С 3 часов 15 минут 22 июня тянется это сумасшествие, и будет ли этому конец… Когда началось, думали – недели три, и никак не больше, а уже прошло почти четыре с половиной месяца. Дни и ночи – вперёд, только вперёд, а сколько жизней стоило это «вперёд». Дивизии истёрлись, люди поизносились, но какая-то верхняя сила толкала и толкала их вперёд.
И проклятый русский пулемёт ударил с фланга. И пока сообразили, что и откуда, полвзвода осталось лежать в грязи под дождём. Не крики раненых рвали душу, а недвижимость убитых угнетала. И как любил повторять взводный:
– Хочешь остаться живым – рыло в землю и гляди в оба.
Иоахим так и поступил, распластавшись на земле. Пули, как смертоносные птички, посвистывая, пролетели над ним. Видно, Бог услышал его молитвы и оставил живым. Но долго лежать не пришлось. Взводный, оторвав от земли перепачканное грязью лицо, махая рукой в сторону Тулы, нервно закричал:
– Вперёд, вперёд.
Все подскочили и бросились догонять уползающие танки.
Никто не ждал такой горячей встречи. Ни самое верхнее командование, ни командование пониже, а уж тем более они, бегущие за ещё живыми коптящими танками.
Но приказа отступать не последовало, а значит, загоняя страх как можно глубже, бежать, бежать вперёд.
Русские называют это место Косая гора. А сколько крови пролито за этот бугорок, никто не сосчитал.
Нет, они не наступали, они ползли, думая про себя: «Ещё чуть-чуть, и будем в Туле».
Но этого не случилось. Да, они взяли Косую гору и должны были радоваться, но не радовались. Слишком много народу полегло здесь. И первые могилы с крестами словно притягивали к себе другие. Крестов становилось всё больше.
Отступили. Понурые вернулись на исходную. В душе пусто и гадко, а всё оттого, что надежды рухнули, они не вошли в город.
После боя спрятались под дырявый навес кирпичного завода, это лучше, чем на улице под дождём. Все смотрят в одну точку и ждут, когда напряжение сегодняшнего утра спадёт.
Потом начинают курить одну за одной, чтобы хоть как-то очнуться, оторваться от увиденного, отдышаться, пообедать, к чему-нибудь привалиться спиной, закрыть глаза и провалиться в кровавые тартарары, под названием «сон о войне».
Все в роте думали, что одной кровавой атаки на сегодня хватит. Но прибежал комроты с перекошенным лицом и, глядя на поредевшие ряды, сказал, как будто выдавливал из себя застрявшие слова:
– Приказано наступать.
Все подскочили, никто недовольно не буркнул, молча стояли, опустив полные тоски глаза в землю. Всем давно всё равно. Все слишком измучены, измотаны. Каждодневные бои превратили всех в чугунных истуканов. И в чугунных головах нет мыслей, нет воспоминаний, только подчинение приказам. Командуют «Вперёд!», и все, как заводные игрушки, идут вперёд. Хорошо бы отдышаться, отдохнуть, но, когда солдат ничем не занят, в его голове появляются мысли. Ротный часто повторяет, глядя на своих подчинённых:
– Солдат не должен думать, а только исполнять. Исполнять.
Говорят, что ему светит повышение, когда возьмём Тулу.
Не только ты, Иоахим Венцель, а и вся рота думает про себя: «Хорошо бы он ушёл на повышение, может, другой не будет рявкать на нас, как на паршивых тупоголовых баранов».
Первая мысль в твоей голове, Иоахим, вызывала другую: «Зачем мне всё это?»
Но никто не знает ответа на твой вопрос.
Танки с громким треском заводятся, громко тарахтят, наполняя воздух запахом бензина. Конечно, надо прогреть двигатель, чтобы дольше служил. Только неизвестно, сколько танков доползёт до Тулы. А может случиться и такое, что скоро вернутся назад, но не все.
Утром четырнадцать штук, получив по порции металла в свои железные потроха, остались стоять там, где стоят и теперь. Их закопчённые бока и недвижимость не несут воодушевления, а только страх.
Взводный суетится, его голос перекрывает тарахтение танков:
– Строимся, строимся.
Все нехотя поднимаются, жадно делая последние затяжки, бросают окурки и неспешно двигаются, чтобы стать в строй.
Танки с высунувшимися из верхних люков танкистами катятся в сторону Тулы. Рота строем идёт следом. Каждый старается не смотреть на соседа, может, через полчаса он будет лежать в грязи, а его лицо стоять перед твоими глазами, и будешь ловить себя на мысли, что его уже нет. Когда шли строем за танками, никто не знал, что обречён. И когда первый упал, никто не бросился ему на помощь. И следующему тоже. Смотреть на бездыханного, падающего лицом в грязь, выше всяких сил.
Отступили. Взводный убежал к ротному, вернулся и сказал, что наступать в этом месте не будем. Но не сказал, что будем в другом. Это понятно и без его слов.
Одна надежда, что в другом месте будет легче и не так кроваво, как на этой проклятой и обильно политой кровью солдат вермахта Косой горе.
Взять Тулу с ходу не получилось, а значит, придётся прогрызать оборону русских. Тебе, Иоахим Венцель, и таким же, как ты. И это расстроило тебя. Ты – солдат вермахта и теперь в октябре прекрасно понимаешь, что если русские сразу не убежали, то будут стоять крепко. И может так случиться, что никогда ты, Иоахим Венцель, не войдёшь в Тулу. Ты отгоняешь эту мысль от себя, но червяк сомнения копошится в тебе и не даёт спокойно спать.
Первая неудача, конечно же, не обрадовала ни Гудериана, ни фон Бока. Что докладывать в Берлин, ясней ясного: Тулу не взяли. И там будут хмыкать носом, как бы говоря:
– Ну что ж вы, воевать разучились?
Но ответить, то есть возразить Берлину, было нечем. Тула устояла, а должна пасть. Но почему-то не пала. Почему?
Ладно, день ещё только начался. Время до темноты ещё есть. Но у командира дивизии нет радужного оптимизма. Он сегодня потерял много, слишком много: и людей, и танков. Всё можно заменить. Но где взять?
На этот вопрос нет ответа. И когда будет, никто не знает. Германия выдохлась. Людей забирают с производства на фронт, а кто будет делать танки, никто не думает. А надо бы задуматься, что это только первый год войны. Никто не верит, что будет второй. Ни в Берлине, ни на передовой. Никто. Все и там и там живут одной мыслью:
– Зима! Рождество! Новый год! Победа! Дом!
Сегодня всю ночь тебя, Иоахим Венцель, грызли вши, не давая заснуть. Как можно размножаться и жрать в такую мерзкую погоду?! Нет, в России всё не так. Может, это особые морозоустойчивые, покрытые мехом, вши? Летом они вели себя тихо. Или почти тихо. Теперь, наверное, они хотят напиться крови, чтобы провалиться, как русские медведи, в зимнюю спячку и пробудиться весной.
Но это ещё не конец дня, и для появления тётушки смерти времени более чем достаточно. Может, тебя, Иоахим Венцель, она сегодня заберёт к себе. Там тебе будет всё равно, взяли Тулу или нет.
Три раза ты бегал вперёд по этой чёртовой грязи и три раза возвращался обратно. Но, видно, Бог милостив, и ты дожил до ужина, Иоахим Венцель. Но еда не радует тебя. И чему радоваться, наглядевшись на убитых, можно ли оставаться хотя бы спокойным?!
Будет ли Бог милостив к тебе и завтра? Ох, как не хочется тебе, Иоахим Венцель, кто бы знал, встречаться с тётушкой смертью.
На войне она с каждым днём всё ненасытней и ненасытней. Сколько же должно погибнуть, чтобы она хоть на неделю ушла на покой.
Что сейчас – ночь или вечер? Неважно, а важно, что есть приказ наступать.
Сигареты в темноте тлеют красными огоньками. Ни лиц, ни силуэтов не видно, только красные точки. Если бы не дыхание, могло показаться, что никого нет. А это большая головешка, дотлевая, мерцает красными огоньками.
Голос взводного выводит всех из оцепенения:
– Наступаем!
Последняя затяжка кажется самой сладкой. Огоньки опадают на землю и дотлевают под ногами. Вот последний гаснет, и темнота окружает со всех сторон.
Танки тарахтят и уползают вперёд. Надо спешить за ними. Но одно дело идти по дороге, совсем другое – по изрытому воронками полю. Кто-то в темноте проваливается одной ногой в полную воды воронку, падает и, чертыхаясь, поднимается. Вода хлюпает в его сапоге, и это слышно всем. Он быстро выбегает из строя, снимает сапог, выливает воду, надевает и бежит на своё место.
О чём ты думаешь, Иоахим Венцель, о том, что ночью русские не ждут ни тебя, ни других? Есть надежда, что к утру будешь отдыхать в городе. Наверное, так же думали и те, кто послал тебя в эту атаку.
Иоахим и наступающие с ним давно перешли ту черту, от которой днём отступили. Даже в темноте видны силуэты сгоревших танков. Тихо, если можно так сказать, только стрёкот ползущих впереди танков нарушал безмолвие, и свет их фар высвечивал мокрую поблёскивающую траву.
Темнота и тишина на стороне русских настораживали.
«Может, они там затаились и ждут», – думал Иоахим Венцель и оказался прав.
И в одно мгновение темнота засверкала красно-синими огоньками пулемётов, хлопками и вспышками орудий. И всё это вонзилось в землю, в танки, в наступавших. Кто-то вскрикнул и затих, другой крик разрывал душу и сердце. Но грохот танковых орудий перекрывал все звуки. Куда они стреляют, что они видят в темноте? Наверное, видят, раз стреляют.
Танки продолжают ползти. Вдруг пламя вырвалось из чёрного силуэта, осветило всё вокруг и устремилось вверх. Этот неожиданный костёр принёс только горечь, а следующий тем более.
Хорошо, у русских нет миномётов, а то бы они задали перцу. Когда снаряд, не попав в танк, проносится над головой, страх охватывает всё тело. На секунду замираешь, осознав, что здорово повезло и остался жив; выдыхаешь, бежишь следом.
Если бы свет фар погас и русские не стреляли, то в темноте было бы не разобрать, куда бежать. Тула на фоне неба нависала чёрной громадой. И до этой черноты надо добраться.
Неужели этот проклятый день никогда не кончится, или все должны сложить здесь головы, чтобы верхнее начальство потухшими голосами доложило на самый верх:
– Тулу взять не удалось!
Все бегут, все наступают, и верхнее начальство думает, что мы непременно возьмём город. Понимают ли они, что четвёртая атака в темноте вряд ли получится? Но их мысли совсем другого плана. Это уже не война, а соревнование высоких начальников, чтобы браво отчитаться, что приказ выполнен. А как и какой ценой, это уже другое. Погибшие не имеют права голоса, а живые молчат в надежде, что останутся живы.
Иоахим Венцель взмолился:
– Когда же всё это кончится?!
И Бог услышал его молитвы, взводный машет руками, показывая в сторону Рогожинского посёлка, словно хочет сказать: отступаем.
И злость, и радость смешались вместе. Злость оттого, что наступление провалилось, а радость оттого, что успеют отступить, поесть и выспаться хоть под крышей.
Теперь главное – быстро убраться отсюда, пока русские не осыпали посланниками тётушки смерти.
Под крышей навеса при свете карманного фонарика раздали ужин. Еда так себе, по вкусу вроде суп. Но это скорее жижа, в которой почти ничего нет, и, сколько ни стучи ложкой по стенкам котелка, найти мясо не удаётся. Один малюсенький хлебец делят на четверых, кусочек сыра, чашка суррогатного желудёвого кофе. Все ворчат, с такой еды не разбегаешься. Сколько это ещё продлится? Ложки отгремели, ударяясь о стенки быстро опустевших котелков, настроения не было.
Если бы сейчас сидели в Туле, было бы совсем по-другому. Но они здесь, а город там. Завтра всё может повториться. И каждый про себя думал: «Почему не взяли город? Почему?»
Но никто не знал ответа на этот, казалось бы, простой вопрос: ни те, кто ими командовал, ни они сами.
Иоахиму стало легче. Хорошо, что давно ночь и можно забыться, свернувшись калачиком и прижавшись друг к другу, – так теплее, забыться сном. Сушиться негде. За ночь шинель обвянет, но не настолько, чтобы утром почувствовать тепло. И он на ощупь ложится на какие-то доски и прижимается к соседу. Скорей бы согреться и заснуть, но не получается. Встаёт, курит и опять ложится, долго переворачивается с одного бока на другой, пока не засыпает.
Утром опять дождь. Все надеются, что скоро будут в Туле. Там отдохнут, обсушатся и лягут спать возле натопленной русской печки. Душ – несбыточная мечта, чтобы обжигающие горячие капли, с силой ударяя в голову, в плечи, в спину, согревали всё тело. Это мысли, а вместо душа – холодный дождь, который барабанит по жестяной крыше, не давая забыть о себе.
Можно, наслаждаясь каждой затяжкой, спокойно покурить и ждать завтрак. На лицах ни одной улыбки, радоваться пока что нечему.
После завтрака роту построили, и ротный бодрым голосом объявил, что теперь ты, Иоахим Венцель, – старший стрелок. Но это тебя не радует. Лучше б отпуск на пару недель, домой, в милый сердцу Лукенвальде, к маминому наваристому супу и душистым пирожкам с малиновой начинкой и горячему душу. Дома в своей комнате можно лечь на кровать, смотреть в окно на раскидистую грушу и ничего не бояться.
Ротный командует так, словно рычит:
– Вольно.
И уходит. Все бросились поздравлять Иоахима. Он стоит как истукан, и улыбается. И все, глядя на него, думают, что он радуется назначению. Даже если его назначат лейтенантом, капитаном, он не обрадуется. Радоваться надо уметь, а он разучился за прошедший месяц. Может, возьми они Тулу, он бы точно обрадовался. Но Тула не взята. И эта мысль угнетает не только его, но и весь взвод.
Рогожка, а правильнее Рогожинский посёлок, с торчащей церковью, опоясанный противотанковым рвом и засевшим за ним в окопах рабочим полком, казался неприступной крепостью после того, как вчерашнее наступление по Орловскому шоссе, а правильнее сказать два наскока, провалилось.
Немецкие танкисты, пехота и их высокое начальство думали, что на следующий день с ходу возьмут Тулу. Но утром четырнадцать дымящих танков на Орловском шоссе после двух безуспешных атак быстро протрезвили высоких начальников.
И Гудериан, и его штаб поняли, что если так будет продолжаться, то Тула выжмет из его дивизий все соки. И надо что-то делать. А что можно делать – только наступать.
Думать некогда, в Берлине ждут результат. Вот и повернули вправо. Взять посёлок, переползти за речушку – и всё. Проскочить пустырь между посёлком и окраиной – и Тула падёт.
Если бы противотанковый ров начали копать раньше, а не как всегда, на охоту ехать – собак кормить. Рогожка – речушка невеликая, но от долгих дождей вспучилась, вот там, в низине, ров и не докопали.
И пока немецкие танки двигались вдоль рва, не было в них ничего страшного, а пехота не спешила под пулемётные пули в эту, в их понимании, деревню.
Но танки упёрлись в противотанковый ров, а без танков пехота не успела добежать и до рва. Пулемёт русских огрызнулся огнём. Но и этого хватило троим. Двое от нестерпимой боли, катаясь по мокрой траве, хрипят на два надрывных голоса:
– Санитар, санитар…
Третий, раскинув руки, словно хочет обнять землю, никого не зовёт. Отозвался…
Ты, Иоахим Венцель, успел прижаться к земле и предназначенные тебе пули улетели куда-то вдаль. Там они не страшны. На излёте их, кажется, можно ловить руками, как сонных мух.
Все лежат, смотрят друг на друга и спрашивают:
– Почему молчит артиллерия?
Корректировщики огня разводят руками. Связи нет. Телефонный кабель перебит осколком.
Связисты, их двое, торопливо ползут друг за другом. Вдруг взрыв, один дёргает плечами, стряхивая упавшую на спину землю, оглядывается и продолжает ползти, другой хрипит, и кровь из иссечённой осколками шинели течёт на жухлую мокрую траву. Ещё какое-то время он шевелится и замирает.
Все оглядываются, ждут и думают: «Доберётся ли связист до своих, или его постигнет участь напарника?»
Ожидание затянулось, сидят и гадают, добрался связист или нет.
Артиллерия даёт о себе знать. Значит, связист восстановил линию. Кажется, вся земля там взлетела вверх. Летом бы пыль стояла столбом, но мокрая земля шлёпнулась назад. Там, где стоит пулемёт, не должно остаться живого места.
Пулемёт русских замолчал, все облегчённо вздыхают. Теперь можно бежать. До рва метров сто, но это сто метров открытого пространства. Все вскакивают и бегут.
Пулемёт проснулся, двое падают лицом в грязь. К ним подползают, переворачивают на спину. Есть надежда, что они живы. Их руки и лица ещё тёплые. Только глаза подёрнулись пеленой смерти.
Иоахим успевает добежать и свалиться в противотанковый ров, а вслед за ним, скользя спинами по мокрой глине, остатки взвода сползают в ров. Можно отдышаться, припав спиной к наклонным глинистым стенам.
Где-то наверху рокочут танки, это успокаивает. Все курят, стараясь не касаться губ испачканными глиной пальцами. Пули свистят надо рвом. Здесь, на дне, они не страшны. Но если случайно залетит снаряд или мина, это будет конец всем или почти всем.
Как же на душе тоскливо, Иоахим Венцель. Хорошо бы твой земляк отвёз тебя, раненного, в госпиталь, но может случиться так, что тебя закопают в эту пропитанную дождями землю. Кто-то прочитает над тобой молитву, и все тут же забудут про тебя. Так надо.
Если вспоминать всех погибших, можно сойти с ума. А берёзовые кресты, выстроившиеся в ряды за осенние месяцы, кажется, не имеют ни конца ни начала.
Когда началась война, их было много – весёлых и жизнерадостных молодых людей в их роте. Но почти каждый день приходила тётушка смерть, забирала кого-нибудь к себе.
И чем ближе они продвигались к Москве, тем длиннее становился список неживых. Прибывшее безусое пополнение рвётся в бой, но через неделю почти все геройчики похоронены, а те, что чудом остались живы, уже не бегут ловить грудью пули, а при всяком грохоте приседают, где надо и не надо. Иоахим смеётся, глядя на них:
– Война выучит любого, если останется жив.
Все старички роты согласно кивают головами. Они давно прошли эту науку и поэтому пока живы.