Население отхлынуло из прифронтовой зоны. Кто прятался в овраге, кто в погребах, а кто вообще ушёл из города. И не напрасно. Вечером 28 октября началась стрельба. Немецкая артиллерия обстреливала наши позиции. Советские подразделения отвечали ружейно-пулемётным огнём. Бой длился всю ночь.
Когда копали противотанковые рвы, зарядили дожди. Речка Рогожка, огибавшая Рогожинский посёлок, вспучилась и залила низину. Ров не докопали. А отрытые канавы окопами назвать нельзя, да вдобавок их по колено залило водой. Противотанковые мины в воду не поставишь, а про ежи в суматохе забыли. Вот и пришлось за всё это отдуваться рабочему полку кровью.
Но это всё потом, а сейчас и Степан, и Иван ходили и смотрели на залитые водой канавоокопы и про себя и вслух материли всех, кто это спланировал и приказал сделать.
А куда денешься – осень, дожди. В ботиночках по воде не набегаешься. Стали шарить по округе, подтаскивая кто доски, кто кирпичи. Получились так, приступочки, а не настил.
Посмотрел Митькин отец на окопы, не хотел, а само вырвалось:
– Да, в таком много не навоюешь.
Но обживаться надо, кто знает, сколько тут сидеть. Разве женщины и дети виноваты в том, что получилось? Им сказали копать, они и копали. А указать и подсказать – во всём городе грамотного военного человека не нашлось. Почему-то не нашлось. Вот и вышло, что вышло. Лучше, чем ничего.
Осмотрелись: перед окопами – поле, вдали – кирпичный завод, позади – деревянные дворы и два двухэтажных дома, которые построили для рабочих кирпичного завода.
Долго смотрел Степан то на окопы, то вдаль, откуда должны появиться немцы, а после подумал: «Хорошо, что сапоги не промокают. Октябрь без дождей не бывает».
Запасные портянки, если что, в вещмешке сухие, а значит, можно перемотать. Махнул рукой и сказал сам себе:
– Проживём.
И пошёл вдоль окопов, чтобы поискать какого-никакого знакомого и с ним в тишине, пока что в тишине, поболтать о войне, о немцах, о жизни.
Встретил строгальщика Семёна, живущего на соседней улице, и обрадовался: свой, заводской, оружейник. И народ, как и Степан Евсеич, ходил по окопам, отыскивая знакомых. Люди встречались так, словно давно не виделись, смеялись, похлопывая друг друга по плечам. А после рассказывали семейные новости, про которые в другой бы раз и не обмолвились. И никто даже не заикнулся про предстоящие события, словно война, на которую их собрали, не здесь, а где-то далеко. Но какая-то капелька страха таилась в каждом. И пока ничего не произошло, она редко-редко, но давала о себе знать.
И Степан задал вопрос, мучивший его последние дни:
– Как думаешь, одолеем?
И Семён, покивав головой вверх-вниз, ответил:
– Надо, надо выстоять, а то зачем собрались?
А после наклонил голову, словно о чём-то раздумывая, и ответил сам себе:
– Лясы поточить и воздух попортить? Это можно и дома сделать. Ладно, завтра покажет, чего мы стоим.
Когда Ивана отвели в Рогожку, в окопы, долго рассматривал винтовку, выданную вместо привычной «мосинки». Народ, взглянув на вновь прибывшего, не проявил к Ивану никакого интереса. А он смотрел на окопы, качал головой и думал: «Кто ж такого накопал? Яйца бы ему за это оторвать».
Но вслух претензии не высказал. Может, стоящий здесь народ это и сотворил.
Сладковатый запах махорочного дыма тревожил нос Ивана, но подойти и стрельнуть щепотку табака не решился. Могут с презрением сказать:
– Вот ещё попрошайка свалился на наши головы.
Поэтому он стоял и смотрел то направо, то налево, то вперёд. Подошёл один, стоявший ближе других, и спросил:
– Закурить дать?
Иван дёрнул плечами от такой неожиданности и сказал улыбнувшись:
– Не откажусь.
Незнакомец достал кисет, протянул четвертушку бумаги. Иван согнул листок вдвое, а тот от души щепотью сыпанул табаку.
А когда затянулся и радостно выпустил дым вверх, внутри всё зажгло, и лицо расплылось в улыбке. А незнакомец спросил:
– Давно не курил?
– Как от Белёва отступал, не приходилось.
– Давно, значит, – заключил незнакомец.
– Давненько, – поддакнул Иван.
Незнакомец нагнулся к земляной полке, достал вещмешок, развязал, порылся в нём и протянул пачку махорки. Иван опешил от такой щедрости и растерянно спросил:
– А сам-то как?
– Не пропаду, не последняя, – отмахнулся незнакомец.
Иван, оторвав от губ самокрутку и с наслаждением выпустив дым, вымолвил:
– Благодарствую.
Ему точно в этот день везло: и пообедал два раза, и помылся, и оделся, ещё и накурился вволю. А незнакомец, дождавшись, пока Иван докурит и, бросив под ноги дотлевающий окурок, растопчет его сапогом, спросил:
– Сам-то воевал?
И Иван вдруг почувствовал, что перед ним человек, ещё не нюхавший пороху, которому это ещё предстоит, и хочет знать, как с немцем воевать, тяжело или терпимо, поэтому после недолгого молчания сказал:
– И от Брянска отступали с боями, и Белёв брали. Командир у нас – силища. Даром что майор, а наш-то комдив ему и в подмётки не годился.
– Погиб, значит.
– Я тоже так, грешным делом, думал, а он вашим штабом командует.
– А фамилия-то как? – нетерпеливо спросил незнакомец.
– Как-как, Кравченко. С таким не пропадём, с таким…
Иван ещё не успел договорить, а по лицу незнакомца поплыла улыбка, а Иван продолжал:
– С таким командиром горы свернём, не то что немца.
Их болтовня привлекла внимание, и народ стал подтягиваться. Всех их, как и незнакомца, волновал вопрос, можно ли бить немца, или у того такая сила, что одолеть её нет никакой возможности.
И Иван опять повторил:
– А что немец – не человек или из железа сделан? Драпают за милую душу. Летом понаглей были, сейчас пообтрепались, прежнего гонора и в помине нет. Если бой построен правильно и окопы по уму сделаны, то никакой немец и не страшен. Тут главное – панике не поддаваться, запаникуешь – считай, пропал.
Все одобрительно заулыбались, понимая, что их страхи только бои и разрешат.
А Иван, показывая свою винтовку, спросил:
– Что за вещь такая, отродясь не видел?
Незнакомец выдвинулся вперёд и сказал:
– Винтовка хорошая, самозарядная. Успевай только обоймы менять. Правда, пыль и грязь не любит.
– Чистюля, значит.
– Чистюля не чистюля, а порядок любит. Это не «мосинка».
Они бы ещё долго болтали, но привезли ужин. Иван удивился вкусному, почти домашнему, борщу, свежему хлебу и, закончив греметь ложкой, сказал одобрительно:
– Знатно у вас повар готовит.
А незнакомец ответил:
– Это с фабрики-кухни питание привозят, а там женщины знатные, и не такие чудесные вещи варят.
После его слов Иван ещё больше уверился, что день у него сегодня такой замечательный.
За суетой, болтовнёй и перекурами не заметили, как наступила ночь. Забрались в блиндаж, залезли повыше на нары, прижались друг к другу и порадовались, что хоть под крышей. А дождь не переставая то моросил, то хлестал, то вроде совсем затихал, или так казалось.
Иван постоял на улице, понимая, что чужому человеку негоже первому ломиться в блиндаж, где у каждого небось своё место. Накурился, потаращился по сторонам и, понимая, что спать надо, отправился в блиндаж. Рукой в темноте нащупал край нар и пустое место, прислонил винтовку к стене и лёг.
Долго ворочался, хорошо, что с краю, в середине так не покрутишься, и не заметил, как заснул. Сон был хороший, без войны. Только согрелись, только глаза закрыли, только сон одолевать стал, и уже думали, засыпая, что спокойно выспятся до утра, как кто-то хлопнул мокрой занавеской вместо двери. Сон перебило, Иван вскочил, потому что любой посторонний шум может таить в себе опасность. А вошедший крикнул:
– Подъём!
Семён с недоумением подумал: «Неужели немец наступает?»
И все, как ошпаренные, думая, что немцы близко, выскочили на воздух.
Но на немецкой стороне было темно, тихо и мокро, как везде. И ему, и всем стало непонятно, зачем подняли. Но голос взводного всё прояснил:
– Приказано отойти в Красный Перекоп.
И Иван, грешным делом, недовольно подумал: «Не повоевали, а уже отступать».
Но голос взводного разрушил неопределённость:
– Боевое охранение остаётся.
Взводный, чувствуя недоумение людей, произнёс:
– Всем приказано отойти на вторую линию обороны. Начальник обороны нашего южного участка майор Кравченко приказал.
Все недоумевали, чертыхаясь, ругаясь, вылезли из окопов и, хоть считали приказ идиотским, пошли в сторону Красного Перекопа.
Посёлок по прямой близко, но тащиться пришлось через Рогожку по мосту у водозабора. Благо и так не очень далеко.
Запыхтел заполненный до краёв водой из рогожинского колодца, начищенный до золотого блеска самовар. Напившись чаю, накурившись и немного успокоившись, опять легли спать.
Но почему-то часть взвода не полезла в блиндаж, а направилась к крайним домам, где, как понял Иван из разговоров, можно обсушиться и переночевать.
Устраиваться в новом блиндаже пришлось в потёмках. Осенние ночи длинные. Выспались хорошо. Сначала показалось холодновато, но, прижавшись друг к другу, быстро согрелись и заснули.
Утром, поднявшись и напившись чаю с сахаром и хлебом, чему Иван очень удивился, выбрались наружу. И ещё он удивился тому, что все его теперешние сослуживцы местные или почти местные и только он среди них чужак.
На улице темно, октябрь как-никак, и тихо. Иван всё успел: и накуриться от души после чая, и по-малому сходить, так что чувствовал себя если не на отлично, то уж точно на хорошо.
И вдруг с немецкой стороны загрохотало, засверкало, и Рогожинский посёлок на мгновение подсветился разрывами. Потом ещё и ещё. Сколько так продолжалось, неясно. Но стало светать, и взрывы переместились на то место, где на южной окраине Рогожки были окопы рабочего полка. И туда упало посланное немцами. И там, где должен быть рабочий полк, земля вздыбилась, опала и опять вздыбилась.
Сколько раз это повторялось, никто не считал. Только сейчас до всех стало доходить, что останься они в окопах, многие бы сразу полегли, а может, и все.
Грохот был такой, что, даже когда пытались кричать друг другу на ухо, ничего не было слышно. Потом ещё и ещё содрогалась земля, словно немцы все огневые запасы решили истратить здесь и сейчас. Комья земли, повисев в воздухе, шлёпались в лужи.
И вдруг всё затихло. Но это было там, а они здесь, и все живы. И этот грохот, и взрывы не испугали их, а вызывали удивление. Может, сейчас самое время поболтать, чтобы за разговором оттаять, отдышаться от увиденного. Так бы и случилось, но прозвучала команда взводного:
– Бегом в Рогожку!
И они побежали, но побежали опять по мосту: мочить ноги, перелезая через речушку, никто не хотел.
И где-то вдалеке, у кирпичного завода, вдруг затарахтели моторы, как будто сотня тракторов собралась пахать и сеять озимые. В темноте трудно определить, куда полезут танки, но усиливающийся звук моторов говорил о том, что они ползут на Рогожку.
И пока рабочий полк бежал через посёлок к своим окопам, рогожинские петухи, словно подбадривая их, заливались на все голоса.
И тот километр или полтора, что отделяли один посёлок от другого, они не промчались, а пролетели к своим окопам или к тому, что от них осталось. И Степан, похлопывая Ивана по плечу, кричал, радуясь:
– Не зря нас отвели. Не зря. Щас бы и мокрого места не осталось.
Иван не ответил, а только согласно покивал головой. Он не удивился такому, не зря он хвалил командира. Теперь и все поняли, чего стоит их начальник.
Только запрыгнули, только залегли, уже не думая, куда плюхаются – в воду, в грязь, отдышались и стали ждать.
На что надеялся командир 31-й дивизии, давая приказ на наступление? Знал же, знал, что перед ним противотанковые рвы. И приданные ему танки не смогут их преодолеть. Одна надежда, что гражданские ополченцы, увидев танки и услышав грохот их пушек, сами разбегутся. И его дивизии придётся, перебравшись через ров, перепрыгнуть через пустые окопы русских и на окраине посёлка ждать, когда танки смогут преодолеть ров. А уже потом один бросок – и дивизия в Туле. Он так думал.
Танки ползли медленно, словно на ощупь, вслед за ними торопилась немецкая пехота. Впервые Степан и все вместе с ним увидели фашистов. Они спешили цепью, с автоматами наперевес. Эти минуты перед боем, когда всё тело напряжено, а палец на спусковом крючке затекает в ожидании, кажутся часами.
Только Иван, глядя на наступающих, подумал и сказал Степану:
– Главное – отсечь пехоту от танков. Ведь без неё железные коробки – просто куски металла.
Танки, выплёвывая огненные струи, двигались прямо на них. Это было неприятно, и несколько минут страха пришлось пережить всем. Противотанковые ружья хлопали, но достать немецкие танки не могли. Одна машина ползла прямо на полк, на мгновение замирая.
Раздался выстрел, снаряд просвистел и, ударившись о землю, грохнул так, что заложило уши. И с бруствера на присевших и прижавшихся к стенке окопа людей посыпалась земля. Было страшно, ведь каждый, даже маленький, осколок таил в себе хорошо если ранение, а то и смерть.
Немцы наступали на рабочий полк. Теперь все, и Степан, должны их убивать. Скажи ему неделю назад: «Иди и убей человека», он бы обматерил сказавшего. Всё внутри него противилось этому. И только сейчас он понял, что на войне он должен стрелять. Но ведь может случиться и такое, что его убьют, а он не сделает ни одного выстрела. И от этой мысли стало не по себе.
Выглянули, поняли, что танкам через противотанковый ров не перебраться, а значит, он им не страшен. Их задача – не дать пехоте перебраться через ров. Но немцы и сами не рвались вперёд. Спускаться в ров, сидеть там и ждать неизвестно чего – весёлого в этом мало. А пара гранат русских, если разорвутся во рву, не оставят никому шансов выбраться живым.
Пока танки и немцы суетились за противотанковым рвом, не было особенного страха. Это как злая собака за забором: лает, лает, а укусить не может, сначала, может, и испугает, а потом ничего, пусть лает, пусть хоть облается. Так и немцы. Суетились, а через ров перебираться не спешили. Это значит – драться глаза в глаза не всякий выдержит. Тут зубы заскрежещут, мат-перемат, и кровь рекой польётся.
Это перед боем, когда внутри каждого сидящего в окопах сердце без умолку стучит, то ли от волнения, то ли от страха, а палец от напряжения немеет на спусковом крючке, время кажется бесконечным. Долго целился Степан. В грохоте и не услышал выстрела. Винтовка толкнула в плечо. Посмотрел: немец продолжал бежать, как заговорённый, и никакие пули ему не страшны.
Степан опять прицелился, но над головой засвистело, он вжался в бруствер, а земля вздрогнула от взрыва. Несколько раз встряхнул головой, пытаясь из какого-то полутумана вернуться в действительность. Быстро собрался, прицелился в того же, как он считал, немца и нажал на курок. Тот продолжал бежать. Степан выругался и подумал: «Опять промазал».
Но немец вдруг качнулся влево-вправо и упал лицом в грязь.
И ни радости, ни горечи не испытал Степан. Тут же забыл про немца и стал целиться в другого. Но при взгляде на танки на сердце стало тревожно: если они доползут до окопов, что тогда будет и с ним, и с другими. И от этой мысли похолодело всё внутри. Остаётся только одно – бежать. Бежать без оглядки отсюда, от грохота взрывов, от войны.
А танки, лязгая гусеницами, как железными челюстями, ползли не останавливаясь, и в серых промокших насквозь шинелях пехота, боясь отстать, спешила за ними.
Пули, чвакая, вонзались в бруствер. И от этого становилось не по себе. Вспотевшая спина вдруг покрылась ледяным холодом. Ведь, не вожмись он в землю, может, это было бы последнее, что он бы увидел.
Страх отступал медленно, словно не хотел уходить, и поднимать голову и смотреть, откуда стреляют, желания не было.
И сердце Степана опускалось всё ниже и ниже. Оглянулся на Ивана: тот, присев на корточки, менял обойму. Видно, с первого раза с непривычки высадил всю. Потом быстро вскочил, упёршись локтями, прицелился и нажал на курок.
Танки, тарахтя, остановились у рва, полоснули рабочий полк из пулемётов. Пули, поднимая ошмётки грязи и травы, застревали в бруствере. В ответ стучали противотанковые ружья. Но железнобокие чудовища, как ни в чём не бывало, ползают взад-вперёд, будто на параде, изредка бросая в рабочий полк осколочные. Снаряды рвутся, осколки звенят, рассекая воздух, все вжимаются в стенки окопов и ждут. В ответ со злостью по наступающим бьёт «максим». Это не понравилось немецкой пехоте, но делать нечего, залегли и стали ждать, когда танкисты или артиллеристы уберут эту занозу.
И когда весь рабочий полк с облегчением вздохнул, что танки из-за рва их не достанут, а пехота без танков вперёд не полезет, вдруг два танка выползли из низины. Там ров из-за дождей не дорыт.
Разбрызгивая воду, переползли низину и оказались перед окопами. Ополченцы первый раз увидели танки так близко, и страх навалился с такой силой, что руки и ноги стали как ватными. Первым очнулся народ с противотанковыми ружьями, и один танк замер. А их наползает четыре, громыхая гусеницами, полезли на окопы.
Нет, противотанковые ружья не остановили все железные громадины. И три танковых пулемёта ударили по окопам. Теперь никто и ничто не спасёт ополченцев. Если только чудо, но его не случилось.
Ещё один танк замер, но остальные утюжат окопы ополченцев. Из-за танков немецкие автоматчики закидывают окопы гранатами. Гранаты, кувыркаясь в воздухе, летят в окопы.
Степан смотрит на упавшую под ноги гранату, сердце стучит так, словно ему тесно в груди, уже подумал – это конец. И про себя произносит:
– Господи!
Что-то толкает в спину, он нагибается, хватает и, не разгибаясь, выбрасывает гранату из окопа. Другие, глядя на него, делают то же самое.
Гранаты взрываются за танками. Немецким пехотинцам это не то что не понравилось, а сильно их испугало. Взрывы своих же гранат забрали двоих. Остальные, пригнувшись, ждали, когда танки пулемётами выкосят русских. А оставшихся они возьмут в плен или пристрелят, это уж по настроению.
И пулемётные пули вонзились в землю на дне окопа прямо под ногами Степана, брызнув грязью и водой. Всё внутри него похолодело. Пулемёт танка замолчал. Ещё мгновение – пулемётчик заправит другую ленту и будет косить всех без разбора, пока ствол не раскалится или опять не кончится лента.
Иван выкидывает Степана из окопа, выпрыгивает сам, и они бегут, не разбирая дороги. За ними следом – кто успел, как и они, выскочить. Танки утюжат окопы, им не до бегущих.
Как пронеслись через Рогожинский посёлок, как промчались через речку Рогожку и оказались в окопах у Красного Перекопа, никто не понял. Да и что понимать – бежали сломя головы.
И вдруг в Рогожке всё затихло, и эта тишина напугала больше, чем грохот от выстрелов. И подумал Степан, что те, с кем он сегодня оборонялся, погибли. И ему стало казаться, что он такой один трус – бежал. Но нет, из его роты много оказалось здесь. Это немного успокаивает и совесть, и сердце. Отдышавшийся Иван, похлопывая Степана по плечу, говорит ободряюще:
– Живы, и слава богу.
Но страх внутри Степана ещё не вышел совсем, поэтому он стоял, согнувшись, опустив глаза в землю, так, словно он один виноват в этом драпанье. Но Иван, понимая его состояние, сказал успокаивающе:
– Ничего, я в первом бою в сапог со страха нассал. А ты гранату немцам обратно выбросил. Я бы так не смог. Ты когда наклонился, я даже глаза закрыл. Всё, думаю, каюк. Щас как бабахнет. И отправимся мы с тобой к Господу Богу.
Другие, успевшие убежать, с сумрачными лицами собрались вокруг них. Иван успокоил всех, а потом сказал с серьёзным видом:
– Надо оборону строить, а то немец прочухается и через нас в Тулу полезет.
– Полезет?
– Как пить дать, полезет. И к бабке не ходи, – утвердительно произнёс Иван.
И Степан, указав пальцем в сторону общежития механического института, произнёс:
– Вон начштаба Бенцель сюда бежит. Он по-военному грамотный, пусть и распорядится.
Все закивали, соглашаясь с ним.
Подбежал запыхавшийся лейтенант Бенцель, оглядел набившийся в окопы рабочий полк и, отдышавшись, сказал:
– Ваша задача, когда немец полезет, пехоту от танков отсечь. А без пехоты танк – железная коробка, и против гранаты и против противотанкового ружья он бессилен. У вас за спиной зенитчики.
Потом, слегка задумавшись, продолжил:
– Лейтенант Вольнянский вчера со своим взводом подбил тринадцать танков. Так что наша победа в ваших руках.
Все поняли и одобрительно закивали головами, а лейтенант Бенцель, проходя вдоль линии окопов, командовал:
– Здесь пулемёт, там противотанковое ружьё.
И все послушно выполняли его указания, понимая, что человек знает, как лучше построить оборону. А он, ещё раз пройдя вдоль окопов и решив, что больше ничего поправлять не стоит, пошёл в штаб.
Немцы заняли их окопы и дома Рогожинского посёлка. Нет, они сразу не бросятся на Красный Перекоп, на Тулу. Отдышатся, соберутся с силами и полезут. И казалось, уже нет ничего такого, что могло бы их остановить. И танки, как тараканы на сахар, залезли в Рогожку, чтоб оттуда двинуться на Тулу. Речушка между ними и городом небольшая, перелезут – и всё. И никто и ничто их не удержит. Теперь их задача – перетащить пушки и дождаться снабженцев с бензином и снарядами.