эти люди вроде и на войне, а не военные. И в командирах уставной строгости нет, да и самого устава не наблюдалось. И зовут друг друга по именам, а такого, чтобы подойти к командиру строевым шагом, отдать честь, а уж потом обратиться, ни разу не наблюдал.
Сначала по привычке всё делал по-уставному, а потом привык и жил как все. И обращались к нему по какой-нибудь надобности всегда с почтением:
– А скажи, Иван Егорыч, долго ещё немец будет на Тулу наскакивать?
Иван понял, что надо ответить дельно. Народ рабочий, пустозвонства не любит. Вот он и сказал, глядя в глаза спросившему:
– Вот и считай, первый день немец полез, получил по мордасам, второй по мордасам, а на третий через силу, а полезет, а на четвёртый невмоготу…
Такой ответ удовлетворил спросившего, и, с минуту помолчав и вверх-вниз покачав головой, произнёс:
– Правильные твои слова. А скажи, много в немце духу?
Иван поскрёб затылок, прогоняя надоедливое насекомое, и выпалил:
– Истрепался немец. Летом пёр напролом, теперь я тебе так скажу: сейчас, чуть что, к земле припадает, значит, крови насмотрелся и в могилу отправляться ему неохота.
Ивана ещё бы долго расспрашивал любопытствующий, но подошёл Степан и как отрезал:
– Дай человеку отдохнуть. А вопросы замполиту задай. Он тебе всё как по писаному разъяснит.
Сказанное Степаном прервало любопытство к новому человеку, и никто больше не приставал к Ивану с вопросами. Видно, Степан среди них авторитет имеет. Сказал раз, второй раз повторять не будет. И они сели, спокойно покурили, и никто их не тревожил, не отвлекал.
День, как молоко, стекал с горизонта куда-то туда, к западу, а с востока набегала темнота. И все подумывали, где после ужина пристроиться спать. Но ротный сказал строго:
– Три крайних дома выселили, чтобы люди часом под обстрел не попали. Вот там и располагаемся. Трубы не закрывать, а не то угорим. В общем, дальше не расползаться. Всем ясно?
– Ясно, ясно, – послышались голоса.
– Тогда часовым и боевому охранению – смотреть в оба, остальные – спать.
С каким удовольствием Иван после вымотавших дождей, поев горячих щец и напившись чаю, растянулся на полу. Спать в тепле под крышей с полным желудком – много ли человеку надо. Можно бы и покурить, но подниматься и идти на улицу пригревшемуся Ивану расхотелось, тем более что глаза начинали слипаться. Спал или не спал, но, наверное, спал, когда кто-то влетел в дом и крикнул:
– Тревога, немцы наступают!
И судя по голосу, это было правдой.
Иван подскочил и, матеря немцев, которые и сами не спят, и людям не дают, бегом помчался к окопам. Народ собрался и таращился в сторону Рогожки. Откуда наползали, звеня гусеницами с зажжёнными фарами, немецкие танки.
Перелезли через речушку Рогожку и оказались у Всесвятского кладбища, где их никто не ждал. Ни рабочий полк, ни полк НКВД, ни зенитчики не были готовы к такому повороту событий.
И даже если б захотели танки задержать, а нечем. Из Красного Перекопа разве их противотанковым ружьём достанешь. Только броню поцарапаешь.
Теперь эту дыру надо прикрыть. Вот и сидел командир полка ПВО и ломал голову, как зенитки расставить так, чтобы они прикрыли все щели. Он думал, что ночь впереди и он успеет это сделать, но не успел он написать приказ, как зазвонил телефон и взволнованный голос сказал:
– Немцы в темноте с зажжёнными фарами наступают.
Немцы наступают в темноте – это не укладывалось в голове, но так было. Там и днём-то чёрт голову сломит, а уж ночью по оврагам и буеракам не разбегаешься. Но они наступали. Хотел дать команду:
– Открыть огонь по готовности.
Но подумал, что и без него разберутся. Ведь не глухие и не слепые сидят у орудий. Словно в подтверждение его мыслей, застучали зенитки.
Смотрел на пустырь у речушки, на ползущие к Туле яркие огни. Вот одни огни погасли, а танк вспыхнул. Другие ползли вперёд. И чёрные тени мелькали у горящего танка, словно водили хоровод.
Другой танк вспыхнул, а огни продолжали гореть. Те, кто выбежал перед ним, а не надо этого было делать, упали, не сделав и пары шагов.
Когда загорелся очередной танк, нервы танкистов не выдержали и они повернули обратно.
И с немецкой стороны подумали, что на сегодня хватит. Тридцать танков – не много ли за один день?!
Наступила ночь. Те, кто наступал, вернулись в Рогожинский посёлок и налегли на шнапс. Сигареты уже не спасали, выпить обжигающий напиток и провалиться то ли в сон, то ли в полузабытьё.
Даже назначенные в наряд, охранять спящих от избытка принятого внутрь шнапса, едва держались на ногах и, двигаясь то в одну сторону, то в другую, качались так, словно землю у них под ногами штормило.
…Ночь прошла, и не было сил подниматься, а надо. Сейчас прибежит ротный и будет кричать:
– Подъём, стройся!
В темноте не разберёшь, кто так топочет, словно на плацу. Но крик «Подъём, стройся!» не оставляет сомнений: это ротный.
Когда спали, прижавшись друг к другу, было тепло. Встаём и идём. Дёргаем плечами, чтобы не сразу окунуться в лёгкий морозец. Строимся. Ротный вышагивает перед строем вперёд и назад. Вчера утром строй был длиннее, и танков было больше. Он подбадривает нас словами:
– Вы – солдаты вермахта, а перед вами только рабочие.
Помолчал и добавил:
– Рабочие – не солдаты!
Все, соглашаясь с ним, кивают головами, а он продолжает:
– Неужели мы, бравые солдаты вермахта, не победим чумазых телогреечников?!
На это нечего сказать. Все, как и ротный, хотят быстрее взять Тулу. Может, сегодня им повезёт больше, чем вчера. Во всяком случае, они на это надеются. А смерть в бою – это то, чем приходится платить за победу. Но даже к этому привыкаешь, было бы время.
Поздно ночью весь партхозактив, измученный переживаниями о своей горькой судьбе, с разрешения первого секретаря, набившись в машины плотнее, чем селёдки в бочке, помчался в сторону Венёва.
Это они кричали громче всех на каждом собрании, на каждом углу:
– Мы, большевики Тулы, заверяем Центральный комитет ВКП(б), что все как один с оружием в руках будем драться за наш любимый город и никогда не отдадим Тулу врагу! Все на защиту Тулы! Станем плечом к плечу с бойцами Красной армии на оборону нашего города! Победа будет за нами!
Машины, разбрызгивая лужи и подскакивая на ухабах, мчались в сторону Венёва, а сидевшие в них молчаливо радовались чудесному спасению, словно это были другие люди, для которых слова о долге и чести – не более чем слова.
Горожане, видевшие эту кавалькаду, покачали головами и подумали: «Крысы первыми побежали спасать свои шкуры».
И, посмотрев вслед удалявшейся кавалькаде, с горечью и слезами решили про себя: «Значит, Тулу сдают».
Постояли, осознавая увиденное, и пошли по своим делам.
После отъезда партхозактива в Венёв Жаворонкову позвонили из Москвы и строго спросили, и ему пришлось оправдываться, говоря, что надо было спасать ценных партийных работников, от кого и почему спасать – не сказал. Но ему задали вопрос, от которого стало не по себе:
– Тулу сдали?
– Нет, бьёмся!
В Москве повесили трубку, и непрерывные гудки наполнили кабинет страхом. Он понимал, что за паническое бегство партхозактива с него спросят. С него. И нечем будет оправдаться.
Ночью всех бежавших он, ещё разъярённый разговором с Москвой, приказал вернуть обратно. Они поплакали, погоревали, посетовали на свою несчастную судьбу, но к обеду следующего дня вернулись под грохот канонады и с той и с другой стороны. Долго ходили смурные и подавленные. Может, скоро немцы займут Тулу, и их судьба будет незавидной.
Все, сидевшие в окопах Красного Перекопа, ждали темноты, только с её приходом можно отдохнуть, расслабиться и отдышаться от сумасшедшего дня.
День закончился, и все, кто оборонял Тулу, с облегчением подумали, что немцы на сегодня выдохлись, а что будет завтра, никто не знает.
Выяснилось, что можно отдыхать в окраинных домах Красного Перекопа. Главное, хоть немного обсушиться и почувствовать тепло, льющееся от хорошо протопленной печки, и подумать о жене и детях, а после выпить горячего чаю и хоть немного поесть. Ведь, считай, сутки ничего не ели. Только Степан присел у тёплой печки, только закрыл глаза – и не заметил, как провалился в сон. Тормошат, пора на позиции. Ах, как не хочется вставать, спать бы ещё и спать…
Только пригрелся, только успокоился, а надо вставать. Война ждать не будет. Немец тоже не скажет:
– Поспите, ребята, мы подождём.
Ах, если бы так. На улице моросило, и это не обрадовало, не огорчило. После тепла, пока ещё не промокли, это можно терпеть, хотя пройдёт час-другой, и сырость даст о себе знать.
Может, поэтому шли молча. Ни шуток, ни вздыханий не слышно, словно шли они не на войну, а к проходной завода на смену, на работу. Тишина немного успокоила.
Сменив промокших и насидевшихся в окопах своих товарищей, пожелав им скорее обсушиться, разбрелись по окопам. На немецкой стороне тихо, пока тихо. Вот рассветёт, тогда и начнётся. И тишина не радовала, а настораживала, как и весь наступающий день. Что он принесёт, никто не знал: ни они, ни немцы.
Все ждали рассвета. Только огоньки папирос и запах табачного дыма да редкие покашливания говорили о том, что люди ждут. А чего они могут ждать, сидя в окопах, – только предстоящего боя. И за эти дни они уже обтёрлись, огрубели и воспринимали войну как работу, страшную, кровавую, но работу.
Вечером в Тулу прибыли «катюши». Их командир, прежде чем дать залп, попросил предупредить сидящих в окопах бойцов, а то даст залп, и немцы побегут в одну сторону, наши в другую. А после пошёл смотреть, много ли там немцев или не очень. Убедившись, что цель стоящая, вернулся к кремлю. Его люди, услышав приказ, забегали, но не было в них никакой суетливости, а только чёткие движения людей, которые хорошо знают своё дело.
Оставляя дымные хвосты, мины взмыли вверх и, пролетев над городом, упали в лощину у деревни Гостеевка. Вдруг столб огня взвился вверх, а следом, разбрасывая осколки, стали рваться снаряды, и огонь расползался во все стороны. На его фоне чёрные тени испуганных людей, схватившихся за головы, метались то туда, то сюда.