А вечером 29 октября, разбрызгивая грязные лужи, колонна четвёртой танковой дивизии подошла к Туле. Грязь, дождь утомили сильнее, чем жара. Немцы хотели вымыться и, наконец, надеть чистое сухое бельё и высушенные шинели. Они не думали встретить тут серьёзную оборону. Надеялись Тулу взять с ходу, недельку отдохнуть, а потом наконец-то добраться до Москвы.
А там прогуляться по Красной площади, обязательно прогуляться, поснимать, отправить домой фотографии и наполненные радостными строчками письма. И всё, войне конец. Они героями вернутся в родной фатерлянд. И будут важные бродить по своим городам, вызывая восхищение у детворы и слёзы радости у матерей, что их чада вернулись живыми.
Иоахим Венцель выглядывает из рва. Это окраина, здесь избушки прилепились одна к одной. Это скорей деревня, чем город. Но у русских всё не как у людей.
И ещё один танк замер. Все танкисты живы. Им повезло. Противотанковое ружьё пробило броню и исковеркало двигатель, он взвизгнул, как поросёнок перед смертью, хрюкнул и затих. Без танка наступать не очень-то приятно.
Танки ревут. Неужели они перебрались? Цепляясь за глинистые стенки, Иоахим вместе со взводом выползает наверх и выглядывает.
Танки нашли перемычку и по одному перелезают по ней.
Взвод радуется, и все говорят друг другу:
– Всё, Тула наша.
Перепачканный глиной, похожий на чертей из преисподней, взвод вылезает наверх.
Из окна двухэтажного дома гремит пулемёт. Все, как мешки, сваливаются обратно. Пули, ударяя по краю рва, осыпают мокрыми крошками глины. Все живы и даже не ранены. Это успокаивает. Только стали ещё грязней.
Иоахим Венцель, ты не хочешь сидеть в этом глиняном рве до ночи. Опять лезешь вверх, смотришь и кричишь своим:
– Танки прорвались!
Это воодушевляет всех. Теперь уже недолго. Один бросок – и они в Туле.
Соскальзывая и цепляясь за глинистые стены, выбираются наверх.
Танки впереди. Запах выхлопных газов от них сейчас приятней, чем аромат французского одеколона.
Быстрей, быстрей за железные зады танков. Успели. Пули русского пулемёта звенят, ударяясь о броню. Танкисты доворачивают башню, танк вздрагивает. Окно второго этажа исчезает в облаке пыли. Оттуда больше не стреляют.
Тула как на ладони, до неё километр, не больше. Окопы русских с торчащими головами скоро будут нашими. Танк полощет русских из пулемёта. Это радует.
Они выскакивают и бегут. Пусть, пусть бегут, кого не достанут пули, сдадутся в плен.
Венцель уже представил их с поднятыми руками, их лица, наполненные недоумением и страхом.
Танк наползает на окоп и косит всех без разбора. Они что-то кричат и угибают головы, словно так можно спастись от пуль.
Наконец, русские, сбившись в кучу, смотрят со страхом, думая, что мы с ними сделаем. Может, сейчас расстреляем всех. Нет, не то настроение. Загоняем в сарай. Сейчас не до них.
Впереди Тула. Настроение улучшается. Можно перекурить. Сидим на корточках и наслаждаемся каждой затяжкой. Вечером мы будем греться и сушиться у печки, и первый раз за все эти дни умоемся и побреемся.
Довольный ротный расхаживает взад и вперёд, что ему светит – повышение или Железный крест? Что-нибудь он обязательно получит, а может, и то и другое. Но это война, и он может вместо этого заработать берёзовый крест, всё может случиться.
Посёлок наш. Русские, которые не сдались и не убиты, бежали. Небольшое усилие – и мы в Туле. Название этого города навязло в зубах. Надо быстрей взять и забыть про Тулу.
Все расхаживают по посёлку в радостном ожидании, ещё одно усилие – и Тула. Теперь можно присесть, покурить и дождаться команды на наступление. У всех только один вопрос: где застряли грузовики со снарядами для танков и бензовозы? Все ругаются вслух:
– Чёртовы снабженцы, вечно они опаздывают. Не понимают: день короткий, а в сумерках наступать не с руки.
Под одобрительные возгласы, буксуя на мокрой траве, приползают грузовики. Теперь дело за танкистами, так ли они расторопны, как в атаке. Но они не спешат, стоя в сторонке, докуривают, потом о чём-то болтают и только после этого грузят снаряды.
Все от нетерпения притоптывают. Наконец танки завели, и рокочущие моторы радуют слух. Прибегает ротный и, глядя то на танки, то на своих подчинённых, орёт:
– Стройся!
Он ходит перед строем, словно обдумывая, что хочет нам сказать.
Танки выползают вперёд, он машет на них рукой и кричит, силясь перекрыть треск моторов:
– Вперёд!
Все спешат за танками. Между Рогожинским посёлком и Тулой – речушка. Танки, разбрызгивая воду, выползают на другой берег. Пехоте придётся идти по колено в воде. Это не радует, но все терпят, думая про себя: «Скоро будем в Туле».
Это, как заклинание, произносит каждый.
Чертыхаясь и раскачиваясь влево и вправо, держа карабины над головой, перелезаем речку.
Хорошо бы вылить воду из сапог, но сейчас некогда. Все, хлюпая водой в сапогах, спешат за танками. И у каждого только одно желание – первым вступить в Тулу. Пусть за это наградят. И сослуживцы, по очереди подходя к тебе, будут кивать головой, похлопывая по плечу, восхищённо говорить:
– Молодец.
А ты стоишь и сияешь так, словно ты один взял целый город, а остальные пришли позже. Вылезаем на берег и торопимся за танками.
Танки, урча и покачиваясь с боку на бок, отплёвываясь огнём в сторону города, лезли вперёд.
Но вдруг первый танк вздрогнул. Двадцать тонн стали не вздрагивают просто так. Вздрогнул, остановился и пыхнул как спичка. Чёрный дым повалил из моторного отделения, а следом вырвались наружу языки пламени.
Но никто из танкистов, откинув тяжёлый люк, не выбрался наружу. Значит, уже некому. И второй, размотав перебитую гусеницу, перемешивая траву с землёй, закрутился на одном месте. Но надо двигаться вперёд, иначе смерть, а двигаться он не мог. И вдруг качнулся, башня задралась, съехала набок, мотор, издав визгливый звук, замолчал. Танк замер, словно решил передохнуть, пока все вокруг воюют.
Механик успевает выбраться. Ему повезло, остальным нет. Очумевший, ещё до конца не понимая, что он чудом остался жив, бежит назад, навстречу атакующим. Он ещё не успел добежать до того места, откуда наступали, а танк уже горел, как костёр. Лучше на это не смотреть, но от запаха не отвернёшься. Вонь горелого мяса выедает глаза и острыми иглами вонзается в горло. И мысли, что танкисты горят заживо, невыносимы.
Долго немцы не могли понять, откуда стреляет русская пушка. Но вот, вот же она водит своим длинным хоботом, отыскивая новую жертву.
Наконец танкисты разглядели не её, а место, где возникали вспышки и откуда прилетали смертельные снаряды. Теперь ей не жить. Но прежде, чем умереть ей и всем, кто рядом, она успевает забрать с собой на тот свет ещё один танк.
До русских метров двести, не больше. И вдруг с их стороны затараторил пулемёт. Пока поняли, что и откуда, – уши от грохота уже ничего не слышат, только глаза могут определить, где затаилась опасность, ведь на пехотинцах нет брони, надо глядеть в оба, четверо остановились, словно раздумывая о чём-то, хотели шагнуть вперёд, но вместо этого, получив ещё по порции свинца, рухнули на землю. Капли дождя, падая на их навсегда открытые глаза, стекали к виску.
Живым надо бежать, быстрее, быстрее. Иначе смерть может разлучить с тем, чему радовались или огорчались.
Пулемёт на мгновение замолчал, насытившись смертью четверых. И все обрадовались и подумали, что навсегда. Но он снова ударил по наступающим.
Надо припасть к земле, пока тётушка смерть не добралась и до них. И они припали. Бежать вперёд и получить посмертно Железный крест Иоахиму Венцелю, да и остальным, очень не хотелось.
Все понимали: атака не задалась, но догонять танки, уползшие вперёд, а это бежать по простреливаемому со всех сторон пространству, никто не хотел. Лежать и ждать, ждать, когда танки поползут обратно, тогда укрывшись за ними, как за каменной стеной, можно и отступить. Но мысль, вдруг они уже у стен Тульского кремля и скоро русские начнут сдаваться, пришла кому-то в голову, и он сказал её громко вслух:
– Танки, наверное, в Туле.
И все поверили ему и стали радостно потирать руки.
Утро ещё не кончилось, и немцы бросились в третью атаку. Теперь они знали, где можно пролезть к окраинам и где зениткам нелегко их достать.
Они ползли на Красный Перекоп, и оставшиеся от рабочего полка вздрогнули.
Но танки не пошли на них, а повернули к парку Осоавиахима. Оттуда до Коммунарки рукой подать. И пехотинцы спешили за ними.
И только пулемёт заставил их залечь. Они хотели, быстро вскочив, догнать танки. Но пули «максимушки», выхватив из рядов одного или двух, остальных прижали к земле.
Хорошо бы ополченцев миномётом накрыть, но мина может и перелететь, и не долететь. Лучше лежать и ждать, тем более прижавшись к стенам домов, уже не так страшно. Танки рано или поздно, посеяв панику в тылу ополченцев, заставят их бежать.
И тогда спокойно можно войти в Тулу и сделать вид, что они вошли вслед за танками. А после боя, поди разбери, правда это или нет.
Но танки ползут обратно, покачиваясь из стороны в сторону, наезжая на кочку. Одно непонятно: почему их мало и где остальные? Значит, танки не прорвались и не застряли, а стоят недвижимыми памятниками там, а этим повезло, вернулись.
Теперь все отступают в Рогожку. Можно отдышаться, расслабиться и покурить.
Прибегает взмыленный ротный, глаза сверкают, пальцы то сжимаются в кулаки, то разжимаются. Он крутит головой направо, налево и торопливо говорит:
– Не расслабляться, через час наступаем!
В другой бы раз каждый про себя ругнулся в его адрес, но сейчас в городе ждут тёплые печки и спокойный сон под крышей. И его слова – как елей на сердце. Всем казалось, ещё чуть-чуть – и долгожданный отдых. Война затянулась, и они устали. Хоть бы недельку расслабиться в тишине и покое. Все с сожалением бросают недокуренные сигареты и нехотя встают.
Ты, Иоахим Венцель, всё бы сейчас отдал, чтобы оказаться дома. Тем более дождь и грязь вымотали и тебя, и других, а насмотревшись на лежащих недвижимо, с кем ты перед атакой болтал или травил анекдоты, хочется жить как никогда.
И ты про себя материшь всех отдающих идиотские приказы. И все, как и ты, бормочут вслух проклятья русским, а про себя ругают начальство. Вслух нельзя, кругом уши, и за такие слова по головке не погладят. Как говорится: «Чем больше молчишь, тем спокойнее спишь».